Пришли двое: Оливер Эйгледьефка и Павол Апоштол. Остальных двух, Урбана Габджу с Филипом Райчиной, они застали за разговором. В уютной беседке среди виноградных лоз проводили они послеобеденные часы воскресенья. День — один из тех, что выдаются в Волчиндоле только в конце августа: высокий, раскаленный. Урбан и Филип коротают воскресенье в спорах о филлоксере — новой напасти, обрушившейся на волчиндольские виноградники. Спор получился резкий, потому что не сходятся взгляды молодых виноградарей на то, как предотвратить беду. Разногласие приводит чуть ли не к ссоре. И оба чувствуют, что филлоксера давно уже перестала довольствоваться соками виноградных лоз, что въелась она уже и в сердца виноградарей, прогрызает ходок к вину их жизни.

— Привет вам!

— Здорово!

Пожали друг другу руки, как оно и положено в воскресенье (в будние дни этого не делают); и Урбан и Филип обрадовались, надеясь, что Павол с Оливером принесли с собой пищу для беседы повеселее, чем та, которую сами они пережевывали с полудня. Но они ошиблись. Пришедшие хотят во что бы то ни стало во всех подробностях поговорить именно о филлоксере.

— Зашли мы вот за чем: стоит ли что-нибудь затевать против этой заразы?

Тонкий голос толстого Павола Апоштола, которому под силу бы корову на плечах до сливницкого базара дотащить, будь у него сердце покрепче, подействовал на Урбана и на Филипа как удар хлыстом. Переглянулись, поморгали — и расхохотались; только смех Филипа звучал почему-то сердито. Похлопали Апоштола по мощным плечам, предложили табуретку. И хотя Апоштол почти точно определил ее прочность, табуретка все же покряхтывала; Апоштол не решался налечь на нее всей тяжестью. Оливер — ровесник Филипа, человек лет тридцати, всегда угрюмый (лицо его отмечено оспой, а тело — какой-то наследственной хворью, не столько безобразящей его, сколько неприятной) — проворчал:

— Вот блажные… Недолго вам смеяться!

Даже Апоштол был недоволен, хотя рассердить его почти невозможно.

— Ничего, перестанут, когда найдут на своих виноградниках филлоксеру…

— …как мы сегодня нашли! — добавляет Оливер.

Урбан еще весною подметил — хотя и казалось, будто все его думки бродят еще по зеленомисским загуменьям, — что волчиндольские виноградники, особенно те, что помоложе, и отводки местами начинают редеть, желтеть и чахнуть.

— Знаю, что у вас появилась филлоксера. И провалиться мне на месте, если я этому рад. Просто мы с Филипом до вас тут все спорили, что делать: только опрыскивать сероуглеродом или другое что-нибудь придумать… А может, выкорчевывать старые лозы да подсаживать американские черенки…

— Опрыскивать! — воскликнул Райчина.

— Я опрыскивал, а филлоксера все же напала, — возразил Оливер.

— Значит, мало опрыскивал, только осенью, а надо было и весной, — стоит на своем Филип.

— Что толку вечно опрыскивать да опрыскивать, — в сердцах сказал Урбан. — Только деньгам перевод!

— Все стоит денег! — крикнул Филип. — Кого же слушать, как не меня? Ведь я вырос тут, в Волчиндоле, а ты с голого зеленомисского гумна к нам заявился!

— А вдруг глаза у Габджи шире раскрыты да зорче видят, чем, скажем, твои, Филип? — Апоштолу не понравилось, что Райчина так безоговорочно отвергает новшества Урбана, в которых могло оказаться что-нибудь полезное.

— Ж. . . он видит! — обиделся противник Урбана. — Сильвестр Болебрух вон и слышать не желает об американских саженцах!

Последние слова задели за живое Оливера. Он не выносит даже упоминания о человеке, носящем имя Сильвестр Болебрух. Старые, не сведенные счеты у Оливера с Сильвестром. Запутанные и сложные. Они еще ждут оплаты. Поэтому Оливер угрюмо предложил:

— А что, если… пройтись по виноградникам? Прикинем, каков будет урожай, да эту… филлоксеру посмотрим… Чтоб ее разорвало!

Двинулись в гору, по винограднику Габджи на Волчьих Кутах, — словно на чердак полезли. Останавливаются на каждом шагу. Осматривают лозы и, отводя листья, под которыми прячутся гроздья, уже кое-где созревающие, так и ахают: даже о филлоксере забыли при виде тяжелых и частых виноградных кистей. Только Апоштол не может избавиться от мысли, гвоздем засевшей в мозгу; почти не обращая внимания на плоды Урбановых трудов, он продолжает свой спор с Райчиной:

— А все-таки, сдается мне, не прав ты, Филип!

Они остановились посередине Волчьих Кутов, крепко уперлись ногами в землю; Апоштол стоял пониже, Райчина одним рядом выше. Лицо Филипа пылало от жары и волнения, вызванного бесконечными препирательствами.

— Почему я не прав? — недовольно спросил он, решив в последний раз выслушать Апоштола, но не спорить больше.

— Потому что Урбан что-то чует. А может, и знает…

Апоштол хотел было еще что-то сказать о Габдже, да промолчал: мнение его окончательно созреет, только когда они пройдут через весь виноградник.

— Взять, к примеру, меня, — продолжал он. — В позапрошлом я сделал что-то около пятидесяти отводок португала, навозу в ямки насовал; в прошлом году отводки пустили корни, в этом году пошли в рост, да вдруг в конце мая — стоп! И с тех пор ни тпру ни ну. Желтеют! Старые лозы держатся, а отводки — отводки, говорю, — повяли!

Райчина только плечами пожал — это его еще не убедило.

— Взгляните на мои отводки! — отозвался Урбан: голос его звучал твердо. Впервые с тех пор, как он поселился в Волчиндоле, он ощутил: и его слово уже кое-чего стоит. Почти столько же, сколько деньги.

Виноградник Урбана на Волчьих Кутах старый. Лозы — им может быть лет пятьдесят — пышно разрослись и дают теперь уже больше плодов, чем новых побегов. Каждая обещает по полведра винограда, если не больше. И сорта неплохи. Честь и хвала отцу сбежавшего в Америку Деограция: здесь еще представлен его труд! Много лоз рислинга и кадарки, кое-где — сильван и вельтлин; но главное тут — в том, чему нет названия, что не определишь на вкус. Главное — что смесь светлых сортов всегда хорошо вызревает на груди Волчьих Кутов. Верхняя часть виноградника, где почва глинистая, с примесью известняка, отведена под португал и кисловатую франковку. Ягоды португала уже кое-где созрели: их словно обрызгали чернилами.

Мужики основательно, ничего не упуская, рассматривали дело Урбановых рук. И молчали. Ни один из них не считал нужным пускаться в пространные похвалы. Смотрели на Урбаново, а видели свое! Сравнивали… У каждого виноградник гораздо лучше, моложе, сильнее, — но ни у кого не обработан он так, как у Урбана.

И что самое удивительное — ничей виноградник не обещает такого урожая, как виноградник Урбана на Волчьих Кутах, и это уже явно! Одно их немного утешает: Урбан слишком низко обрезал старую лозу и на следующий год будет наказан — ведь что ни говори, виноградник не дойная корова. И Апоштол чуточку недоволен.

— А ведь ты, Урбан, сразу года на два обрезал, верно?

Урбан, будто ожидавший этого вопроса с того самого момента, как они вошли в его виноградник, ответил:

— Я нарочно! Надо мне выжать все соки из стариков: я заменю их американскими черенками.

Все трое изумленно воззрились на молодого виноградаря. Нет, зависти нет и следа в их взглядах. Эти люди привыкли видеть недобросовестность, лень, даже злобу, но они не знают подлости. И вот перед ними зеленомисский крестьянин, который только прошлой осенью притащился в Волчиндол с телегой жалкого скарба — и уже успел не только вложить в свой виноградник изрядно труда, но и строит смелые планы! Это их ошеломляет.

Павол Апоштол, равно широкий и мощный в плечах и бедрах, с трудом пробирается по узким проходам между рядами лоз, вдоль живой изгороди, отделяющей волчиндольские угодья от блатницких пашен. Павол Апоштол — человек доброго сердца, и ему принадлежит решающее слово. Урбан не спускает с него глаз. Вот Апоштол вытащил из кармана самодельную сигару, зажег спичку о собственную штанину, прикурил; затянувшись ароматным дымом, он тоном специалиста говорит Оливеру и Филипу:

— Снимет оковов шестьдесят!

Оливер с Филипом кивнули. Не очень охотно, но — кивнули. Урбан подметил их, эти кивки двух таких разных и так критически настроенных людей, — и теплая волна удовлетворения захлестнула его.

В винограднике Эйгледьефки, по которому все четверо спускались на дно Волчиндола, они задержались дольше всего. Здесь Урбан понял, что Оливер — пусть он угрюмый, грубый человек, склонный даже к насильственным действиям, — в виноградарстве разбирается и виноградник свой обрабатывает на совесть. Урбан задался целью сблизиться с ним покороче, чтобы перенять у него все, что можно. Походив с полчаса, Оливер подвел всех к месту, где росли молодые, не старше десяти лет, лозы.

— Вот где собака зарыта! — злобно прошипел он, пиная ногой поникший стебель с увядшей, желтой листвой.

Этот жалкий кустик не был одиноким: около тридцати соседних, с пожелтевшими листьями, тоже бессильно повисли на кольях.

Габджа подошел к лозе, которую Оливер считал центром зараженного участка: кисти на ней не развились совсем. Это была очень слабенькая отводка, то ли поврежденная мотыгой, то ли пустившая слишком редкие корни. Взглянув на Оливера, Урбан взялся за верхушку растения и спросил:

— Можно?

— Тащи!

Урбан выдернул растение с корнем. Все наклонились, разглядывая наполовину почерневшие корешки. В складках коры главного корневища гнездились гроздья коричнево-желтых насекомых.

Мужики так и замерли, не исключая и Урбана. По очереди рассматривали они корешки самого убогого из Эйгледьефкиных саженцев — и молчали. Молчали, как молчат, когда приближается враг. А враг уже здесь, в Волчиндоле, на образцовом винограднике Эйгледьефки! Он уже впился в корни виноградных лоз, высасывает из них драгоценнейший сок. И это причиняет боль.

Оливер выругался — на сей раз не привычной бездумной бранью, а со смыслом, потому что видит: уже и сероуглерод не помогает. Спросил Габджу:

— Ты откуда знаешь про эту нечисть?

— Мне ее один человек из Голубого Города показал, он сам виноградарь из тех краев, я с ним в армии служил. Ездил как-то я с ним вместе в отпуск. Там на каждом шагу чему-нибудь да научаешься.

— А что за человек? — поинтересовался Апоштол.

— Такой же, как мы, только учился где-то виноградарству да виноделию — в какой-то школе в Западном Городе.

— Вот оно что! — Апоштол удовлетворен ответом. И решает, что с мнением Габджи стоит считаться.

Спустились на самое дно котловины и, перейдя дорогу, стали взбираться на Бараний Лоб; на самой его макушке, среди лиловатого щебня, разбил свой виноградник Филип Райчина. Он верен проволочным шпалерам; проволока провисает под тяжестью поспевающих гроздьев. Этому винограднику лет двадцать, он еще полон сил, и сорт хороший — ранний. Кроме Райчины, все считают, что здесь незачем задерживаться.

Через сад, через дорогу и еще через один сад, под тенью сливовых деревьев, перебрались на глинозем Молодой Рощи — во владения Апоштола. Виноград здесь вырос сильный, высокий, буйный — смотреть приятно. Земля тут влажнее и холодней, зато и плодороднее, чем по ту сторону Бараньего Лба. И ягода здесь крупнее, только она не так прозрачна, как, скажем, в Урбановом винограднике на Волчьих Кутах.

Подойдя к отводкам португала, увидели: почти все стебли полегли. Светлые побеги не дотянулись и до середины кольев, а ягоды на них уже почти зрелые, черные.

— Мне все кажется, будто это люди лежат больные… молодые люди, постаревшие до времени… — горестно вздохнул Апоштол.

— Хочешь меня послушать, Павол? Не делай отводок! Старый ствол филлоксера осилит не так быстро, как молодой, — посоветовал Габджа.

Апоштол, нагнувшись, ухватил огромной ручищей верхушку ближайшей лозы, выдернул вместе с колом и сунул Урбану.

— На, покажи мне, где эти вши!

Урбан осмотрел куст: все его тоненькие корешки сгнили еще, пожалуй, в прошлом году; он отколупнул кору на главном корне, который когда-то был побегом, и поднес к глазам Апоштола.

— Вот они!

— Что ж, пошли по домам… — растерянно предложил Райчина, убедившись наконец в правоте Урбана.

Трое пошли вниз по дороге; Урбан свернул наверх, к Долгой Пустоши и, пройдя по дорожке, обсаженной шиповником, поднялся на Воловьи Хребты, где у него был второй виноградник. Пока шел сюда — спешил, не глядел по сторонам, а теперь, в своем владении, бредет медленно, взглядом замечая каждую мелочь. То и дело нагибается, отводит листья — так лучше видны гроздья. Пытливо оглядывает их Урбан, оценивает на глаз. Виноград на Воловьих Хребтах сравнительно молодой, сильный, и — что особенно ценит Урбан — сорта здесь по большей части хорошие, например хрупка, рислинг, сильван и вельтлин; эти не поднесут тебе никаких сюрпризов. А главное — они не кислые.

Урожай, похоже, будет сказочный. Урбан мысленно уже выплатил проценты и часть долга Экономическому банку в Сливнице. Но он настолько честен перед самим собой, что не позволяет себе загордиться, хотя от радости буйная кровь бросилась ему в голову, а в глазах стоит туман. Поднял голову к солнцу. Оно уже проплыло часть своей раскаленной августовской орбиты и мягко клонится к Болебруховым каштанам на границе двух владений: волчиндольского и охухловского.

Чувствует Урбан: что-то горячее плеснулось в его груди. И спрашивает без слов: «Господи, отчего так горит мое сердце?»

Он спускается в сад, где яблони и сливы уже закраснелись, забагрянились зреющими плодами. И только тут понимает: это радость охватила его, — та самая радость, что приходит лишь раз в году, когда близится пора созревания.

Урбан остановился у американских черенков. Весной прислал их ему приятель из Голубого Города. Урбан высадил их у себя на месте погибших виноградных лоз. Около восьмидесяти черенков принялись хорошо. Они немного смахивают на ивняк, хотя носят сложное иностранное название: «Riparia berlandieri»! Ладно, бог с ним, с названием, — главное, что «американцы» размножатся раньше, чем филлоксера нападет на его виноградник. Урбан знает — когда-нибудь это случится, но, может быть, он получит отсрочку на два-три года. Тогда он начнет перекапывать виноградник и прививать, и подсаживать. Стало быть, филлоксера не так сильно беспокоит его. И то, что ему не надо очень уж беспокоиться и спешить, тоже доставляет ему радость.

Вдруг он услышал мелкие шажки. Совсем рядом высоко взметнулся ясный детский голосок:

— Тата!

Это маленький Марек — летит, раскинув ручки, прямо в отцовские объятья Урбан высоко поднял сынишку, прижал к себе. Мальчик сидит у него на руках, совсем как святой младенец, изображенный в боковом приделе зеленомисского храма.

Кристина поднимается садом. Шаг ее грузен, зато сама она великолепна: тяжелая и широкая, а лицо совсем детское, полное любопытства. Бешено заколотилось сердце Урбана. Не понимает, что с ним случилось: столько раз за это лето видел тяжелую поступь жены, но никогда ничего подобного не чувствовал в сердце! Сердце Урбана и в землю закопано, и с лозою к кольям подвязано, и к Кристине устремляется — и все это разом, одновременно!

— Мама! — кричит Марек: хвалится, что отец несет его.

Мужчина с ребенком и женщина сели на лавочку; еще весной Урбан сколотил ее, поставил под яблоней-астраханкой. Сели, чтобы помолчать немного о великой милости, что росой падает на окутанный сумраком Волчиндол. Но Марек не умеет молчать, он все что-то лепечет, рассказывает, спрашивает… Приходится отдать ему все внимание и, устремив на него две пары родительских глаз, любоваться его прекрасной жизнью, которую сами же ему подарили…