С каждым днем все больше сморщивается, сереет, набрякает гневом лицо Большого Сильвестра. Этот гордый и суровый человек подобен бочке в углу погреба, у которой озорные хозяйские дети вытащили затычку: вся любовь — красное вино — с шипением вытекла наземь, и пустое нутро, отзываясь зловещим гулом, зарастает ядовитой зеленой плесенью. Возникает опасность — если эту бочку, самую большую в Волчиндоле, не выкатить на свет божий, не пропарить кипятком, не окурить двойной порцией серы, то уже нельзя будет больше использовать ее для дела, которому должна служить всякая порядочная бочка.
Сильвестр Болебрух находится в таком состоянии, в каком богачи, подобные ему, лезут на стену. Все ему кажется — едва он хоть чуть протрезвится, — что страдания его превышают всякую меру адских мук. Пока он гневался только на негодника сына, он мог сравнивать себя с душою в чистилище: страдал, но еще без зубовного скрежета. Теперь же, когда он выронил из сердца бесстыдницу дочь, Сильвестр превратился в сущего дьявола: до беснования дошел. Был бы королем — весь дом свой велел бы обтянуть черным сукном. Жена, дети, работники не смеют показываться ему на глаза. Одного человека терпит он при себе — Иноцента Громпутну, достойного преемника Шимона Панчухи. Но, накачавшись вином, и его прогоняет Сильвестр, чтоб потом, протрезвившись, снова слать за ним. Если бы дочь похитил дракон и терзал бы несчастную в своем логове — Сильвестр, не дрогнув, сразился бы с ним. О, все двенадцать голов обрубил бы мотыгой! Но то, что стряслось с ним, — гораздо хуже: дочь, обещанная жениху, который снискал его расположение, бежала от порога храма… к этому мальчишке! Не доставила отцу даже счастья взять дубину и на ее глазах проломить ему череп!
Сильвестр перестал ходить в костел. Боялся: если при нем сделают оглашение об обручении его дочери — не удержится, стащит с кафедры священника… Вместо этого Сильвестр пьянствует с Иноцентом Громпутной, рвет на себе волосы, потом, придя в исступление, вышвыривает своего собутыльника. Но от всего этого ему не легче. Однажды запрыгало сердце в опустошенной груди — во двор входили вороные жеребцы, старый работник сидел на козлах коляски… Сильвестр рванулся к ним, пробежал шагов десять — встречать ту, которую бы… отхлестать ремнем по голому телу…
Коляска была пустая.
— Хозяин! — окликнул его работник, поседевший на Оленьих Склонах. — Люция посылает вам коней, коляску и очень просит не сердиться на нее.
— Вон со двора! — дико взревел Сильвестр. — Не желаю видеть ни коней, что везли ее, ни коляски, в которой она сидела, ни тебя, разбойник, распятый ошую Христа!
Сильвестр обхватил ствол шелковицы — будто боялся, что вихрь злобы подхватит, унесет его; работник выпряг коней, завел их в конюшню. Увидев, что его не послушались, хозяин посерел в лице, неверными шагами подошел к коляске, оплевал ее и вырвал из держалки кнут. Хлестнул сначала работника — тот выскочил из конюшни. И принялся за вороных… со зверским лицом, с глазами, вылезшими из орбит, в бешенстве закусив бескровные губы, он охаживал кнутом коней и страшно ругался. Жеребцы метались, били копытами по столбам, по дощатым перегородкам… А дьяволу было мало того, что на черные тела коней падали удары ремня, — пена выступила на губах Сильвестра, он бил уже длинным кнутовищем; после каждого удара на лошадиной шкуре вспухала длинная полоса, а Сильвестр все бил — по спине, по голове, по ногам… Кони хрипели, рычали от боли, а ярость хозяина не насыщалась. Он норовил хлестнуть коней под брюхо, по самым чувствительным местам… Один жеребец встал на дыбы, порвал уздечку, вырвался из конюшни. Второй, обезумев от страха, лягнул своего мучителя, — удар копытом пришелся по руке, и Сильвестр выронил кнут.
Потный, потерявший человеческий облик, шатаясь, выбрался Сильвестр из конюшни. Спустился в погреб, прилег под кран початой бочки, стал пить прямо из лохани, как скотина.
Только поздним вечером, когда на небе раскрылись первые звездочки-глазки, дети и слуги вынесли Большого Сильвестра из погреба. В комнате, при свете лампы, когда уложили мертвецки пьяного в кровать, обнаружили, что правая рука его сильно распухла, а на локтевом сгибе мелкой росой проступает черная кровь. Но это заметили уже позже, когда разорвали рукав пиджака и рубашки.
Восемь человек осталось в семье Болебруха после бегства негодника Иожка и бесстыдницы Люции, но не было среди них ни одного, кто обладал бы ясным рассудком и смелым сердцем; поэтому никому и в голову не пришло, что надо бы отправить хозяина в сливницкую больницу, пока он не пришел в себя. Утром, когда он проснулся, пылая жаром, как раскаленный кирпич, он и слышать не пожелал о больнице. Кроме жены, которой он позволил плакать в изножии постели, Сильвестр всех прогнал. После полудня приплелся Негреши, велел принести вина, влил в хозяина, сколько влезло, и себя не обидел; только от Негреши и услышали на Оленьих Склонах наконец разумное слово: он пошептался с работниками, с юным Сильвестром, после чего все набросились на хозяина, связали, уложили в телегу, и те же вороные жеребцы повезли упрямца в Сливницу.
До больницы дотряслись уже к вечеру, Сильвестр был без сознания Очнулся он на третий день, не зная — злиться ему или губы кусать от боли. Жену свою, которую врач впустил в палату лишь после ее долгих просьб, Сильвестр сначала обругал, зачем позволила увезти его в больницу, а потом признался ей, что у него ужасно болит правая рука в локте… Жена, глупая, разревелась и, не успел доктор выставить ее из палаты, сообщила мужу, что правой руки-то… у него уже и нет…
О чем думал, чем терзался Большой Сильвестр все дни и все ночи долгих трех недель, что он провел в сливницкой больнице, — насколько горячка вообще позволяла ему думать и терзаться, — навсегда останется его тайной. Жене, приходившей к нему ежедневно, улыбался, младшим детям протягивал для поцелуя левую руку, старался погладить их, но не произносил ни слова. А когда в его воспаленных легких наступил перелом к жизни, он повернулся спиной к негоднику Иожку, чтоб тот понял и не являлся больше… На бесстыдницу Люцию в первый раз он смотрел неподвижным и враждебным взглядом своих глубоко запавших глаз, во второй раз — укоризненно и сердито, в третий — печально… На вопросы дочери не отвечал и не спрашивал ее ни о чем. И это было единственной причиной, по которой Люция еще не стала венчанной женой, но все еще жила в состоянии греха.
Но когда она вошла к отцу в четвертый раз, Большой Сильвестр глубоко вздохнул.
— Приходи ко мне завтра с ним, — прошептал этот человек, столь поздно победивший самого себя, и глаза его утонули в слезах. — И Иожка прихвати с этой… его…
Когда молодые Болебрухи вместе с молодыми Габджами вошли в больничную палату, Большой Сильвестр уже сидел в кровати. Вернее, не сидел, — просто спиной опирался на подушки, высоко наложенные в изголовье. Лицо у него было бледное, измученное; но едва приоткрылась дверь, как щеки больного порозовели, веки заплясали. Сильвестр часто заморгал.
— Татенька, господи, вы плачете?! — испуганно воскликнула Люция, бросаясь к постели.
Иожко, растерянный, приближался медленно — он был из породы недоверчивых. Магдалена остановилась посередине комнаты. А Марек, как только взгляд его скрестился со взглядом Люцийкиного отца, незаметно выскользнул за дверь.
— Ах, не плачу я, — вздохнул хозяин Оленьих Склонов, — просто радуюсь, что вы пришли… дети! — Он по очереди подал всем руку. — Придется уж вам довольствоваться одной левой, правой-то нет, — проговорил он с покорностью судьбе и повернул голову к правому плечу, где в пустом рукаве рубашки шевелилась короткая культя.
— Пока была у меня правая рука, — кающимся тоном продолжал безрукий, — любил только вас двоих, — он погладил взглядом дочь и сына, — а теперь, когда ее нет… и ты уже… родной мне стала, — остановил он взор на Магдалене.
Люция и Иожко вытерли глаза, Магдаленка, не ожидавшая такой ласки от человека, который знал в жизни почти одно только дело — ненавидеть обитателей домика с красно-голубой каймой, — часто заморгала. О Мареке не было упомянуто, и Люция даже не заметила, что его нет в комнате.
— Лежал я тут, в этой келье, наедине сам с собой, — усмехаясь, заговорил безрукий, — и будто все эти три недели пробыл в чистилище. Надо было мне калекой стать, чтобы понял я — что я за человек…
— Татенька, пожалуйста, не говорите так! — взмолилась Люция.
— Я научился правду говорить. Твоя маменька могла еще жить, если б другой у нее муж был… если б от дверей костела убежала она к Оливеру Эйгледьефке… Да и тот был бы жив! Все могло быть иначе, если б не я, одержимый всеми грехами…
— Все мы грешны, дяденька, — вставила Магдаленка.
— Отныне называй меня отцом. — И калека пристально посмотрел в лицо невестки.
Потом он свернул разговор на более гладкую дорожку. Спросил сына:
— Когда виноград собирать начнете?
— На той неделе. Негреши ходил по домам, чтоб с понедельника начинали.
— Вот что, сынок, перебирайся-ка ты с женой на Оленьи Склоны и с богом начинай сбор! А я тут еще недельку пролежу. Хозяйствуй… я уж… устал…
Иожко победно взглянул на Магдаленку, благодарно — на отца. Молодая женщина всплеснула руками, робко пробормотала:
— Да как же я приду… на Оленьи Склоны… такая бедная! Что я принесу с собой?..
— Сердце! — вскричал Большой Сильвестр.
Магдаленка, покраснев, отвернулась от свекра.
— И ты, доченька, — обратился Сильвестр к Люции, — послушай моего совета, возвращайся на Оленьи Склоны! Вот твой-то… как бишь его — только вошел, сразу и удрал… Бросил он тебя, дитя мое…
Люция встрепенулась, повела вокруг встревоженным взглядом — действительно, Марека не было! Минута была критическая. Сразу вспомнилось, сколько пришлось ей плакать, пока притащила Марека в Сливницу, пока втолкнула его в больничную дверь… От этого воспоминания гнев вспыхнул в груди Люции. И тотчас она уловила отблеск радости на лице отца…
Выбежала в коридор, вышла из здания — Марек стоял у ворот. Снова вспыхнула злобой, повернулась Люция, бросилась обратно. Перед палатой остановилась, тихонько приоткрыла дверь — и застыла на месте: отец как ни в чем не бывало продолжал разговаривать с братом. Иожко стоял совсем близко у постели, наливал в стакан красную кровь…
— У этих двоих ничего не получится, — с нескрываемой радостью говорил Большой Сильвестр, даже усмехнулся облегченно, прямо сел в кровати, принял стакан из рук сына.
Люция не успела прикрыть дверь — отец заметил ее: глаз у него был ястребиный. Но в этот миг порвалась нить, связывавшая отца и дочь. Окончательно сбросив с плеч гнет Оленьих Склонов, Люция отшатнулась от двери и стрелой полетела к воротам…
— Пошли! — шепнула она, ухватившись за руку Марека.
А Большой Сильвестр — он был далеко не глуп и прекрасно понимал, что сына обрел, зато потерял дочь, — усевшись поудобнее в постели, поднес стакан к губам. Рука тряслась у него, и красное вино выплеснулось, окровавило постельное белье. Больной не сумел залпом осушить стакан — половина его содержимого пролилась, потекла по подбородку, оставила на белой рубахе пятна, и пятна эти расплывались на полотне, росли, принимали очертания виноградных листьев, — в пору сбора винограда листья португаловой лозы становятся такими же багряными…