Урбан Габджа продал больше половины вина. Внес кое-какие платежи и проценты да еще оставил себе деньжат про всякий случай. Остальное вино, уже слитое из бродильных чанов, — Урбан считал его самым искристым, — он не намерен был продавать раньше Петра и Павла. Он мудро рассудил, что не годится открывать разом все козыри. Вовремя понял, что величайшая ошибка, какую может допустить виноградарь, — это бестолково сбыть с рук весь урожай. И Урбан даже не удовольствовался одним скупщиком, хотя Гнат Кровосос готов был в любую минуту вывезти все запасы из его подвала. Урбан ценит такого покупателя, но это не помешало ему продать вино и зеленомисскому корчмарю Жадному Волу, и охухловскому продовольственному кооперативу. Даже Бахратому в Блатницу он отправил три окова, чтоб заставить говорить о себе.

За зиму он привык к Оливеру Эйгледьефке, как к родному брату. Правда, братской любви — если таковая вообще существует — не заметно было между ними, но то, что возникло, опиралось на здравый смысл и взаимное уважение, — то есть на нечто подобное тому, что возникает между людьми, поставленными перед одинаково трудной задачей: помогать друг другу на жизненном пути.

Ох, как славно, когда из двухсот жителей Волчиндола есть хотя бы один, на которого можно положиться, — пусть он тебе вовсе и не родня! А на Оливера можно было положиться. Он смахивал на еще не объезженного вола со злым взглядом и острыми рогами, который, однако, в ярме ходит хорошо. Лишь когда ему приходилось ступать по тяжелой дороге, делать трудный поворот или просто ускорять шаг — тогда он подчинялся Урбану, хорошо объезженному кореннику.

Такое несколько искусственное сравнение людей с бессловесной тварью родилось в неблагородной голове Сильвестра Болебруха. Будь у него власть — он не задумался бы обрушить гору на обоих: на Оливера — чтоб не торчал на виду у Эвы, и на Урбана — зачем поселил Кристину на виду у него самого. Сильвестр завидовал обоим: за то, что живут и процветают, несмотря на все его ухищрения; за то, что целыми днями у них толкутся скупщики вина; за то, что они спрягли в одной упряжке своих коров; за то, что из-под носа у него выхватили акации в Болебруховом овраге, когда он опоздал на торги; за то, что оба арендовали на зеленомисских землях по два ютра; за то, что и не собираются разоряться, как надлежало бы таким голодранцам!

У Оливера и Урбана такие хозяйства, что свободно могли бы прокормить даже более многочисленные семьи; и все же оба по уши в долгах. В сливницком Экономическом банке за Урбаном числится полторы тысячи долгу, за Оливером — тысяча семьсот крон: еще с того времени, как он выплатил сестрам их долю наследства. Такое несколько неустойчивое положение «голодранцев» радует Сильвестра. Не раз у него появлялось искушение — выкупить у банка векселя «голодранцев», но такой шаг очень уж бросился бы всем в глаза, да и лишнее это, как с удовольствием понял Болебрух: он убежден — выдастся годик чуть похуже, и оба свалятся с копыт.

А «голодранцы», однако, держатся. И даже восстают против старинных обычаев. Например, после дня всех святых перетаскали на виноградники навоз, накопленный за лето, и к зиме закопали его в землю. Это было неслыханное дело. А в конце февраля, — еще снег лежал, — они опять принялись за навоз. Лозы обрезали раньше всех, когда кое-где еще приходилось разгребать снег, чтоб добраться до ствола.

И тут они перевернули вверх дном все свычаи и обычаи волчиндольцев: договорились делать обрезку совместно — день у Урбана, день у Оливера. Поняли: подрезка лоз — работа тонкая, тут думать надо, и две головы куда лучше, если хочешь заложить основу для будущих урожаев. Многолетние побеги срезаются беспощадно. В зависимости от мощности у лозы оставляют от трех до пяти побегов с двумя-тремя глазками, не больше двух — с четырьмя-пятью и на самых сильных стволах — даже по одному побегу с семью-восемью глазками. Оливер и Урбан хотят помешать виноградным лозам тянуться вверх и заставить их, наоборот, расти вширь, дать им побольше воздуха внутри куста и обеспечить таким образом урожай не только на этот, но и на следующий год.

Труд — удовольствие, если думать, планировать, творить. А обрезка виноградника — работа, требующая мысли и творчества. И все же для этой работы в Волчиндол сходятся все глупые люди из Блатницы и Зеленой Мисы! Это — ошибка. Копать — другое дело, копать и дурак сумеет, если сила есть да лень не заела. А подрезка лоз — это священнодействие. От нее зависит мощь каждой лозы, ее рост, сладость плодов, обильность урожая, надежды на будущее, и главное… хорошие покупатели.

Сознают это и наши «голодранцы». Все их движения, шутки, улыбки, щелканье ножниц носят на себе отпечаток торжественности. Волчиндольцы, люди нестерпимо любопытные, увидев, как оба приятеля возятся на своих виноградниках — то на Конских Седлах, то на Воловьих Хребтах, а то и прямо на груди крутых Волчьих Кутов, — сочли своим волчиндольским долгом убедиться — не свихнулись ли их односельчане. Подходили к ним Райчина, Виничка, Мачинка, Пажитный, староста Бабинский, даже старый Сливницкий приходил. Было это на Оливеровых Конских Седлах; оба друга, не распрямляя спины, обрезали куст за кустом, ствол за стволом, Любопытные являлись по одному, по двое, приближались, крутили носами, усмехались сострадательно, похваливали, но с оговорками, Урбан, чтоб избавить их от лишних вопросов, а себя — от еще более ненужных ответов, бурчал под нос, будто разговаривая с Оливером или с самим собой:

— Этот куст, к примеру, слабый. Итальянский рислинг. Где ему, бедному, прокормить этих стариков, — а потому их мы и отсечем, тем более что они подмерзли… — вжик! — А этот хлам из середки вон, только мешает зря. И воздуху немного впустим… — вжик-вжик! — Грешно обрезать рислинг слишком сильно. А вот и самый крепкий побег. Ага! Тебя-то мне и надо. Оставим тут для верности глазок, иди-ка сюда, молодец… — вжик! — А на самом толстом оставим пять глазков…

Находчивость Урбана наполняет Оливера затаенной гордостью. По большей части ему одному приходится слушать бурчание Урбана. Оливер и сам добрый резальщик, он знает, чего хочет, и ножницы его будто сами находят нужный побег, сами стригут — и все же он не может не восхищаться тем, как Урбан, не теряя ни секунды, умеет уклоняться от болтовни и споров, а Оливер по себе знает, какое это бесконечное и бесплодное занятие. И когда на дорожке показались староста с Панчухой и Райчиной, Оливер шепнул Урбану:

— Вон мудрецы идут. Дай я им отвечу!

Поздоровались. Обменялись несколькими словами. Помолчали.

— Что-то вы рановато… — начал Райчина.

— Да как-то головато… — насмешливо подхватил Панчуха.

Вжик-вжик-вжик-вжик-вжик… — отвечали ножницы резальщиков.

Минута Оливера подошла, когда он добрался до старого, необычайно толстого, широко разветвившегося куста муската.

— Как дела, барыня-сударыня? — заговорил Оливер, обращаясь к лозе; перервав соломенную подвязку, державшую ее на колышке, подождал, пока «мудрецы» навострят уши. — Хорошая у тебя ягода, только уж больно ты капризная, шельма!

Ножницами он отстриг полусгнившую листву.

— С тобой, ведьма ты этакая, надо обращаться, как Негреши со своей женой: сократить со всех сторон! Но осторожно — чтобы ты на ногах держалась! — Вжик-вжик-вжик… — Не бойся, я тебе яловой не дам гулять — положенные два кило обязательно принесешь бедным людям, тут тебе даже староста не поможет, потаскушка ты этакая! А сейчас — все старье долой!

Вжжжик!

— Ой! — вырвалось у старосты.

— Хватит с тебя пяти побегов с двумя глазками, двух с пятью, да одного с восемью? Староста, правда, в душе ругает меня: мол, кислятину развожу, а Филип сам не свой от злости, что не может мне перечить… — вжик-вжик-вжик! — Вот это — для меня… — вжик! — Это — на налоги! Два побега, чтоб тебе пусто было! Жене на юбку и сапожки, дочери на букварь — хватит четыре глазка? Ах да, еще сыну пеленки нужны… — вжик, вжик! — Одним больше… Вот, к примеру, казначей Панчуха думает, что с тебя и этого хватит… Как бы не так! А с чего мне выплачивать долг и проценты в Экономический банк? Или я тебя плохо удобрил? — Тут он отгреб от ствола навоз, принесенный сюда в корзине. — Из этого побега изволь дать не меньше литра, хоть разорвись, а дай, бесстыжая! Двенадцать глазков с тебя хватит… — вжик! — А здесь чтоб через год выгнала новый ствол. Да не забудь, что меня зовут Оливер Эйгледьефка!

— Что это за сорт? — спросил староста.

— Мускат «пассатутти», — ответил Урбан.

Гости были удовлетворены. Они осмотрели еще обрезанные лозы и поплелись на виноградник Бабинского. С дороги крикнули обрезальщикам:

— Трудитесь с богом, «пасатуты»!

— Сорт действительно так называется? — удивился Оливер.

— Да.

— А я его называл «доктор Сассафрас»…

Оливер выпрямился и окликнул «мудрецов», спускавшихся тропкой к Бараньему Лбу; когда те остановились, он сложил руки рупором и гаркнул:

— С богом идите, «сасафрасы»!

— «Пасатуты»! — отозвалось снизу.

— «Сасафрасы»! — донеслось с холма.