Господа изволили вернуться с курорта вечером, накануне первого сентября. Вышли из автомобиля — загорелые, помолодевшие. Подали адъюнкту руки, жесткие от колец, осведомились, что нового, все ли в порядке, и с удовольствием проследовали в свои сенаторские покои. Но, прежде чем захлопнуть за собой дверь, хозяин выразил желание выслушать из уст адъюнкта более подробный отчет о делах экономии, — он рад будет видеть его в тишине и уюте господской столовой, скажем, после девяти часов вечера.

Адъюнкт удалился к себе, настрочил столько абзацев, столько цифровых колонок, сколько счел нужным для полного отчета о своем труде. Едва дописал — вошла служанка с ужином и сказала, что пан и пани не желают, чтобы он… утруждал их.

Марек, не прикоснувшись к ужину, сел и написал:

Милостивый государь!

Благодарю за доверие, которым Вы почтили меня, пригласив управлять Вашей экономией. Настоящим письмом заявляю о своем отказе от места с 15 сентября с. г. Надеюсь, что в этот день я получу возможность окончить службу в качестве адъюнкта и покинуть «Тюльпан».

С совершенным почтением

Затем он съел ужин, вовсе не намереваясь оставаться голодным, и настрочил еще письмо Люции. Пока он покрыл мелким почерком восемь страничек канцелярской бумаги, наступила полночь, — и самое мудрое, что он мог сделать, это лечь спать. Спал он так сладко, так крепко, как ни разу за все время своего пребывания в «Тюльпане», и встал таким свежим и радостным, что сам себе дивился: все утро насвистывал самые веселые песенки! Во время дойки шутил со скотниками, во время кормления развлекал батраков политическими разговорами — через месяц предстояли выборы; коней и волов отправил пахать с особым весельем и потом, забыв сам поесть, кормил соломорезку соломой и сеном, только бы не уходить от батраков, которые тоже веселились: вчера решили сочетаться браком Кубо-скотник с Качей-коровницей… Вот только свеклу выкопают и навоз на поля вывезут!

— Вас хозяин зовет, он в конторе! — крикнула служанка, высунувшись из двери.

Марек нашел Грайногу в своей комнате за столом; сидел, барабанил по столу пальцами. Достаточно было одного взгляда, чтобы точно угадать, о чем думает сенатор, — Марек только не знал еще, в какой форме он выскажется. Лицо Грайноги было сизо-багровым и свидетельствовало о том, что господа «Тюльпана» получили от горничной и от служанки пространную информацию о поведении адъюнкта. Именно поэтому Марек не видел причин опускать глаза и с виноватым видом смотреть в землю. Во-первых, это ему не помогло бы, а во-вторых, грех, совершенный им, был особого рода: должен бы к земле его пригнуть, — а он еще и спину ему выпрямил!

— Работаете вы добросовестно, пан адъюнкт, — начал с похвал Грайнога и сделал паузу. — Но ведете себя, как мужлан! — бросил он юноше в глаза. — Моя жена, как только узнала, что вы тут вытворяли, слегла с сердечным припадком, — уныло добавил он. — Лежит теперь больная… И жалеет, что я вообще принял вас на работу.

Марек ждал более тяжких попреков и приготовил соответственно более резкую отповедь. Такую, после которой можно было бы немедленно уйти из «Тюльпана». Теперь же он только усмехнулся, постарался утешить хозяина:

— Ничего, пан сенатор, милостивая пани поправится. О, она скоро поднимется на ноги. Будет у нее другой адъюнкт, не такой мужлан, и куда более нравственный… Ей он больше понравится, чем я, потому что его главным занятием будет — смиренно молить бога, чтоб тот дал ему силы как можно грубее и оскорбительнее ругать батраков. Что он еще сделает во славу «Тюльпана», я предсказать не в состоянии, — не знаю, доверите ли вы и ему ключи от амбара, как доверили их мне, несмотря на горький опыт с моим предшественником-управляющим. И лишь через месяц после его ухода милостивая пани узнает, кто из девок в «Тюльпане»… в положении!

Грайнога встал, пожал плечами, протянул Мареку сложенную бумажку.

— Вы мне нравились, пан Габджа, хотя во время забастовки вы, как мне стало известно, вели себя не совсем порядочно… Но, несмотря на это, я готов был и в дальнейшем сотрудничать с вами. Однако ради мира в семье я вынужден с пятнадцатого числа… освободить вас.

— Понимаю ваше затруднительное положение, пан Грайнога, — с притворным сочувствием отозвался Марек и подал помещику свое, вчера написанное заявление. — Я предвидел то, что вы сделаете в интересах супружеского согласия… А бастовать следовало и мне вместе с батраками.

— Лично я сожалею, — извиняющимся тоном проговорил помещик.

— Не утруждайте себя сожалениями, пан сенатор, — усмехнулся Марек. — Мое положение тоже изменилось. Увольнение пришлось мне очень кстати, так как мне предлагают место помощника учителя… Не хотите ли просмотреть мой отчет, который вы вчера отказались выслушать?

— Что ж, давайте, — пожал плечами Грайнога и сел за стол, причем у Марека сложилось впечатление, что дела экономии не шибко интересуют сенатора. — Только сначала расскажите мне, что вы тут, собственно, натворили? Говорят, вы приводили какую-то… потаскушку?..

Марек побледнел, волчьим взглядом смерил хозяина, едва удержался, чтоб не ударить его по лицу.

— Я считал вас порядочным человеком, — прохрипел юноша, подходя к двери. — Все же, надеюсь, вы сейчас же отдадите распоряжение заложить для меня экипаж, чтоб я мог покинуть «Тюльпан» тем же путем, каким и прибыл…

— С большим удовольствием, — подавляя гнев, ответил Грайнога. — Мне «звездачи» не нужны.

— Ой, нужны, господин помещик! — воскликнул Марек. — Без них вы и шагу не сделаете, и они все равно тут останутся — скотники да свинари!

Грайнога пулей вылетел из конторы. Через полчаса вышел и Марек Габджа с чемоданчиком в руке.