В субботу, через неделю после рождения правнучки и в канун двадцать первого воскресенья после праздника святого духа, Алоизия Кристова обратилась мыслью к Зеленой Мисе. Дела свои у волчиндольского Габджи она закончила. Все удалось ей хорошо, да и жена внука, Кристина, через неделю после родов совсем поднялась с постели, вполне готовая для работы по дому. Убедившись, что в домике с красно-голубой каймой обойдутся и без ее помощи, старушка сначала всплакнула немного, потом простилась с молодыми. Наполнив корзину виноградом и яблоками, отправилась она наводить порядок в доме зеленомисского Габджи.

Идет-бредет прабабушка. Минует Вербняки и Лужки. Шагает задами через Капустники и Конопляники — прямо к себе на гумно. У амбара встречает ее собачонка: прыгает, визжит от радости. Прабабушка погладила ее по длинноухой голове. За амбаром — только отворила плетеную калитку во двор — кинулись к ней гуси с курами: загоготали, закудахтали. Молодые гусыни вытянули шеи, заглядывают в ведро, что несет прабабушка, клюют сложенный в ведре платок: любопытно им, что под платком? И свиньи в хлеве почуяли, кто идет, — зашевелились, лениво похрюкивая. Из конюшни донеслось ржание коней и коровье мычание, звякнули цепочки, глухо стукнули копыта о деревянный настил.

Но прабабушке некогда заниматься скотиною. Ей интересно знать, что поделывают люди. Их она нашла в просторной кухне, полной чада и молитв. Полдень: обед готов и молитва к ангелу господню заканчивается. Зять и дочь стоят посередине кухни, кое-как сложив ладони, устремив взоры на святые образа. На самом дне их основательной молитвы перекатываются мысли о прабабушке. Из чисто крестьянских побуждений уговаривают они господа бога, что тот сделает доброе дело, если как можно скорее вернет неразумную старуху из Волчиндола в Зеленую Мису, а то еще этой подгайской оборванке Кристине удастся навсегда привязать к своим соплякам прабабку… вместе с ее пятью ютрами[12] пахотной земли! Микулаш с Филипом стоят на коленях возле шкафчика, отколупывая от него грязно-желтую краску. Это их обычное занятие во время молитвы. Иозефка преклонила колени у кровати, в которой сызмала спит вместе с бабушкой-прабабушкой, и, уткнув лицо в ладони, положенные на туго набитые перины, жесткие от душной сырости, мечтает о ярмарке, которая будет в Сливнице в день святых Симона и Иуды. Молитва в доме Габджей сплетена из грубых и нежных, низких и высоких, медвежьих и кошачьих голосов. Она оставляет глубокое впечатление. Эта молитва — бурная, как воды Паршивой речки в весенний паводок. Ее, без всякого сомнения, можно считать достаточной компенсацией за все те дары, что варятся на плите.

Филип вскочил первый, не сотворив крестного знамения, вскочил в тот самый момент, когда руки остальных молящихся только начали подниматься ко лбам, и радостно крикнул:

— Ой, бабушка пришли!

Вместо креста, которым старые Габджи обычно очень истово осеняли себя, получилось какое-то небрежное махание, как если бы они лениво отгоняли мух. Дети и вовсе не перекрестились.

— Наконец-то, дитя божие! А то мы уже думали — вас там волки съели! — встретила старушку дочь.

— Ты бы лучше, Вероника, перекрестилась как следует! — вернула ей с процентами бабушка.

Весело щурясь на детей и внуков, она пошла к столу.

Дети и внуки довольны: молодежь — оттого, что бабушка снова дома; старики — оттого, что их сокрушенная молитва возымела столь скорое действие и возвратила им владелицу полей на обоих Подолках и в Долинках. Какое облегчение для всех!

Бабушка поставила корзину на стол, на свободное место между тарелками и ложками. Иозефка развязала узелок, Микулаш и Филип запустили руки в корзину и нащупали виноград. Вытащили каждый по кисти муската, покрытого крупными пятнами, — он уже начал перезревать. Глаза обоих парней удивленно раскрылись:

— Уй-юй!

— Вот это да!

Удивляются. С сочным причмокиванием взялись они за виноград.

Иозефка выбрала в корзине яблоко с красными полосками и надкусила крепкими зубами. Набив полный рот кисловатой яблочной мякотью, спросила:

— Бабушка, а хорошенький ребеночек родился у волчиндольских? И на кого похож: на Кристину или на Урбана?

— Сама увидишь, как понесешь крестить, внученька!

Вероника, наливавшая у плиты фасолевый суп в миску, закусила губу. Михал отошел к окну, сердито уставился на колодец во дворе. Иозефка чуть не поперхнулась… Бабушка сразу поняла, в чем дело: для хозяйки с хозяином разговоры о ребеночке так же, или почти так же неприятны, как и события, происшедшие три года назад и связанные с появлением на свет ее маленького правнука Марека.

— Мы с Филипом, как узнали, что Кристина купила дочку, хотели сбегать в Волчиндол, да маменька нас обоих поколотили.

Вероника поднесла к столу миску с горячей похлебкой, подождала, пока убрали корзину с фруктами, поставила миску на середину. И только когда хозяин и дети рассаживались по лавкам, сердито прошипела Иозефке:

— И еще поколочу!

Бабушка уже собиралась было сесть, но при этих словах отошла к плите, где были лавка со столиком, а возле них железный бачок с запаренной картошкой для свиней, крикнула гневно:

— Мне сюда подайте!

Хозяин надулся, покраснел, правой рукой повелительно указал на пустое место бабушки за столом:

— Вот ваше место!

Бабушка не ответила. У всех пропал аппетит. Общее напряжение подействовало и на Микулаша — он уже может себе кое-что позволить, особенно при бабушке.

— Чего боишься, Иозефка? — обратился он к сестре. — Пусть поколотят, зато я тебя на наших жеребцах знаешь как прокачу! Словно графиня поедешь!

Габджа так и дернулся — еле удержался, чтоб не стукнуть сына.

— Ошибаешься, Микулашко! Никого ты на жеребцах не прокатишь! Для таких господ хватит и коров, что Филип запряжет. От этого крещенье не слабее будет. И — довольно!

Дерзость сына тяжелым камнем давит, гнетет его сердце.

— И не стыдно тебе, Мишо! — вмешалась бабушка из своего угла.

— Чего стыдно-то? — обернулся к ней Габджа. — Кабы этот бродяга со своей, черт ее возьми, дома остался — было б ему крещение на жеребцах. Сам бы подкатил Иозефку к паперти, хоть до костела и рукой подать…

Все еще могло окончиться мирно, не будь Вероники. Налив тарелку, она со злобным видом поставила ее перед матерью.

— Можешь сама есть! — оскорбленно воскликнула бабушка и встала.

Все как-то сжались, ожидая ссоры. Мать и дочь глядят друг на друга, и взгляды их остры, как отточенные ножи.

— Гостинцев снесла бы ей!

— Ха! Еще чего! Потаскухе-то?

— Та-а-ак… — Бабушка перевела дух.

— Так! Мало им было одного ублюдка, второго захотели?

Бабушка сбросила крышку со свиного бачка и, зачерпнув полную горсть горячей картошки, с размаху влепила дочери прямо в глаз.

Вероника взвыла. Закрыв руками залепленные глаза, шатаясь, побрела через кухню. Михал вышел из-за стола, обнял жену, повел в верхнюю горницу. В дверях обернулся.

— Так и знайте: не будет ни Иозефки, ни жеребцов!

— А ты знай вот что: и Иозефка будет, и жеребцы! — парировала бабушка.

Потом, когда родители заперлись в своей горнице, бабушка подсела к молодежи за стол. Микулаш рассмеялся. И Филип улыбнулся. Одна Иозефка еще напугана.

— Не смейтесь, мальчики, — сказала бабушка, — в этом доме какой уж смех!

— Один только грех! — подхватил Микулаш.

Бабушка, прихлебывая суп, с довольным видом принялась рассуждать:

— Мы с Иозефкой напечем пирогов, гуся зарежем. А ваше дело — позаботиться, чтоб к столу были локши с творогом…

В то воскресенье габджовская молодежь выказывала необычайную набожность. Побывали на ранней мессе, теперь собрались к поздней… Первой из дому вышла нарядная Иозефка во всей красе и силе своих восемнадцати лет. На ней надето целое состояние, переливающееся яркими красками, тонкой узорной вышивкой. Через костел проплыла павою. Вон она уже около скамей на женской половине! Старый Грмболец, зеленомисский причетник, так и пялит на нее глаза с хоров, в молитве даже сбивается. А на хоры уже взобрались Микулаш и Филип. Совсем легли животами на кирпичный барьер — вот-вот свалятся вниз на скамьи! Оба до неприличия веселы, вертятся, толкают друг друга.

Тем временем костел наполнился народом. Приплелся и органист, пьяный в стельку. Молодые мужики и парни на хорах скалят зубы: знают — органист все равно сыграет превосходно. В заднюю дверь входит Михал Габджа. Идет, высоко держа свою давно поседевшую голову. Подойдя к своей скамье, озирается — все ли в порядке. Видит, Иозефка стоит возле скамей женской половины. Тогда Михал осторожно поднимает голову и наталкивается взглядом на широкие улыбки сыновей, влезших на хоры. Все дети на глазах — значит, беспокоиться нечего.

Из ризницы раздается звон колокольчика. И в ту же минуту зеленомисский органист начинает славную свою работу. Торжественно и величаво загремел орган. И зеленомисский люд, вместе с волчиндольским набившийся в храм так плотно, что яблоку негде упасть, с готовностью подхватил мелодию: стоящие сзади — глухо, передние — ясными голосами, но все вместе получается красиво и приятно на слух:

Когда пели последнюю строфу, на кафедре появилась тучная фигура настоятеля. Пение утихло, и после краткой молитвы настоятель принялся читать то место Евангелия, где говорится о долгах. Читает он, как и каждый год, громко, с расстановкой, поглядывая на скамьи богачей, среди которых восседает и Габджа: эти слова божьи тесно связаны с получением приходских доходов. Соответственный оттенок ложится и на всю проповедь, бесконечно длинную, напичканную примерами и притчами о должниках и заимодавцах. Для тех, кому не осталось места на скамьях, проповедь настоятеля — истинное мучение. Кто может на что-нибудь опереться — на хоры, на орган или на стены в костельном нефе, на спинки скамей, — тому еще ничего. Дети, набившиеся в передней части костела, почти все опустились на колени, совсем уселись на пятки. Они неспокойны, егозят без конца. Напрасно молодой учитель делает строгие глаза или даже дергает их за волосы, за уши. Героичнее всех держатся девушки: стоят прямо, как елочки. Случается, какой-нибудь из них сделается дурно, особенно в летние жары, но она скорей упадет, чем шелохнется. Не то Иозефка. С той минуты, как Филипа на хорах охватил дурацкий приступ кашля, она принялась теребить свой нос и теребила его до тех пор, пока не потекла струйка крови, — это повод склонить голову и пройти мимо детишек к ризнице. Женщины перешепнулись:

— У нее кровь из носу течет — ну и здорова!

Уже на пороге ризницы девушка не удержалась, метнула искоса взгляд в глубь храма. Нет, она не ошиблась, она хорошо расслышала кашель Филипа: братья скрылись с хоров! А к скамьям продирается Вероника Габджова. Маменька! Иозефка, довольная, входит в ризницу. Костельный служка подбежал к ней, но она, покачав головой, приложила палец к губам:

— Мы придем с ребеночком к концу мессы!

Вероника Габджова явилась в костел в середине проповеди. Живет в сотне шагов отсюда, могла бы и раньше подняться. Вероника — широкая, как колода, и сильная, как буйвол. Не будь этого — вряд ли протолкалась бы через толпу бедняков и через мужскую половину к своей скамье. Работает локтями и плечами, наступает мужикам на ноги, ворчит… Не удивительно, что там, где и яблоку негде упасть, Вероника проходит свободно. Она только сопит, как ведьма. У своей скамьи стала как вкопанная — ее место занято! Подбоченилась Вероника, голову с глазом, повязанным белым платочком, подняла сначала к настоятелю, но тот притворился, что не видит ее; тогда она приступила к преодолению последней преграды: схватила непрошеную гостью за плечо, стащила со скамьи… и с торжествующим видом уселась. Так плюхнулась, что скамья затрещала. Шумно перевела дух. Никто не удивился, не подосадовал.

В половине двенадцатого настоятель закончил проповедь, и началась месса. Зеленомисский органист с помощью голосов верующих наполнил костел чем-то неизъяснимо прекрасным и благородным. Он страшный пьяница, этот органист, но бога хвалить умеет лучше десятерых трезвых. Он так обучил людей петь, что слушать мессу в зеленомисском костеле просто наслаждение. Не один горожанин приезжал послушать не слыханную еще красоту. Когда органист играет — он не видит и не слышит ничего, а в особо чувствительных местах у него даже слезы на глаза наворачиваются. Артист! И молодежь на хорах счастлива, что может петь под его музыку. Органист переходит от одной мелодии к другой, он никогда не довольствуется одной песней. И самое прекрасное у него — именно эти переходы. Вместе с настоятелем, у которого приятный, только чуть сладковатый голос, органист создает нечто, что можно назвать произведением искусства. И насколько в Зеленой Мисе ненавидят пропойную жизнь органиста и проповеди настоятеля, настолько же любят их мессы.

Вот и сегодня, в двадцать первое воскресенье после духова дня, оба состязаются в своем прекрасном труде. И хотя октябрь уже близится к концу, солнечные лучи потоком льются через цветные витражи; на окнах южной стены костела изображены четверо из восьми зеленомисских угодников: Флориан, Мартин, Венделин и Цецилия. Они так и светятся, кичась перед своими собратьями на противоположных окнах. А там, всегда в холодке, стоят: Михаил-архангел, Барбора, Рохус и Ян из Непомук.

Костельный служка громко и долго звонит в колокольчик, призывая к причастию, и тогда Вероника поднимается со скамьи и идет к алтарю. Вышагивает она важно и чинно, склонив голову. За ней никто не следует, — не в обычае людей причащаться во время поздней мессы. Но Вероника пренебрегает обычаями. А органист даже рад, что может еще раз показать свое искусство в полном блеске. Звуки органа и человеческих голосов гулко отозвались под сводами храма:

Причастившись, Вероника на минутку преклонила у алтаря колени, бия себя в грудь. Потом лениво встала и медленно обернулась. И еще того медленнее пошла к своему месту. Голову она несет высоко — выше всех грехов и скверн мирских. Здоровый глаз ее прищурен и выражает полупрезрительное снисхождение к людям, мимо которых она проходит. Если б можно было — воскликнула бы громко: «Смотрите на меня, грешники, погрязшие в скверне!»

Но и к этим повадкам Вероники давно уже притерпелась Зеленая Миса. Они столь же неотделимы от костела, как настоятель от алтаря или органист от органа.

Когда настоятель провозгласил своим красивым голосом: «Ite missa est»[13], а органист еще более красиво проиграл «Deo gratias»[14], когда они проделали все, что полагается, и священник в сопровождении причта удалился в ризницу, — а надо сказать, что месса затянулась далеко за полдень, — и когда народ уже собрался было выходить из храма, у алтаря появилась маленькая группа: Иозефка с младенцем, повитуха и Микулаш. Они направились к купели. И народ остался на местах. Шепот пошел по рядам. Все заулыбались. Из ризницы вышел настоятель с причетчиком, и обряд крещения начался.

Михал Габджа не стал дожидаться конца и протолкался через толпу мужчин и бедняков — к двери. Зато Вероника, которая сидит в самой середине церкви, переживает адскую муку. Губы ее шевелятся, глаз мечет искры. Стиснула зубы, но и это не помогло, — тогда поспешно стала выбираться вон. Скорее вон! Ах, как бы она сейчас отвела душу, не будь она в храме божием! Она испытывает унижение. Видит злорадные взгляды односельчан… Вероника готова лопнуть от ярости, гнев ослепляет ее. Только на паперти пришло к ней облегчение, и из ее здорового глаза выкатились первые слезинки…

Вскоре из дверей ризницы вышла молодая крестная мать с маленькой Магдаленой. На дороге их ожидает коляска, запряженная вороными жеребцами. На козлах сидит Филип. Первым в коляску шагнул Микулаш, разобрал вожжи. За ним взмостилась повитуха; удобно уселась на заднем сиденье и приняла от Иозефки ее крестницу — Магдалену Габджову. Иозефка обошла коляску и села с другой стороны. Взяв на колени новую христианку, она приоткрыла уголок одеяльца и вместе с повитухой склонилась над девочкой. Самая юная из обитательниц Волчиндола спокойно спала. Микулаш, ее двадцатидвухлетний дядя, еще юношески тонкий телом, оглянулся — хорошо ли уселись женщины с ребенком — и шепнул Филипу:

— Покатим, как графы!

Кони пошли неторопливой рысью, перебирая ногами, как парни в пляске. На них — легкая сбруя, и ленты вплетены в гривы. На шорах подрагивают букетики розовых хризантем. И коляска вся украшена гирляндами из виноградных листьев, желтых и красных, и целым ворохом розовых лент.

Они обгоняют возвращающихся из костела. Зеленомисские женщины окликают их:

— Какую святую везете?

— Магдалену! — отвечает шестнадцатилетний Филип.

Он раскраснелся от радости, что и ему довелось участвовать в бунте против родительской власти.

У статуи святого Флориана коляска свернула на дорогу в Волчиндол. Тут только оценил паренек всю мудрость своей бабушки. Взглянул он на полезного святого — тот бесстрашно лил деревянную струю воды на деревянный домик, из окон которого высунулись ярко-красные деревянные язычки огня. «Какой хороший угодник», — рассеянно подумал Филип, но образ угодника в его душе заслонил другой человек, еще лучше и полезнее. Сердце Филипа Габджи настолько переполнено радостью, что она прорывается наружу в возгласе:

— Да здравствует бабушка!

— Ура-а!

День необычайно теплый и солнечный — видно, и высокие небеса рады, что в семье Габджей удалось сделать доброе дело.