Забастовка началась в самое неподходящее время: за неделю до жатвы, когда на полях «Тюльпана» еще надо было окучить половину свеклы и прополоть всю кукурузу. Забастовка разразилась внезапно, без предупреждения, но организована она была так, что даже поденщики, явившиеся на поле с мотыгами, разошлись по домам. Работы прекратились не только в «Тюльпане», но одновременно во всех крупных поместьях Сливницкой округи. И если до сих пор у помещичьих адъюнктов и оставалось немного времени для сердечных переживаний, то теперь им пришлось встряхнуться и отдать всю свою энергию службе хозяевам, попавшим в переделку.

Пока забастовка касалась полевых работ, хозяева «Тюльпана» не очень беспокоились. В округе, рассуждали они, с избытком хватает поденщиков, которые через два-три дня, самое позднее через неделю, явятся с просьбами нанять их. Надоест бить баклуши, прекратятся субботние выплаты, одолеют тяжкие мысли, когда будут разменяны последние кроны. И тогда, за исключением нескольких заводил, помещики милостиво примут их, а вину за потерю заработка мудро свалят на «звездачей». Партия клеверного листка от этого только выиграет на предстоящих осенью выборах. Однако так уж бывает на свете — все дурное кажется вначале не таким скверным, каким оно оказывается впоследствии, когда все запутается, загниет, засмердит. Так получилось для хозяев и теперь: в понедельник забастовали поденщики, а в четверг с утра к ним присоединились батраки. Тут-то хозяева «Тюльпана» и давай морщиться, да в затылке чесать, да беситься!

В четыре часа утра, когда адъюнкт вышел из конторы, — вместо восьми работников с пустыми мешками в руках его ждал на дворе один Вираг-конюх.

— Бастуем, — встретил он Марека широкой улыбкой на своем давно не бритом лице. — Что скажете, пан адъюнкт?

— Ничего не скажу, — усмехнулся носитель исполнительной власти в «Тюльпане». — Так и знал, что в одно прекрасное утро бы меня этим встретите…

И он зевнул, потому что всего у него вдоволь в «Тюльпане» — еды, воздуха, хлопот, — только сна маловато.

— А что бы вы делали на нашем месте? — настороженно спросил конюх. — Любопытно нам ваше мнение узнать.

— Что бы я делал? — медленно и раздельно произнес адъюнкт. — Бастовал бы!

Вираг-конюх удовлетворенно моргнул.

— Вот это мы и хотели узнать. Вижу — наш вы человек.

— От того, что я ваш человек, вам проку мало. Я, знаете ли, сам часто не разберусь, чей я. Быть может, носы от меня воротить будете. Ругать будете, хозяйским псом обзывать. Ну, это я перенесу. Хуже будет, если вы меня зажмете где-нибудь в углу конюшни и… морду мне набьете. Вот этого делать не надо, но — примите мой совет — бастуйте с умом.

— Грех обижать вас. Мы знаем, что вы бастовать не можете, вы — служащий. Это только нам, батракам… как говорится — «людям физического труда»… — укоризненно сказал конюх с таким видом, будто сожалел, что вообще тратит время на пустой разговор; однако спросил еще: — А как же это — бастовать с умом?

— А так, что вы будете кормить и поить скот, но не будете запрягать, сено возить, кукурузу пропахивать, господ в коляске катать, не будете и коров доить или молоко отвозить. Только кормить и поить, понимаете?

У Вирага глаза заискрились смешинками.

— А навоз как? Вычищать, нет?

— Можете хоть сами на. . . ., пусть больше будет! Но хотел бы я знать, какие у вас требования, чего вы добиваетесь от хозяев?

— Мы бастуем из солидарности с поденщиками, чтоб им платили в день на две кроны больше.

— Этого мало. Вы получаете от хозяев огороды, жилье, держите свиней и птицу, и платят вам не поденно, а помесячно, по договору. Что вам эти две кроны? Вы ведь не голодаете, как поденщики. Такого еще не случалось, чтоб кто-нибудь из батраков помер с голоду или эмигрировал во Францию.

— Этого, слава богу, не случалось, и все же мы живем, как навозные черви! — скрипнул зубами конюх.

— Вот видите — тогда и бастуйте за то, чтоб жить не как черви! Требуйте лучших жилищ: чтоб на каждую семью была комната с кухней, чтоб за плитой стояла одна хозяйка. Требуйте, чтоб увеличили ваши наделы, чтоб вам дали право держать не одну свинью, а две или три. Требуйте чего хотите, и лучше больше, чем меньше, — пусть хозяева обрадуются, когда вы уступите… Но скот кормить и поить надо! А со мной разговаривать по-человечески можно только ночью…

Вираг сжал руку Марека так крепко, что тот охнул и дернулся от боли. Потом Марек сел на ступеньки амбара и сидел погруженный в мысли, пока не явились батраки за кормами.

В шесть часов утра адъюнкт разбудил Матуша Грайногу, и когда тот, накинув длинный халат, вышел на кухню, сообщил ему последние сведения:

— Не сердитесь, пан сенатор, но я обязан поставить вас в известность, что и наши работники забастовали.

Грайнога опустился на табуретку, прогнал из кухни горничную и служанку и только после этого выругался. Ему не сиделось на месте. Он принес из комнаты бутылку сливовицы, достал рюмки из буфета.

— Первым долгом надо подкрепиться, — сказал он, наливая в рюмки; сливовица оказалась крепкой как огонь. — Еще по одной!

Щипало горло, но надо же было подготовиться к тому, что последует.

— И еще раз!

После третьей рюмки сенатор покосился на своего подчиненного и задал тот самый вопрос, какой задают своим управляющим все помещики, когда им изменяет собственное воображение, избытком какового — за редким исключением — они и вообще-то не могут похвастаться.

— Что теперь делать, пан адъюнкт? Через некоторое время я загляну к вам, — не ожидая ответа, сказал он, — и мы посоветуемся.

— Хорошо, — согласился Марек, — однако доить все равно надо, а то у коров воспалится вымя. Скотники, правда, кормят и поят скот, — но не больше. Придется доить нам самим…

— Кому это — нам? — встрепенулся помещик.

— Ну, мне, вам, милостивой пани, горничной, служанке. И молоко обработать надо. Пропустишь срок — и конец молочному хозяйству. И так уж на два часа опоздали. Прошу вас, распорядитесь. Покажем доярам, что и мы не лыком шиты! А там увидим. В таком деле спешить не надо.

Будущий сенатор от партии клеверного листка улыбнулся, похлопал адъюнкта по плечу, проговорил с облегчением:

— Пошли!

Через четверть часа все домочадцы сенатора уже были в коровнике. Дояры, валявшиеся на сеновале, с гоготом злорадствовали по адресу милостивой пани, а особенно — гордячки горничной. Коровы стояли нечищеные, заляпанные пометом, под ногами их чавкала навозная жижа, будто глина, которую замешивают на кирпичи нижнешенчанские цыгане. Как тут отмоешь вымя! Служанка и сам сенатор держали себя героически, Мареку даже не пришлось особенно учить их. Вот у горничной и у хозяйки дела шли хуже — ни за что им не удавалось как следует обмыть вымя. Соски еще кое-как отчистят, но привести в порядок все вымя — выше их сил. Марек уверен, что теперь дамы с неделю в рот не возьмут молока, узнав, что его дают такие нечистые создания: стойла не чистили со вчерашнего вечера!..

— Не огорчайтесь, дело пойдет! — подбодрил женщин Грайнога и первый сел к корове, за ним — остальные: служанка, Марек, горничная, последней — милостивая пани.

У помещика ручищи — что медвежьи лапы, корова, которую он доит, сразу почувствовала, что попала в крепкие руки, только знай переступает с ноги на ногу. И служанка доить умеет. Зато горничная только дергает соски у коровы, так что даже этой многотерпеливой твари стало невмоготу: лягнула неумелую доярку, опрокинула прямо в навоз. Горничная заверещала павианьим голосом, на четвереньках поползла к проходу, намочив в навозной жиже весь подол. С плачем отказалась доить. Марек послал ее к сепаратору.

Что касается хозяйки, то она-то сумела бы подоить, если бы не брезговала упереться головой в коровий живот. Этого она сделать не в состоянии: не к таким ароматам приучена! И она как можно дальше отстранялась от животного, — а оно знай помахивало хвостом, и взяло да и смазало залепленной пометом кисточкой прямо по лицу госпожи! Та взвизгнула, вскочила, подойник опрокинулся. Хозяйка «Тюльпана» громко причитала, обеими руками зажимая глаз. Тут и у святого бы лопнуло терпение, а тем более вскипел далеко не святой Матуш Грайнога, который жену свою любил.

— Ради бога, иди домой, Илонка, эта работа не для тебя!

Он подошел к жене, исследовал ее глаз — единственное, что оставалось чистым на ее лице.

Пани удалилась, дойка продолжалась в глубокой тишине. Только затянулась не в меру: начали в четверть седьмого, кончили только около десяти. Марек требовал, чтобы коров выдаивали до конца. «От этого зависит количество и жирность молока», — твердил он хозяину. И тот доил так, чтоб вытянуть все, что накопилось в коровьем вымени, — даже руки у него заболели. До сих пор он думал, что достаточно иметь умную голову. Теперь он понял: в данном случае ум ему ни к чему, главное — это сила в руках. И мало иметь руки большие, как лопаты, — надо еще, чтоб они были сильные, чтоб умели сдавить как следует.

Марек рассчитывал, что после урока дойки Матуш Грайнога сделает одно из двух: взбесится и вышвырнет вон всех батраков; или созовет их и поинтересуется, чего, они, собственно, от него хотят, вступит с ними в переговоры в присутствии жандармов. Однако Матуш Грайнога не сделал ни того, ни другого: он хотел наказать батраков и заставить их явиться с повинной. Он призвал на совет адъюнкта, придумывал разные меры, но ни одну из них Марек не рекомендовал к исполнению. А Грайнога адъюнкту верил. Все, что тот делал до сих пор, — если не считать злополучной надбавки поденщикам, — шло на пользу «Тюльпану».

Тем временем работа в поместье стояла: кукурузу не пропахивали, свеклу не окучивали, сено не ворошили и не свозили, хлева не чистили. Батраки валялись под акациями, солнышко смотрело на мир так ласково, что и сказать нельзя… А через три дня пора было убирать рожь, и в конторе упомянули уже о жандармах.

— Вот если б наладить жандармов коровники чистить или коров доить — был бы какой-то прок, — возразил Марек.

Он не упускал случая напомнить владельцу «Тюльпана», какие потери приносит ему каждый истекший час.

— Узнайте, чего они хотят, пан адъюнкт, — сделал хозяин первый шаг.

Он успел убедиться, что других батраков, особенно скотников, не скоро найдешь. Да если и найдешь, то те будут, пожалуй, еще хуже этих. Насколько он понял из разговоров с помещиками, его работники еще самые смирные. Впрочем, если б он и надумал отпустить своих и договориться с новыми, то все равно прошла бы неделя-другая, пока эти уберутся и приедут другие — то есть те, кого вышвырнули из других поместий. При всем том Грайногу основательно сбивало с толку то обстоятельство, что забастовщики все же кормили и поили скот.

Адъюнкт долго разбирал требования батраков. Наконец, ошалев от скандалов, которые закатывали своим мужьям и сыновьям бабы, оскорбленные тем, что господа не соизволили пригласить их в контору, Марек понял, что надо действовать быстро. Он представил Грайноге требования забастовщиков нарочно перед вечерней дойкой, чтоб хозяин мог хорошенько продумать их, сидя под коровьим брюхом.

В коровнике было душно и смрадно от навоза. Вымя уже почти невозможно было отмыть. И все же доили — от четырех до семи, так что служанка успела увезти на станцию только бидоны с утренним удоем. Вечернее молоко придется оставить в погребе на льду. Если б ждали, пока его пропустят через сепаратор, опоздали бы к поезду.

У сенатора опухли пальцы. Закончив дойку, он прошел по хлевам и всюду видел такую же грязь, как и в коровнике. В конюшне он даже зажал нос платком — до того резкая вонь шибанула ему в ноздри. А свиньи, так те просто тонули в нечистотах.

— Позовите батраков ко мне в контору, — распорядился он.

Пришли, стащили шапки, уставились в пол. Мареку, вошедшему последним, пришлось ущипнуть вожаков, чтоб подбодрить их. Никогда еще не являлись они вот так, все вместе, в контору, пред лицо своего хозяина, чей взгляд можно было сравнить сейчас со взглядом ястреба.

— Адъюнкт передал мне ваши требования, «господа», — враждебно процедил сквозь зубы помещик, впиваясь глазами в заросшее лицо Вирага-конюха, в котором чуял вожака, — но я не могу эти требования выполнить.

— Так ведь, пан сенатор, мы ничего такого и не требуем, — возразил Вираг. — Просто и мы хотим пожить чуток по-человечески. А наши квартиры…

— Хорошо, Вираг, — чуть смягчился хозяин, — согласен, жилье у вас не из лучших, но согласитесь и вы — не могу я осилить все сразу. Я купил «Тюльпан» четыре года назад, и вы сами отлично знаете, в каком он был состоянии. Тысячи крон вложил я в него — крыши, конюшни, хлева, амбары, сараи, колодец, заборы… — целое состояние убухал! Или, думаете, у меня золотые россыпи?

— Все так, пан сенатор, много вы тут успели сделать: у коров есть хороший коровник, лошади живут просто в хоромах, свиньи — как в раю, не амбар поставили, а целую крепость… Только мы, батраки, живем у вас, как крысы… в норах! Но вам дороже скот да зерно, чем люди, которые зиму и лето для вас же работают не покладая рук…

Грайнога совсем сдался. Задумался, склонив голову. Адъюнкт ободряюще улыбался батракам.

— Чтоб вы не говорили, будто я бессердечный человек, обещаю навести порядок с жильем. Двум семьям, самым многодетным, разрешаю временно поселиться в квартире управляющего. Там три комнаты и кухня — я поставлю еще одну плиту в одной из комнат. Но и вы поймите, не могу я все сразу…

— Вот спасибо, пан сенатор! — в один голос загудели обрадованные Галгоци-скотник и Дургала-свинарь; у обоих по пять душ детей.

Остальные пункты, касающиеся батрацких свиней, птицы и огородов, сенатору тоже удалось уладить сравнительно дешево, хотя и не без долгих препирательств. Он даже готов был повысить поденную плату, если получит на то санкцию Объединения землевладельцев и нанимателей. Но батраков поденная плата мало интересовала. Они были довольны тем, что получили, и скрепили рукопожатием свое обещание выйти завтра с утра на работу.

Темнело, когда явился письмоносец нижнешенчанского почтового отделения и передал Мареку телеграмму из Западного города. Марек прочитал, бросил телеграмму на стол и даже сплюнул от радости, что успел утрясти батрацкие дела часом раньше.

Телеграмма гласила:

«НИЖНИЕ ШЕНКИ ЭКОНОМИЯ ТЮЛЬПАН

НЕ ВСТУПАЙТЕ ПЕРЕГОВОРЫ БАТРАКАМИ ЖДИТЕ НАШИХ

УКАЗАНИЙ ТЧК КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ ВЫЗЫВАЙТЕ

ЖАНДАРМОВ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ»

Утром появились и жандармы. Было шесть часов, и работники во дворе запрягали коней и волов, собираясь в поле и на покосы. Скотники чистили стойла, вывозили навоз в тачках к навозным кучам. Жандармы за руку поздоровались с адъюнктом, поболтали о том о сем и — простились.

— Если что, присылайте за нами, пан адъюнкт! — крикнул еще вахмистр; но, когда Марек скрылся в конюшне, добавил, обращаясь к своему товарищу: — Эх, взять бы всех помещиков да вот в эту лужу!

И он показал на жижу, растекавшуюся из-под навозной кучи.

«Тюльпан» работал: кормил, поил, доил, чистил хлева, возил сено, пропахивал кукурузу. Трудился в поте лица. Только хозяева его отдыхали. Почивали, разбитые непривычным трудом. Когда Грайнога проснулся и прочитал телеграммы, что-то захрипело в нем, как в старых часах. Он позвал Марека:

— Зря мы поспешили!

Грайнога был расстроен, потому что не мог уже взять обратно своих обещаний.

— Не думаю, — уверенным тоном возразил Марек. — Всегда лучше договориться по-хорошему, меньше опасности…

— Какой там опасности? — хорохорился хозяин. Теперь он жалел, что не довел дела до крайности: это соответствовало бы линии Объединения землевладельцев.

— А такой — ненависти батраков! — бросил Марек в глаза хозяину, и он понял.

И все-таки ненависть осталась в сердцах работников, хотя ее уже нельзя было назвать острой, как сабля. Она осталась — потому что была единственным оружием бедняков. Это она поддерживала слабых и малых, не давая им пасть до уровня домашних животных. И в свое время она сослужит им добрую службу — когда будут ломать старые порядки, устанавливающие в этом прекрасном мире институты, подобные «Тюльпану»…

Дни разменивались, как кроны в доме поденщика, который тоже вернулся теперь к работе, удовлетворившись вместо двух — одной кроной надбавки к дневному заработку. Колосья, тяжелые от крупных зерен, падали под косами, между крестцами снопов батраки пахали по стерне. Знойный воздух дрожал над полями, медведицами рокотали молотилки. Амбар «Тюльпана» трещал под тяжестью зерна.

Двор экономии забыл весеннюю желтизну одуванчиков — теперь он по-летнему пестрел пахучей ромашкой. Господа уехали на курорт, оставив «Тюльпан» на попечение толкового адъюнкта, которому повысили оклад до тысячи крон с перерасчетом за все время работы. Было за что повышать ему оклад! Он сослужил хозяину неоценимую службу. И батраков загнал в старый, лишь слегка почищенный хомут…

Ах, адъюнкт, адъюнкт! Поздравить бы тебя — ты теперь полный хозяин! Хозяин «Тюльпана»…

Наступило последнее воскресенье августа. Плакала гармошка Мишо-кучера, пели девки:

Вечером, задав корм скоту, вся молодежь отправилась на гулянье в Нижние Шенки. Адъюнкт велел заложить коляску и в кузов, туда, где сидят господа, когда ездят в костел, усадил Мишо-кучера с Марой-свинаркой, Кубо-скотника с Качей-коровницей. Сам поместился на козлах, рядом с Вирагом-конюхом, взял вожжи в руки. Тронул коней… Бывший кавалерист, он знал, что такое парадный шаг. Сегодня был его день. И Нижние Шенки просто остолбенели, когда на дороге показалась господская коляска, набитая батраками. Работники сидят, как баре, а барин — за кучера! Что стряслось? Уж не революция ли? Ой, нет! Видно, свихнулся малость адъюнкт «Тюльпана». Сердце у него не на месте, вот и устраивает он бурю в стакане воды.

Нижние Шенки гостеприимно встретили адъюнкта «Тюльпана» и его свиту, расступились, дали место сплясать соло под навесом во дворе трактира. Однако Марек отказался, попросил разрешения станцевать обеим парам, что он привез с собой. Потом подозвал трактирщика, бросил ему пятисотенную бумажку — эти грязные деньги, эта хозяйская подачка жгла ему руки.

— Несите вина на все!

Выждав, когда цыганский оркестр доиграет, он сунул сотню в зубы премьеру.

— Играй на все!

Нет, не по душе была Мареку Габдже музыка смуглого скрипача. Он велел цыгану выпить вина, поднес и остальным музыкантам — таким же черным, с белыми оскаленными зубами. Но и после этого музыка не стала лучше… Все казалась Мареку слишком быстрой, а ему хотелось тягучей, чтоб за душу хватала… Нижнешенчанские парни поднесли ему чарку вина. Красного, как кровь.

У Марека заискрились глаза, он чокнулся с парнями и залпом выпил кровавый сок. Ему налили вторую чарку, парни тесно обступили его и третью поднесли. С тех самых пор, как он два месяца тому назад уплатил поденщикам из своих денег, деревня Нижние Шенки, отравленная лучами «красной звезды», готова была на руках его носить. В этой бедняцкой деревушке у Марека Габджи репутация куда лучше, чем у его почтенного хозяина, будущего сенатора от партии клеверного листка. Потому-то в трудную минуту и пришел Марек именно сюда — не столько праздника ради, сколько для того, чтобы вернуть себе душевное равновесие.

Марек взял у цыгана скрипку; вскоре и остальные скрипки и цимбалы подладились к протяжной мелодии и стали тихонько подыгрывать; тогда Марек, не переставая играть, затянул песню:

Тут он заметил в группке девушек Геленку, повязанную своим желто-красным турецким платочком. Трудно было продолжать Мареку петь под ее взглядом — он отвернулся.

Последний слог застрял у него в горле, голос оборвался, смычок сам отскочил от струн: потому что, когда Марек отвернулся от Геленки, он наткнулся на взгляд других глаз, сверкавших куда менее добро, зато гораздо ярче Геленкиных! Исступленной синевой сияли глаза девушки в подвенечном платье, с венком на голове; эта девушка протолкалась через круг парней и девчат и остановилась прямо перед Мареком.

Адъюнкт «Тюльпана» замер как громом пораженный. Перед ним стояло его Горе с Оленьих Склонов — Люция Болебрухова…