О господи на небеси!

Не карай недостойного сына, что, обладая слухом, рассказывал о неслышанном, одаренный же зрением, рисовал невиденное, что возвращался мыслью к пожарищам, никогда, быть может, не полыхавшим пламенем!

Оставил еси ему его фантазию.

Ночами, когда крепко спало все земное, обега́ла она, шальная, дно мира, имя которому Волчиндол, чтобы перед тем, как вернуться в мир, провести ночь в Зеленой Мисе, где и родилась она…

Ах ты моя прекрасная Зеленая Миса!

Люди смеются над тобой — мол, безобразна ты, гола и нища. И лгут предания, будто однажды, крепко уснув, просыпал господь бог из мешка твои глинобитные домишки, потом воткнул вместо костела неуклюжую дубину, о которую опирался, когда, усталый и сонный, брел по земле населять плоскую Сливницкую равнину. А ты прекрасна — наперекор всему злобствующему миру, вопреки всем глупым легендам! Прекрасна ты красками своими: белой и черной, зеленой и золотой, которые — в вечном движении, в непрестанном прибое волн — взбухают тяжестью урожаев. Бела ты холмиками твоих крыш, завеянных сугробами, и гусиными стаями, полощущимися в мельничных затоках, и головками сыра в белых платках твоих женщин, спешащих на сливницкий рынок. Черна ты своими комковатыми пашнями, перенасыщенными удобрением, и буйными вороными конями породы «нониус», и темными как сажа глазами людей, рассверкавшимися в неодолимой жажде жизни. Зелена ты полосками озимых хлебов и ячменей, что, волнуясь под ветром, переливаются на твоих наделах, и живыми лоскутьями кукурузных клиньев, покосов и свекловичных полей, прикрывших черную наготу твоего лона, источающего аромат плодородия. Золота ты в шуршании хлебных колосьев в разгаре лета и пестрым нагорьем коровьих хребтов у Паршивой речки, за которой на равнине — единственное место, где только и может закатываться золотое солнце на склоне дня… Безобразна ты, гола и нища, но расточительна в красках, как радуга, и не знаешь ни меры, ни предела в своем расточительстве: не постоишь, не отдохнешь, не померкнешь…

Ах ты Зеленая моя Миса, наполненная ожиданием!

Веками длятся беременности твои, веками оправляешься после родов, ибо живешь ты праведной жизнью и считаешь грехом изливать свое семя мимо чаши, в которой бродящим тестом поднимается доброе дело жизни. Ты творишь это благоговейно, стеная от боли в Гоштаках, строптиво мечась на цепи в Местечке. Худые, длинные руки с искривленными пальцами простираешь ты из гоштачских лачуг, готовая содрать с лица земли последние гнойные болячки помещичьих экономий, одолеваемая страстным желанием собрать по чужим странам своих сыновей и мужей, вернуть их в объятия матерей и жен, раненных жаркой любовью. С глиняных крылечек ленивого твоего Местечка все чаще выглядывает заросшее лицо могучего Адама, чтоб посмотреть — не близится ли со стороны Гоштаков тяжелый воз крестьянской справедливости?..

Но не время еще… Не скрипят еще вверх по дороге его неповоротливые колеса… А ты уже напряглась для прыжка, с затаенным дыханием слушаешь скрежет ключа в древних воротах истории. Уже готовы дороги и расчищены тропы, чтобы в нужный час могла ты подняться из унижения и сама определить настоящую свою цену.

Ах ты Зеленая моя Миса!

Дух справедливости уже взмахивает над тобою крылами, и ты слышишь дыханье его — дыхание братства и вольности — ты, жаждущая, ждущая, мудрая. Завеяны временем твои старые строгие настоятели, властолюбивые нотариусы, прожорливые корчмари; забыто и прощено все их доброе и злое. А новые твои администраторы уносят в другие приходы свое фарисейство, и новые твои нотариусы все тише распоряжаются на мирских сходках, и новые корчмари твои все быстрее наживают водянку и сердечные спазмы… И кажется уж, что само время спешит покарать злых и негодных, но не где-то там в вечности, а здесь, на этой земле…

А солнце светит над Зеленой Мисой.

И веет ветерок…