В начале октября Волчиндол наливается сладким запахом бродящего виноградного сока, аппетитно пахнет кипящее сливовое варенье. Листва на склонах, и хребтах, и седлах, поросших лозой, быстро меняет цвет. Кусты сильвана, рислинга, медовца обливаются цыплячьей желтизной, розовеют ряды шаслы и муската, а темно-зеленые листья франковки и португала будто кто-то намочил в крови — так и пылают огнем, и только мороз погасит его.

Но еще до того, как окровавились листья франковки и португала, спустилась с Оленьих Склонов Люция, неся чемоданчик. Там, где начиналась дорога, окаймленная сиренью, ее ждал Марек; он взял чемоданчик у нее из рук. Марек не стал подниматься на Оленьи Склоны — не мог. Улыбнулся: он держал в руках все состояние Люции…

Так молодая супружеская пара спустилась на дно Волчьих Кутов, полностью уравнявшись в имущественном отношении.

Франчиш Сливницкий — уже неделя, как его избрали старостой, — подошел к калитке с бутылкой и чарками. Налил, пожелал молодым Габджам всех благ, показал под пышными усами оба полукружия здоровых зубов.

Из дома с красно-голубой каймой выбежал Матей Ребро с молодой женой.

— Хочешь, зайди к нам, попрощайся с родным домом, — пригласил он товарища детства. — Посмотришь, как мы живем…

Марек даже не взглянул на дом — стоял спиной к нему, не сводя глаз со старой лачуги Ребра; она совсем завалилась, того и гляди рухнет.

— Пойми ты, Матько… не могу я… видеть дом. Желаю тебе жить в нем долго и счастливо… но — не могу…

Марек так осторожно вытаскивал слова из глубины души, будто были они в острых колючках.

За часовней, у подножья Бараньего Лба, притулилась волчиндольская школа. Дворик кишмя кишел детьми, звенели их тоненькие, козлячьи голосишки. Учитель Коломан Мокуш, уже постаревший, совсем седой, проковылял навстречу молодоженам, протянул к ним обе свои добрые руки.

— Спасибо вам, пан учитель! Никогда мы вас не забудем.

Хромой учитель помялся, сгорбился, шагнул, припав на больную ногу, — и только тогда нашел в сердце ответ.

— И я не забуду вас. Все вижу вас в классе… Люцийка опять не знает географии, минутки спокойно не посидит… А Марек без конца читает под партой! Ах, дети, когда я в наказание посадил вас рядом — я тогда уже надеялся, что вы… соединитесь… наперекор всему!

Дорога за Бараньим Лбом шуршала под ногами желтыми листьями старых орехов. На ступеньках, ведущих к дому Филипа Райчины, уходящих поджидала еще одна молодая пара: Аничка Бабинская и муж ее Мартин Райчина. Совсем еще телята, им бы на лужке пастись… Держатся за руки, разжали их только на минутку, чтоб попрощаться с отъезжающими, и снова ухватились друг за друга…

Люция шла, прильнув к плечу мужа, — такая счастливая, что сердце рвалось из груди!

— Можно мне спросить тебя об одной вещи, Марек? — виноватым тоном заговорила она.

— Конечно!

— Тот портрет, который я… ну, ты знаешь… Ты его ей не отдал?

Марек понял, изо всех сил сжал руку жены.

— Нет!

Больше он не успел ничего сказать — из-за поворота перед часовней святого Венделина показалась еще одна молодая семья; жена держала на руках ребеночка.

— Надо вам поторопиться, а то, смотрите, мы вас уже обогнали, — засмеялся, показывая на ребенка, Якуб Крист, зять Филомены Эйгледьефковой.

— А мы уже боялись, что вы… так и разойдетесь, — шепнула Люции Веронка, сильная, как яблоня. Было ясно заметно, что под сердцем она носит второе дитя.

За Воловьими Хребтами Габджи встретили Негреши. Старик нес почту из Зеленой Мисы.

— Вам ничего нет! — хлопнул он по своей кожаной сумке и подмигнул; только глаза и остались молодыми на его старом-престаром лице.

— И так вы много писем на Оленьи Склоны переносили, — с благодарностью отозвалась Люция.

— Много, да всё веселых, ящерка моя! Вы таких и не заслуживали! Зато на Волчьи Куты редко доводилось мне приносить веселье, — уже грустно добавил письмоносец. — Слали сюда все повестки, напоминания, доплатные… Эх, легче б мне их своими руками порвать по дороге…

— Это уже прошло, дедушка, — вздохнул Марек.

— И все пройдет, — сплюнул дед. — Все там будем… Что-то ноги мои хуже двигаться стали… И пить невмоготу… Зиму не переживу. Что передашь, сынок, отцу с матерью?

Негреши поднял голову, посмотрел на сына умерших — и слез не вытер.

— Дедушка! — Марек обнял старого сторожа, печально проговорил: — Живите еще долго — всегда вы людям… добрым делом помогали…

Венделин Бабинский вышел из сада, подал уходящим свою лопату-руку.

— Стало быть, уходите… Жаль! Мне следовало бы хоть для приличия удерживать вас, но… к несчастью… я уже не староста. Габджа, Габджа, — покачал он головой, — двадцать с лишним лет назад принесли сюда эту странную фамилию молодые супруги из Зеленой Мисы. А вы — такие же молодые — уносите ее из Волчиндола в широкий мир. Слишком непривычно звучала здесь эта ржущая фамилия, хоть и перевернула весь Волчиндол. Без него были бы в нашей дыре не яблони, а дички, не виноград, а картошка… зависть да себялюбие, а не общий труд… Ты не сердись, Люция, — попросил бывший староста молодую женщину, будто не решаясь высказать то, что собирался, — у нас тут прочно укоренилась фамилия Болебрух, да слишком уж придавила она нашу деревню…

— Ну, счастливо оставаться, дядюшка! — простился с ним Марек.

— И не сердитесь на меня за то, что я была Болебрухова, — теперь я Габджова!

— Э, тебе это давно простилось! — весело воскликнул Венделин Бабинский.

Он глядел им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, в том месте, где по обочинам пышно разрослись сливовые деревья.

На мосту, небрежно переброшенном через Паршивую речку, Марек и Люция поклонились святому Яну из Непомук, присели на низенькую ограду. В последний раз смотрели на заросший кустами и деревьями овраг, откуда оба вышли. Они не оставляли в нем ничего — ни сердца, ни души… Поднялись, перебежали по мосту на тропку, что ведет вдоль реки, мимо Вербняков и Лужков, к Капустникам и Конопляникам, а оттуда — к гумнам Местечка.

Гумно габджовской усадьбы было голое. Деревья засохли, некоторые повалились от старости.

Залаяла собака, подбежала. Узнала их — стала кидаться, вилять хвостом.

Марек и Люция обогнули амбар и очутились во дворе. Сами не думали, что он так велик: просторный, заваленный дровами, навозом. И все же он как будто бы пуст — ни одного деревца! Все высохли, одни пни торчат. От садика за сараем, набитым хламом, остался один плетень, да и тот дырявый. Зато хлева были в полном порядке. От них тянуло острым запахом скотины, свежего навоза.

Возле колодца молодые люди остановились. Колодец был с насосом, деревянный. Рядом — длинная водопойная колода, крепкая, дубовая. Марек поставил наземь чемоданчик Люции, сел на край колоды, подбрасывая на ладони затычку.

— О чем задумался, Марек?

Марек забил затычку в отверстие колоды, встал, потянул носом воздух и медленно повернулся, озираясь — казалось, он хотел обнять взглядом все, что должно было принадлежать ему. Его расширенные зрачки остановились на лице жены.

— О чем я задумался? — переспросил он. — Обо всем, что со мной произошло. Ведь я — вернулся! Я на том самом месте, где родился. И сюда я привел жену, чтоб переночевать с ней в родном доме, и… пойти скитаться по свету. Я вернулся с тобой, моя самая дорогая!

Люция сжала руку мужа, но сказать ничего не успела — из дверей кухни послышался голос бабки:

— А возы ваши где?

Люция вспыхнула до корней волос, но Марек нашелся:

— Придут послезавтра или через три дня, сейчас много работы коням да волам на Оленьих Склонах — возят вино в Сливницу.

Вечером зажегся огонек в верхней горнице, задернулись занавески. Загляделись молодые Габджи на ясный свет лампочки: в Волчиндоле электричества не было, Волчиндол не пожелал расходоваться, когда ставили столбы на плоской Сливницкой равнине. Загляделись молодые Габджи, улыбнулись — очень уж чист был свет. Такой же горел и у них в глазах.

— Марек, — приникла к мужу Люция, — покажи мне… тот портрет!

Марек открыл свой чемодан — тоже единственное имущество, которое он мог внести в семейный фонд.

— Вот он! Думал я сначала отдать его маменьке… Так они никогда и не узнали, что с меня портрет писан…

Люция спрятала портрет в свой чемоданчик, — этим она вознаграждала себя за потерю наследства. И спросила — хотела еще крепче увериться в том, что не надо ни о чем жалеть:

— Ты никогда не любил другую?

— Никогда. С тех пор как ты укусила меня, когда пан учитель в наказание посадил нас рядом, — с этих самых пор ты не выпадала у меня из сердца. Еще в «Тюльпане» я мог бы без тебя обойтись, и все-таки никак не удавалось мне вырвать тебя из сердца!

— Целых три воскресенья ждала я тебя под каштанами — и под одиннадцатым, и под двадцать первым. А ты ходил, смеялся, шутил с Аничкой Бабинской. Я ненавидела ее: зачем она такая красивая! И люди мне передавали, будто ты женишься на ней, будто покупал ты в Сливнице обручальные кольца, будто ходил с ней к священнику… А татенька… сам знаешь… подливали масла в огонь. Сколько вечеров я руки кусала, волосы на себе рвала… И было мне все равно — что умереть, что замуж выйти…

— Ты могла написать мне! Или не уходить тогда — у часовни святого Урбана…

— Господи, Марек! Да помнишь ли ты, с какой ненавистью посмотрел ты на меня тогда, после аукциона? Как могла я остаться? Сегодня, когда ты отказался проститься с вашим домом, я поняла, почему ты так на меня смотрел: ты видел во мне дочь своего заклятого врага! А я все-таки любила тебя. И стоило тебе слово сказать, я бы пошла с тобой еще тогда…

— Я был слеп и несчастен…

— Потом ты перебрался в «Тюльпан», даже не откликнулся, когда я вернула тебе портрет… а татенька принесли весть, что ты женишься на Аничке… Я захотела отомстить тебе… собственными муками. Но когда старый Негреши отдал мне письмо, которое он два месяца носил в своей сумке, — помнишь: «Милое имя, начинающееся буквой Л.!» — тогда я в подвенечном платье почувствовала себя будто голой… По дороге к костелу доверила нашему работнику, что задумала. Он слез, а я — на козлы, и вот…

— Люцийка моя! — И Марек прижался губами к щеке жены.

— Я страшно люблю тебя, Марек. Пей, играй в карты, бездельничай, колоти меня — только любить не переставай! Я хочу греться в твоей любви, как на солнышке. Наверное, нас будет много, Марек… И знай — я ведь уже не одна…

Марек схватил ее в объятия. Люция была податливой в его руках — ей хотелось, чтоб он полнее мог обнять ее; тогда она тоже обвила его руками, губами припала к его губам, — и разнять это объятие она не хочет, не может, не собирается!

Три дня и три ночи провели молодые Габджи в доме на зеленомисской площади. На четвертый день, еще затемно, вышли на улицу с чемоданами в руках. Тихонько, как воры… отправились в Сливницу.

В тот же день продавали с молотка габджовское гнездо. Дом вместе с бабкой приобрел Микулаш Габджа — он давно уже примеривался устроить здесь трактир. А землю купил Рох Святой, — и этот давненько пялил на нее свои завидущие глаза…