Пятого октября он спустился на Волчиндол. Белесый, сырой, но еще теплый. Заполнил все овраги и провалы. Туман.

Накануне, в воскресенье, пришли сборщики из дальних сел: женщины с детьми-подростками, реже — мужчины. Пришли из Блатницы, из Подгая, Охухлова, из Сливницы. Сборщики из Зеленой Мисы сошлись в Волчиндол рано утром, позвякивая в тумане эмалированными ведрами.

У Габджей с вечера гостит сестра Кристины — Катарина. Пришла из Подгая с сыном и дочерью. Сбор винограда — кропотливая, не мужская работа. Удел мужчин — таскать тяжелые путны[9] с виноградом, работать у дробилки, у пресса, у кадок и бочек. А сбор — исключительное право женщин и детей. Есть у Габджи жена и сын, но Кристина со своим тяжелым животом уже только по комнате может ходить вперевалку, да и то часто присаживается. А Марек мешает, сует свой носишко куда не следует…

Туман разорвался. Солнце брызнуло в просвет.

О господи на небеси!

Как ждал Урбан, как радовался завершению своих трудов! На прошлой неделе вскипятил воду в котле и кипятком ошпарил все бочки, кадки и путны, промыл винтовой пресс, чаны, дробилку, четверти, ковши. Все деревянные сосуды, чистые, обданные кипятком, он перевернул вверх дном и еще залил водой — чтоб как следует набухли. Зачем им потом всасывать вино, если можно их сейчас водой напоить!

Все это Урбан делал с благоговением. Пол в погребе посыпал зернистым песком, плотно утрамбовал. Винодельню выскоблил — ярко закраснелись кирпичи. Урбан готовился принять урожай в ослепительной чистоте.

Другие волчиндольские виноградари тоже готовились, но не так основательно. У него, у Урбана, было на это две причины: во-первых, он ждал своего первого урожая, а во-вторых — основательность всегда жила у него в крови. Они с Оливером Эйгледьефкой заранее продумали все, что могло случиться. Из полых веток бузины, из поврежденных шлангов наделали втулок для выхода газа из бродильных чанов — чтоб сохранить в чистоте сусло. С опытной станции в Западном Городе выписали две бутылки благороднейших дрожжевых грибков, сорвали несколько гроздьев винограда, раздавили на ручном Оливеровом прессе и приготовили закваску: уже бродит вовсю в металлических чанах!

Оба решили отбирать виноград по сортам, по цвету, по качеству: смешивать зеленый сильван, вельтлин и рислинг; смешивать золотистые и розовые сорта; черный снимать отдельно и позже всех; отдельно обрабатывать здоровый виноград, отдельно — недозревший и с гнильцой. Внимательно осмотрели бочки, определили, подо что использовать каждую. Обычно в Волчиндоле сначала собирали черные сорта; от этого обычая Урбан с Оливером отказались. Не хотели они идти по старым следам: ведь волчиндольцы никогда не давали созреть чисто-зеленому винограду или золотистому и всегда делали одну только розовую смесь, которая, при всей ее крепости, неважно шла в продажу.

Эйгледьефка всей душой привязался к Габдже. Сам Оливер на несколько лет старше, горячее Урбана, и язык у него резкий, дерзкий даже — слов он не выбирает, кидает, будто лопатой. Жена у него сильная, работящая, грубоватая. Девчушка, ровесница Марека, — смелая: показывает язык всем, кто ей не нравится. Обе семьи еще зимой захаживали друг к другу, вместе драли перо и читали календарь. Они сблизились. Поначалу Урбан побаивался Оливера, Кристина не выносила Филомену, Марек дичился Вероники. Но со временем это прошло. Эйгледьефки были люди суровые, резкие, но, в сущности, справедливые и славные. Именно они предложили совместно купить телегу и спрячь обеих коров. Но больше всего их сблизило — особенно мужчин — не столько это, сколько… Болебрух с Панчухой — общая ненависть и защита от них.

Габджи начинают сбор на Воловьих Хребтах, напротив Бараньего Лба. Снесли туда все корзины и ведра. Виноградник — на верхушке склона, под самой Долгой Пустошью, отсюда виден почти весь Волчиндол. Во всех виноградниках уже копошатся люди: напротив, на Конских Седлах и на Бараньем Лбу, на Волчьих Кутах, на Оленьих Склонах, в обеих Рощах, в обоих Виноградниках, что спускаются прямо к Паршивой речке. Женщины и дети с ведрами, мужчины с путнами. Перекликаются. Даже пробуют затянуть песню.

В габджовском винограднике — шестеро. Марек бегает по междурядьям, — его прихватили для украшения. Кристина отстает от остальных — уже не может нагибаться к ведру. Это ее огорчает. Ей до слез обидно, что не в силах она работать так, как хотела бы. Напрасно и Урбан и Катарина отсылают ее домой. Сколько ее уговаривали, что надо же кому-то заниматься домом! Как горох об стену — только смотрит на них большими глазами, словно просит: «Не гоните меня!» Даже вздумала приподнять путну на спину Урбану — первую путну с первым собранным виноградом; но тут уж Катарина озлилась всерьез:

— Экая ты, Кристина!.. Господи, что делаешь?! Сказать кому, так…

Урбан тоже рассердился, не разобравшись сразу, на кого — на Кристину или на ее сестру. Ворчал всю дорогу, спускаясь под гору с тяжелой ношей за плечами. На середине пути встретил бабушку свою, Алоизию Кристову. Еще бодро шагала старая, за плечами — пустая путна, в руке — ведерко.

— Господи, бабушка! Вы куда?

— Да вот помогать вам собралась, сынок! Доброго здоровья!

— Как же вас отпустили? — ужаснулся Урбан.

— А кого мне спрашиваться? Пошла, и все тут!

— Ну и дела! — протянул удивленный Урбан.

— Какие же такие дела? Вам надо за неделю управиться, кости мои дождик чуют! А ты иди-ка, иди, Урбан, я знаю, что делаю…

— Постарайтесь Кристину домой спровадить! — крикнул ей вслед Урбан.

Восьмидесятилетняя старушка уже проворно семенила по тропинке в гору. И «здравствуйте» не сказала, прямиком к Кристине подкатилась; взглянула, с мягким участием взяла за руку, потащила к тропинке.

— Ступай-ка ты, красавица моя, домой…

— Да что вы, бабушка, работы вон сколько… — упирается Кристина.

— Еще чего выдумала! Смотри, наделаешь беды! А работать, сама видишь, есть кому: для того я и пришла! — почти уже кричит бабушка.

Кристина послушалась, ушла.

Старушка с улыбкой посмотрела ей вслед. И увидела Марека, который за год совсем забыл свою прабабушку; малыш бежит за мамой, ножками топочет, головкой потряхивает… Улыбнулась прабабка…

Потом взялась за дело. Она подвижная, сильная — хорошая сборщица. Работа так и горит у нее под руками. И не только это: оказывается, старая женщина прекрасно понимает все то новое, что ввел Урбан в сортировке ягод; на объяснения Катарины она только ответила:

— Ладно, не учи меня! Я на этом деле собаку съела…

Бабушка Алоизия так подгоняет Катарину и ее сына с дочкой, что жарко становится всем на Воловьих Хребтах.

Урбан совсем упарился, пока дотащил путну до дому, хотя ходу не больше пяти минут. Укладывая виноград, он хорошенько встряхивал путну, чтоб больше поместилось, так что весит она килограммов семьдесят. Он спустил ее со спины на край кадки, потом, поднатужившись, — обычно это делают вдвоем, — приподнял путну и, оперев ее о край деревянного бункера, прикрепленного к дробилке, высыпал виноград. Первые капли зеленоватого сока шлепнулись на еловое дно кадки. Сладкий запах, сильный и пряный, ударил в нос. Урбан усмехнулся в свои негустые усы, ощутил, как гулко забилось сердце. Первая путна! Мысли роем закружились в голове, когда он схватился за рукоятку дробилки. Повернул. Быстро и резко. Сочное чавканье давленого винограда слилось со всплесками кашеобразной мезги, собирающейся на выпуклом дне кадки. Твердые частицы мезги оседают кучкой посередине, сок стекает в кольцеобразную канавку вдоль стенок, покрывает дно и наполняет плетеный отстойник, вдвинутый в кадку. Когда мезга осядет, отстойник доверху наполнится чистым зеленоватым соком.

Урбан единым духом раздавил содержимое путны. Стальные, с глубокими бороздками, вальцы отозвались пустым металлическим стуком. Хватит: бункер пуст.

Урбан всунул одну путну в другую, вскинул на плечо, не продев рук в лямки, и поспешил на Воловьи Хребты. Господи, когда же он все перетаскает!

В калитке стоит Кристина. Стоит, смотрит. Недовольная, чем-то раздосадованная.

— Меня из виноградника прогнали! А все бабушка! — пожаловалась мужу.

Скрываемая досада вызвала на глаза ее слезы. Сверкают на веках, туманят зрачки. Урбан понял: с Кристиной надо обращаться бережно. Беременность делает ее слишком чувствительной к малейшей резкости. Она ведь идет своей тропинкой к собственной жатве, куда более важной, чем эта. И не знает Урбан, что сказать жене, жаждущей дела. Вдруг его осенила спасительная мысль. Подошел к ней, не снимая ноши с плеча.

— Кристинка, приготовь что-нибудь заморить червячка. Сама знаешь — семеро нас!

Кристина схватилась за голову.

— Ах, господи, а я-то и забыла!

Тем временем сборщики, наполнив вторую путну, ссыпают виноград уже в третью. Урбан как следует встряхнул полную путну — освободилось место еще для целого ведра. Поднимая путну, он вдруг почувствовал, что она сразу легко взлетела и прочно села на спину. Медленно обернулся: бабушка! Он с укором посмотрел на нее.

— Иди, иди, Урбан, время не ждет! — не дала ему рта раскрыть старушка.

Он стал торопливо спускаться.

Еще не доходя до дома, услышал он пенье Кристины, доносившееся из кухни. Хороший признак.

Нежность охватила Урбана. Даже путна перестала давить плечи. Растроганный, вошел он в винодельню. Снял с плеч лямки, высыпал виноград в бункер, как вдруг услышал чмоканье в кадке под дробилкой…

Сидит на дне кадки, весь вымазанный мезгой, ручонкой зачерпывает мутный сок, хлебает, облизывается, улыбается ангельски — Марек!

— Ах ты сластена! — радостно воскликнул Урбан, вытаскивая сына.

С башмачков, со штанишек, с рубашечки, с куртки капает виноградный сок. Все на Мареке сладкое и липкое. Визжащего, обиженного мальчика отец вносит в кухню.

— На, переодевай! — без гнева говорит он Кристине.

Та бросила растапливать печь, всплеснула руками. Но и она не сердится. Со смехом, для вида только шлепнула сына ладонью по задочку, по тому самому месту, где из разреза штанишек торчит мокрый уголок рубашонки.

— Вот тебе и работа, — довольно бурчит Урбан, выходя давить виноград.

Крутя дробилку, он громко хохочет…

А на винограднике его дожидаются уже две полные путны. Бабушка встречает Урбана с молчаливым укором: долгонько прохлаждался дома! Еще и восьми рядов не обобрали, и что ни куст, то полведра винограда! Обильный урожай прямо пугает Урбана. Пугает — и радует здоровыми, прозрачными, сладкими ягодами. Гнилых набралось едва полбадейки. Радость так и распирает Урбана — он замер, подняв зарумянившееся лицо. Голос бабушки вернул его на землю:

— Катарина тоже, пожалуй, может носить…

— Катарина?! — воскликнул пораженный Урбан. — Не женское это дело — путны таскать!

— Пойди-ка, Кача, вот эту возьми, ее не встряхивали… — уже распоряжается бабушка.

Катарина, сильная, красивая женщина, намного старше Кристины, взваливает путну на спину. Будто выросла в Волчиндоле, осторожными шажками спускается по тропинке. Движения ее естественны. А бабушка с помощью сына и дочки Катарины подала путну на плечи Урбану. Он поспешил вслед за Катариной, раскрасневшийся и взволнованный.

Видит, в образе бабушки небо ниспослало ему усерднейшего духа труда…

К ночи снесли тридцать пять путен. Вполне достаточно для одного мужика, даже если ему время от времени помогала такая помощница, как Катарина. Урбан уже заполнил мезгой две кадки. Последнюю путну — Урбан только было собрался за нею — принес Негреши. Он довольно охотно подчинился приказу бабушки, когда проходил со своим посохом мимо габджовского виноградника, держа путь от Долгой Пустоши к Бараньему Лбу. Да и кто не послушался бы этой старухи! Негреши малость навеселе, потому что целый день подобным же образом подсоблял во всех тридцати трех волчиндольских винодельнях. Габджу, как нового человека, он оставил напоследок. Вошел Негреши со словами:

— Верно, нечистый помогает тебе, Урбан!

— А что? — удивился тот.

— Страшенный у тебя урожай, черт дери!

— У других такой же, — умерил Урбан пыл сторожа.

— Куда там — все дрянь против твоего!

Урбан снял с его плеч лямки, и они вдвоем пересыпали виноград из путны в воронку. Урбан схватился было за рукоятку, но Негреши закричал:

— Постой! Надорвешься! — и тише закончил: — Малага есть?

— Ах да! — спохватился Урбан и поспешил в погреб, вырытый в склоне Волчьих Кутов; как обычно в Волчиндоле, двери погреба выходят прямо в винодельню. Всего десять ступенек ведут в габджовский погреб. Урбан скоро принес вина в литровом ливере[10] — молодую, желтоватую, но уже совершенно чистую малагу.

Червик-Негреши нетерпеливо подставил стаканы — выпросил у Кристины в кухне, пока Урбан ходил в подвал. Сощурив глаза, Червик понюхал вино, посмотрел на свет лампы — на дворе была почти ночь — и опрокинул стакан. Почмокал. Утер губы рукавом. Осклабился.

— Скажу я тебе одну вещь, Габджа… Только не рассердись!

— Слабое, что ли? — пытливо спросил Урбан.

— Балда! Налей еще!

Опять выпил залпом — только в желудке булькнуло.

— Еще нальешь?

— На здоровье!

После этого Негреши вышел — без слова, не попрощавшись. В том месте, где начинает вздыматься Бараний Лоб, он остановился, не дойдя до двора Эйгледьефки, к которому так и не успел заглянуть; постоял, подошел к часовенке волчиндольского виноградного святого. Стащил с головы шапку, перекрестился и пробормотал дружеским тоном:

— Пить хочешь, епископишко? Чего ж не забежишь к Габдже? Вино у него — огневое. Не какое-нибудь там сусло, Советую тебе, Урбанко! Хорошо ты за нас молился… Бездельник ты этакий!

К полуночи Урбан перелил зеленоватый сок через плетеные отстойники в две бочки, по четырнадцать оковов каждая. И пропустил через пресс две закладки по первому разу. В доме все уже спало. Над крышей винодельни темная октябрьская ночь сеяла звезды. Сусло сочилось из-под пресса струйкой, звенело, падая в подставленную лохань. Звук текущего сока похож на тонкий металлический звон, он наполняет тишину в винодельне чем-то сладостным, поэтичным.

Урбан сидел на раме пресса, склонив голову. Кровь бурлила в нем — он чувствовал, как набухают у него шейные вены. Бодрствовал. И это бодрствование приносило добрые плоды. Он был страж при деле, растянувшемся до бесконечности. От него не уйдет ни один звук — даже скрип стариковских башмаков на дороге за палисадником; к этому скрипу присоединился потом голос Негреши, исполненный самой нежной заботы о своих односельчанах:

Урбан выскочил на улицу, затащил к себе сторожа.

Осушили почти два ливера малаги. Вынули из пресса второй мягкий брус и вложили первый, уже затвердевший. Потом, слегка утомленные, принялись, освежения ради, за третий ливер.

В среду вечером, когда молодой Габджа сложил все цифры, надписанные на бочках, и прикинул на глаз содержимое чанов, он понял, что прежние его расчеты, как бы смелы они ни были, оказались неточны: в действительности получилось куда больше! К полуночи он нальет восемьдесят оковов, и еще останется не снятой почти половина белого винограда на Волчьих Кутах и весь красный! Не меньше двадцати оковов выйдет… а где взять бочки? Мишо Вандак из Чертовой Пасти продал уже все, что успел сколотить за год. С озабоченным лицом поспешил Урбан к Оливеру. Тот ворчал, возясь в своей винодельне: его одолевали те же заботы.

— Знаю, знаю, за чем пришел!

— Ну да?

— Я и сам собирался к тебе, — признался Оливер.

— За тем же самым?

— За тем! Помолчали.

— Вино-то нынче так и хлещет… — начал Урбан.

— Как из ведра…

Опять замолчали.

— Что ж делать?

— Не знаю.

— И я не знаю… Мне оковов на двадцать не хватает.

— Мне столько же.

Оливер молча снимает с бродильного чана бутылку со старым рислингом. Наливает в стаканы.

— Может, оно нам подскажет! — растерянно угощает он гостя.

Стали пить. Выпили бутылку, взялись за другую. Уже приканчивали ее, когда дверь давильни с шумом распахнулась и вошел Червик-Негреши.

— Продавать будете?

Оба недоуменно воззрились на сторожа. Лицо у него красное, он запыхался.

— Покупатели едут… Налей мне, Оливер! — скосил Червик глаза на бутылку.

Ему налили.

Снаружи послышалось громыхание телег. В сумерках зафыркали лошади.

— Почему в такой поздний час? — поинтересовался Габджа.

— А тебе что за дело! — вспыхнул Негреши.

— Кто едет-то? — спросил Оливер.

— «Зеленая Липа» и Гнат Кровосос. Из Сливницы.

— В других местах не покупали?

— Станут они зря тащиться в Волчиндол! Они, брат, водичку не возьмут. Капризные, свиньи… носы переборчивые.

Хозяйка трактира «У Зеленой Липы» долго торговалась у Оливера. Тучная, раскормленная, она непрерывно бранилась, сбивала цену. Под конец, фыркая и брызжа слюной, согласилась на пятьдесят шесть за сто. Гнат Кровосос, сливницкий трактирщик, довольно неохотно последовал за Урбаном: уже спустились сумерки, а он, не говоря о прочих недостатках, был еще и близорук. Следом за ним дребезжала телега с бочками на тридцать оковов. Бочки гудели на телеге, отзываясь пустотой.

В винодельне покупатель прежде всего уставился на Кристину. Сам он был маленького роста, похож на Панчуху, с худеньким, почти детским лицом. Похлопал Урбана по плечу.

— Да у тебя, брат, двойной урожай! — бросил он.

Кристина, вспыхнув, ушла на кухню, провожаемая взглядом мышиных глазок их первого покупателя.

Урбан, наблюдая за Гнатом, с радостью заметил, что порядок в винодельне и в погребе произвел на того хорошее впечатление. Спустившись, трактирщик велел налить четверть до половины суслом. Потом погрузил в него сахаромер, посветил свечкой и, вынув прибор, облизал его.

— Пятьдесят пять крон, — предложил он, глядя в сторону.

— Видно, вы из дешевого края, — отпарировал Урбан, стискивая зубы.

— А сколько? — Гнат Кровосос наклонился над четвертью, глубоко вдыхая сладковатый запах.

— Пятьдесят семь, — угрюмо отрезал Урбан.

— Ты сын Габджи из Зеленой Мисы?

— Да.

— Ну, слушай, — пятьдесят шесть!

— Нет.

Гнат кинулся из погреба. На пороге споткнулся, но Урбан успел его поддержать.

— Пятьдесят шесть с половиной!

— Пятьдесят семь.

— Букет какой у тебя? — с видом знатока осведомился трактирщик.

— Рислинг, зеленый вельтлин и сильван.

— А почему без розового?

— Розовое в других бочках. Вы же хотели только зеленое!

— Ах да, верно… А не обманываешь, что ты сын Габджи? Не похож… видно, в мать пошел.

— Говорят, что в мать, — буркнул Урбан.

— Ну, пес с тобой, бери пятьдесят семь!

— По рукам!

Сын Габджи крепко стиснул маленькую влажную руку Гната Кровососа. Тот ойкнул и поежился. Повелительный окрик хозяина привел в движение кучера и работника, до сей поры лениво околачивавшихся у порога. Они выпрягли лошадей, пристегнули их к задку телеги и ловко подтащили ее к самым дверям винодельни. Сняв медный насос, перенесли его в погреб и протянули шланги — от телеги до насоса, через всю винодельню, и от насоса до бочки. Трактирщик восседал на телеге, словно на коне; открыв кран на конце шланга, он визгливо крикнул:

— Давай!

Насос работал великолепно. За какой-нибудь час перекачал тридцать оковов сусла. Пока работники разбирали насос, их щуплый хозяин — впрочем, милейший человек, владелец самого крупного трактира в Сливнице — отсчитал Урбану девятьсот семьдесят девять крон.

— Да не забывай, где живу: я покупатель надежный!

— Так ведь и я не все выпью, — в тон ему ответил Урбан.

Счастливый виноградарь расхаживает по своей винодельне. Плясать готов от радости. Закинул руки за голову, потянулся. Он очень доволен. Ощупал карман, где лежали деньги. И дал волю мыслям: «Лавочнику в Зеленой Мисе… Через неделю — срок платежам в банк… Да и Кристине кое-что понадобится… Маленький расходов потребует. И Сливницкому долга сотню отдать. Апоштолу — полсотни. И еще по мелочам — много по мелочам!»

Закрутив пресс так, что дерево затрещало, Урбан принялся переливать сок из полной кадки в освободившийся бочонок. Из отстойника ковшом наполняет четверть. Обеими руками обхватив ее, спускается в подвал и выливает содержимое через воронку в бочку. Внутри бочки отзывается певучий звук падающей жидкости, ясный струящийся звон. Еще пятьдесят четвертей — и бочка полна!

Урбан оставил работу, пошел в кухню. Ему хочется поговорить с людьми. За столом Катарина доедает ужин. Детей своих уже уложила: девочку на кровать, мальчишку — на лавку у печи. Заснули. Кристины в кухне нет. И бабушки тоже.

— Будешь есть? Все уже в горницу ушли…

— Приготовь! — процедил Урбан и тихонько приоткрыл дверь в горницу.

Вот что он увидел и услышал: Кристина лежит на диванчике, свернувшись клубочком, голову подперла рукой, глаза широко раскрыла. Бабушка, нахохлившись, сидит возле, на табуретке.

— Бабушка! — позвала Кристина.

— Чего тебе, Кристинка?

— Боюсь я! С Мареком намучилась…

— Э, зачем говорить! — ободряет старушка молодую женщину. — Первые роды всегда самые трудные. Второго своего я к вечеру ждала, а он к полудню подоспел. А третью, Урбанову мать, я в подоле принесла с Конопляников. Верещала-то как — до сих пор в ушах ее крик стоит…

Урбан бесшумно притворил дверь, попятился и, не оборачиваясь еще, приложил палец к губам — чтобы не вымолвить ненароком ненужное слово.

Молча подсел к столу Налил себе фасолевой похлебки, стал хлебать, заедая локшей[11]. Катарина уселась напротив, следя, с каким аппетитом он ест. Потом сказала:

— Вот увидишь — это у нее начнется сегодня, или завтра…

К десяти часам утра в четверг Габджи собрали все белые сорта и снова прошлись по Воловьим Хребтам, снимая черный виноград. Его было немного: редко-редко попадались лозы португала или франковки, с листьями, уже тронутыми багрецом, с тяжелыми и густыми гроздьями.

Бабушка торопила работников. Куда девалось ее прежнее добродушие! Все ее мысли прикованы к одному: собрать виноград, пока не начались более важные события.

К вечеру собрали все на Воловьих Хребтах. И бегом все четверо бросаются на Волчьи Куты, взбираются круто в гору, словно на чердак — там, на глинах, смешанных с известняками, на ровной площадке чернеют спелыми гроздьями кусты португала и франковки. Сборщики прикинули — закончат работу в пятницу к полудню. Им повезло: сизый португал и франковку веселее собирать, чем, скажем, рислинг, зеленый и мелкий. Кисти торчат в стороны, как ослиные уши. И не так глубоко запрятаны под листьями, все видны, как на ладони. И подгнивших мало. Почва там здоровая, известковая, сухая. Перебирать, не надо.

Все уже сыты по горло. И Катарина, и дети, которые в первые дни не могли насладиться виноградом, теперь смотрят на него с отвращением. Время от-времени дети скрываются в задних междурядьях, за густой виноградной листвой. Катарину даже зло берет. Да что поделаешь — дело естественное: виноградом никак не наешься, хоть сто раз зарок давай, уж и опротивеет, а его все ешь и ешь…

Вечером, уже в сумерках, бабушка шепнула Урбану:

— Сбегал бы ты в Зеленую Мису… Сам знаешь, к кому. Может, завтра…

Урбан накидал красной мезги в бродильные чаны, прибрал в винодельне, прикрутил винты пресса, так что они застонали, и пошел.

У часовни святого Урбана встретил Оливера с Апоштолом.

— Куда спешишь? — остановили они его.

— В Зеленую Мису… к повитухе.

— Уж будто не могла погодить с недельку! — рассмеялся Оливер.

— На такие дела расписаний нету… А вот на дорожку обязательно выпей! — соблазнял Апоштол.

Урбан едва отделался: некогда ему беседовать, время не ждет…

Многое сердит его, Одно-единственное удовлетворение освещает ему путь в Зеленую Мису: он первым закончит сбор!

Повитуха Крайчовичка пришла утром, когда у Кристины уже начались схватки. Бабушка успела отправить Катарину с детьми и Урбана на холмы — заканчивать сбор. Небо затянуло, в воздухе запахло дождем.

Урбану, когда он спустился с виноградника, бабушка велела:

— Отнеси наверх все путны! И не носи их сейчас, только снимайте. Дождь будет. Потом без труда все перетаскаешь.

Бабушка распорядилась так, чтобы освободить Катарину, — она нужна ей самой. И предсказание старушки сбывается: небо хмурится все сильнее. Ветер утихает, только маленькие вихри закружились на дорогах. У сборщиков озябли руки. Марек уже весь посинел, но держится молодцом. К одиннадцати часам, когда зарядил дождик, работа закончена. Дети с неполными ведерками подгнившего винограда побежали вниз; У колодца помыли руки. Спускаются и Катарина с Урбаном — оба с путнами на спине. А бабушка уже выводит в сад тепло одетого Марека. Увидев Урбана, крикнула:

— Ступай отведи его к кому-нибудь, и Катарининых ребятишек прихвати!

Взрослые поняли: час настал.

Когда Урбан возвращался от Оливера, с Оленьих Склонов на Волчиндол наполз туман, смешанный с дождем. Урбан послонялся по двору, зашел в давильню. Закрутил посильнее пресс. Не мог усидеть на месте — пошел в сарай. Здесь теплый полумрак. Протяжно замычала корова. Урбан убрал навоз, накидал сухой соломы. Решил пока что перетаскать путны с виноградом: их еще пять штук осталось наверху. Он заранее поставил все на высокую межу, так что помощи ему не потребуется, сам взвалит на спину.

Сыро. Сеется частый дождик Урбан взбирается по тропинке к своему винограднику, словно на крышу мира. Ноги скользят: глина превратилась в жидкое месиво. На середине подъема остановился, посмотрел на Волчиндол. Отсюда видны часть Воловьих Хребтов, Оленьи Склоны, Конские Седла и Бараний Лоб, выпирающий посреди Волчиндола; а выше — извилистый пояс садов, пожелтевшие виноградники. Длинные тонкие нити дождя беззвучно впиваются в землю. Таким он еще не видел Волчиндола.

Погода отвратительная. И все же во всех виноградниках работают примолкшие сборщики. Торопятся носильщики корзин. Все делается тихо, угрюмо, без разговоров. Желтеют, червонеют уже виноградники. Листва готовится облететь.

Урбан дохнул: белый пар вырвался изо рта. Вырвался, развеялся, исчез. Урбан поднялся на вершину Волчьих Кутов и заглянул в самую глубь расселины. Все видно отсюда: глубины, и высоты, и гигантская винородная пропасть под ногами. Внизу разбросаны хатенки волчиндольцев, и какой-то сыростью веет от их соломенных стрех. Только Сливницкого жилье справа, Урбаново на дне долины да Болебрухова богатая усадьба на Оленьих Склонах — только они ярко рдеют под дождем: эти три дома крыты черепицей.

В самом низу, в самой далекой глубине, у подножья Волчьих Кутов, уловил Урбан взором нечто, отчего потеплело на сердце, сдавленном страхом: из трубы его и Кристины домика валит дым. Густой, совсем белый дым. Он поднимается вверх к слезливому небу, прямой, как столб за завесой дождя.

Белый дым!

Урбан глаз не отводил от столба дыма — это было единственное, что вселяло в него сейчас веру.

Издали, из-за Паршивой речки, донесся звон зеленомисского колокола. Так сладостно, так приветливо говорит он что-то… Наверно, и у Урбана есть колокол в груди. Его сердце тоже издает звон — так сильно отзывается в нем минута, когда людям возвещают полдень. А вот и Негреши потянул за веревку маленький волчиндольский колокол с детским голоском…

Белый дым и колокольный звон!

Бесплотные предметы, расплывающиеся в ничто: и в руки не возьмешь, и в рот не положишь. И все же это ничто наполняет сердце Урбана.

Он подхватил корзины. Спешит — земля раскисает, дождь припустил. Теперь ему приходится осторожно переступать на крутом спуске, чтоб не поскользнуться. Из дома, через кухню, в давильню доносится крик, от которого делается не по себе. Как громко он отдается! Урбан бешено завертел рукоять дробилки, чтоб заглушить его.

Бедная Кристина!

Урбан нес последнюю корзину, когда заметил издали Сливницкого. Старик важной походкой прошел в глубь Урбанова двора и скрылся в сарае. Урбан поставил корзину на табуретку в давильне и побежал за Сливницким. Тот стоит возле коровы, и рукава его засучены. Но что это?.. Поднимает с земли что-то голенастое, пятнистое, мокрое… Теленок!

— Телочка, — улыбнулся Сливницкий, подталкивая теленка к матери, чтоб облизала. — Услыхал вот, как она мычит. Ох, я-то хорошо знаю коровью речь! Вхожу, а в соломе уже теленок… Ты что же, облизывать не хочешь? — обратился Сливницкий к корове. — Ну-ка, подержи, чтоб не упал, — велел он Урбану, кивая на теленка. — В ней, кажется, еще что-то есть… — проворчал он скорее про себя, окидывая корову опытным взглядом.

Она стояла, напряженно растопырив ноги. И вдруг повалилась наземь с протяжным мычанием.

— Головка показалась! Парочка! — воскликнул Сливницкий.

И второй тоже оказался телочкой.

Молодой Габджа ошеломлен щедростью своей коровки. Так и застыл у ее морды, поддерживая первого теленка. Корова, с фырканьем обнюхав новорожденных, высовывает шершавый язык. Начинает облизывать.

Что-то заслонило свет в двери сарая.

— Батюшки! Целых два! — раздался голос бабушки. — А у тебя дочка! — говорит она, пристально глядя на Урбана.

Тот бросил теленка, одним прыжком кинулся к двери, обнял бабушку, закружил. Кажется, он совсем спятил. Бедный теленок копошится в соломе, поднимает голову, а на ноги встать не может…

— Дурачок! — смеется бабушка.

— И мы не лучше были, — признает Сливницкий.

Но постепенно румянец сходит с лица Урбана. Только сердце еще галопом скачет в груди.

— А Кристина? — Он так и впился глазами в лицо бабушки.

— Уснула.

— О тебе, Урбанко, счастье трижды подумало! — говорит Томаш Сливницкий, прямо и доброжелательно глядя Урбану в глаза.

А на дворе идет дождь. Частый, холодный…