Беднякам и после смерти худо: черт накладывает лапу даже на то, что после них осталось. Стоит какому-нибудь неудачнику споткнуться или вовсе свалиться с ног, как за ним уже крадутся хищники, готовые растерзать его. Мудрость, с помощью которой богачи возводят свои палаты, очень проста, — ее может усвоить всякий дурак, если только совесть у него достаточно гибкая, а в желудке хватает едких соков и кислот, чтобы все переварить. Мудрость эта заключается в том, что сначала соответствующие физические или юридические лица сталкивают своего злополучного ближнего в пропасть, а потом уже обирают его, — или, наоборот, обирают его еще до того, как отправить к праотцам. Какой способ предпочесть — зависит уж от натуры, от характера и личных вкусов данного хищника.

Прежде чем взять в руки ножницы и приняться за обрезку лозы, Марек Габджа попытался если уж не предотвратить, то хотя бы смягчить катастрофу, грозившую несчастным сиротам Урбана Габджи и жены его Кристины, урожденной Святой. Послушав совета старосты Венделина Бабинского, Филипа Райчины и Франчиша Сливницкого, Марек решил посетить директора Крестьянского банка. В кабинет Марек вошел без доклада, чтоб директор не мог увильнуть от разговора. Сначала директор завел знакомую песню о том, что ему-де некогда, но, услышав фамилию посетителя, слегка смутился и разрешил Мареку рассказать, с чем он пожаловал. Директор даже сел за стол и Мареку предложил мягкое кресло. На первый взгляд могло показаться, что у этого человека есть сердце; если это было не так, то он оказался настолько хитрым, что Марек сам чуть не пожалел его: директор сетовал, что ничего не может поделать, у него связаны руки, он так мал перед лицом правления, перед центральным правлением в Западном Городе, перед строгим ревизором банковского кооператива… Директор пожимал плечами, закатывал глаза, потирал руки — и поглядывал на часы.

— Зайдите к нашему юристу, пан Габджа! Все от него зависит. Лично я вам глубоко сочувствую и от души желаю успеха у нашего юридического представителя. Но я ничем не могу помочь…

Директор встал, полагая, что избавился от посетителя. Он радовался в душе, что дело обошлось без шума, — он привык и не к таким разговорам с клиентами, имеющими тяжбу с банком. Однако Марек не двинулся с места. Не вставая, он устремил на директора испытующий взгляд, губы его насмешливо скривились. Это всегда бывает чрезвычайно неприятно для директоров банков. Им легче вынести слезы клиента, они готовы даже предпочесть брань. Но им становится не по себе, когда они оказываются лицом к лицу с людьми, которые видят их насквозь и презирают их.

— Ваши слова о сочувствии, пан директор, нисколько меня не трогают, потому что никакого сочувствия вы ко мне не испытываете! — сказал Марек твердо, но вежливо. Будто песок попал в глаза директору; он заморгал, снова уселся в кресло. — С теми же самыми словами, что я от вас сейчас услышал, вы по меньшей мере тридцать раз выпроваживали моего покойного отца. Я знаю все, что вы мне скажете. И знаю, что скажет мне ваш юрист. Мне и ходить к нему незачем. Он пошлет меня снова к вам, как посылал раз тридцать моего отца…

— Слушайте, пан Габджа… — попытался директор приостановить поток суровых и правдивых слов.

— Я прекрасно вижу ваши карты, пан директор. И все дело мне очень хорошо знакомо. А дело-то довольно грязное. Так что я нисколько не удивлен, что вы хотите остаться чистым; и я не удивлен, что юрист ваш тоже хочет выглядеть хорошим. Но все-таки скажите мне, как мои покойные родители дошли до такого положения, когда ваш банк, — а ведь это кооперативный банк! — преследовал их и преследует даже в могиле? И это за ссуду, которую он им никогда не давал! Геллера они у вас не взяли, а вы, пан директор, шесть лет терзали их! Хорош кооператив!..

— Позвольте… — покраснел директор; но Марек не дал ему слова вставить.

— Моя матушка могла прожить еще несколько лет! Это вы сжили ее со свету! А отцу жизни хватило бы еще лет на тридцать. Строго говоря, это вы столкнули его с лестницы! Но вашему «кооперативному» банку этого мало: он хочет еще сожрать и то, что осталось после умерших…

— Нечего было вашему отцу подписывать вексель кооперативного склада; не подписал бы — ничего и не было бы… — бросил юноше свою правду директор, но не договорил: внутренний жар перехватил у него дыхание, заставил в изнеможении откинуться на спинку кресла. Он только враждебно фыркнул.

Марек встал, упершись руками в стол, и громко, ясным голосом проговорил:

— Отец мой верил, что имеет дело с людьми, с товарищами по кооперативу, а на самом деле он попал в компанию воров и мошенников. Да вы, пан директор, и сами прекрасно знаете, как было дело! Меня только удивляет, почему же молчит ваша… «кооперативная» совесть? Когда-то мой отец, лучший из всех кооператоров, подписал вексель, чтоб сдвинуть с места одно кооперативное предприятие, — и за это другой кооператив взвалил на его плечи долг в сорок две тысячи крон! Во имя этой вашей справедливости вы отняли у нас шесть урожаев вина, шесть ютров дедовской земли, а когда этот кооператор умер вместе со своей несчастной женой, то вы отнимаете у их сирот крышу над головой! Порядочному человеку не понять, как можно так поступать. Так поступают хищники, а не люди, объединившиеся в кооператив. Такую гнусность могут допустить лишь те, кто носит в петлицах «клеверный листок»…

Директор встал, вытянул руку и головой кивнул на дверь:

— Уходите сейчас же!

— Конечно я уйду. Уж не думаете ли вы, что я тут останусь? Я только хочу спросить вас, пан директор: вы все еще жалеете меня? А? Скажите честно!

— Жалею, — злобно бросил директор, — и жалею очень сильно. Не знал я, что Сельскохозяйственная академия выпускает таких специалистов!

— Вот видите, как сходятся наши вкусы, — добил Марек директора полной мерой габджовской насмешливости. — Я вас тоже жалею: жаль мне, что директор Крестьянского банка, кооперативного предприятия с ограниченной ответственностью, оказался таким невероятным… трусом!

К юристу Марек не пошел. Он завернул еще в окружной суд, где тоже не добился толку, и оттуда прямиком направился в Зеленую Мису — к своей богатой родне.

Дядю Микулаша он застал в распивочной. Дядя был поперек себя шире, глазки его совсем заплыли жиром.

— Здравствуй, сынок, я уж думал, ты меня знать не хочешь. Что будешь пить?

— Ничего. Не хочется.

— Денег я с тебя не возьму, все равно их у тебя нет. Так что: вино, пиво?

— Ничего не надо, дядя. Я за советом пришел, — удрученно признался Марек.

— Я знал, что ты придешь. Вот отец твой никогда не приходил. А ведь все могло иначе получиться… Был он, да простит ему господь бог грехи, дурак дураком. С его-то светлой головой — ах, как мог бы он зажить! И вы, сироты, теперь только посвистывали бы… Коммунисты ему мозги замутили… А ты в какой партии, Марек?

— Что делать, дядя, посоветуйте! Пятнадцатого аукцион, — уклонился Марек от ответа.

Микулаш Габджа подумал, вытер глаза, губы, налил вина в стаканчики, пододвинул племяннику. Марек выпил, чтоб не обижать дядю.

Лицо легионера приняло сухое выражение.

— Да, сынок, тяжелая это задача. Ничего тут не поделаешь. Покупателей будет много, пара тысчонок вам еще очистится. Ты подыщи себе место. Был бы ты в партии клеверного листка — работа бы мигом нашлась. А Магдушка пусть в услужение идет. Вот хоть ко мне — я как раз служанку ищу. А мальчонка, как его… не вспомню… Да, Адамко… его бы к бабке поселить, им поди скучно одним жить…

Марек ничего другого от дяди и не ждал. Трактирщик другого совета не даст… Юноша сидел как потерянный, только губы кусал. Потом, когда молчание уже стало тягостным, поднялся.

— Счастливо оставаться, дядя!

И ушел.

— Ты все-таки обдумай, что я тебе сказал! — крикнул ему вслед Микулаш.

У дяди Роха Святого обстановка была настолько же дружелюбней, насколько более прожженным плутом был Рох. Он встретил сына сестры со всем радушием, на какое был способен, и не ждал вопросов Марека — сам стал его расспрашивать.

— А знаешь, сынок, я мог бы тебе кое-что присоветовать, не знаю только, далеко ли зашли твои дела с этой ланью с Оленьих Склонов, — шлепнул он племянника по спине. Марек вспыхнул. — Надо тебе поторопиться, а то из-под носа выхватят. Слыхал я, вертится возле нее какой-то управляющий из Сливницы… будто бы с инженерским дипломом…

Марек встревожился.

— Так что постарайся поскорее засунуть руки в рукава, пока другие тебя не опередили. Оно, видишь ли… Большой Сильвестр добром тебе не отдаст, а вот… как увидит, что выхода нет, — ну, сам знаешь, как оно бывает! — И Рох засмеялся сальным смешком.

Марек поморщился, а Рох еще добавил — на долю Магдаленки:

— И сестре скажи, чтоб не артачилась… Иожко Болебрух — теленок, он ее и без денег возьмет, еще пальчики оближет. Все равно Большой Сильвестр купит все, что осталось у вас от родителей. И если вы меня послушаете, то и выйдет, будто вы свое же вернули… Да, сынок, надо, чтоб вот тут варило, — он постучал себя по лбу. — А дедовского наследства не жди — долги на его землю уже превысили ее стоимость. Вот если ты за той ланью приданое возьмешь — тогда расплатишься… У бабки ведь тоже дело аукционом попахивает, и дядя Микулаш ждет не дождется…

Марек вышел из бывшего жадновольского дома с таким чувством, будто дядя его по лицу отхлестал. Ему было нехорошо до тошноты. И вдобавок в сердце начал точить червячок… при мысли о Люции. Добравшись до площади, Марек остановился в нерешительности: заходить ли еще к бабушке или прямо отправиться домой? Но день и без того испорчен; лучше сегодня же разделаться со всем неприятным, чтоб не корить себя потом, что забыл самое главное…

Бабушку Марек нашел в скверном настроении. Она стояла над котлом с пареной картошкой, разминала ее мялкой — готовила корм для свиней, а сама ругала работника, зачем рано вернулся с поля, мог бы еще бороновать! Увидев внука, старуха крикнула полусердито:

— Тебя тут только не хватало!

Она протянула ему для поцелуя мокрую руку и тотчас велела помочь работнику нарезать сечку.

— Потом и поговорим, сейчас мне некогда! — И она выдворила внука из кухни.

Бабушка была уже стара, она совсем сморщилась, но не заметно было, чтоб силы оставили ее. Она сохранила все свои прежние привычки. Даже старость не в силах была изменить ее: по-прежнему Вероника полна злобы, без конца ругается, по-прежнему она верна той песенке, какую пела и двадцать лет назад, когда Марек еще лужицы пускал на полу нижней горницы. Быть может, только это и помогло ей сохранить назначенную ей в управление половину земли в том же состоянии, в каком ее оставил дед, и дом — в таком виде, что в нем еще можно жить, хотя на всем имуществе камнем лежат невыплаченные налоги; этот долг вместе с текущими налогами на землю в один прекрасный день — и, видимо, довольно скоро — поглотит все имущество без остатка…

Ужин себе и Мареку бабка принесла в верхнюю горницу. Там стоял неприятный запах — воздух горницы был пропитан чем-то таким, что шибает в нос, когда входишь в чулан или в курятник. И нет ничего удивительного, потому что Вероника Габджова пользуется верхней горницей не только как спальней, но и как складом для всех своих ценностей — от крынок с прогорклым салом до корзин, в которых сидят на яйцах гусыни.

— Тесновато тут у меня, — сказала внуку Вероника.

Действительно, вся площадь пола была использована весьма основательно. Надо было двигаться очень осторожно, чтоб не задеть чего-нибудь такого, что может разбиться, рассыпаться, разлиться или перевернуться.

— Садись и ешь! — приказала бабушка.

Она сама стала есть и, хлебая фасолевый суп, не переставая говорила:

— Меня бы давно обобрали до нитки, коли б я не спала на всем этом добре, — она показала глазами на стоящие и лежащие вокруг предметы. — Люди стали отчаянные воры: тянут все, что не прибито гвоздями… А что, в других местах тоже так воруют?

— Нет, бабушка, не так, — ответил Марек. — В школе я читал, будто есть такая страна, где люди даже не запирают домов. Сами в поле уходят, двери открытыми оставляют…

— Ц-ц-ц! Пожили бы в Зеленой Мисе, вмиг по миру пошли бы! Работник у меня как раз из такой семейки — месяц с неба сорвал бы, если б тот из сала был сделан… Зато на работу лют, шалопай, — люблю за это. Он у меня уже пятый год. — Старуха посмотрела на юношу. — А трудно тебе, Марек, верно? Я знала, что у вас так и выйдет. Прости боже обоим их грехи и оборони меня радоваться их несчастью, но… надо было им оставаться здесь! Не послушались — и наказал их господь бог…

Вероника вытерла сухие глаза, которым вовсе не хотелось плакать.

— Но я тут ни при чем, бабушка. А они довольно намучились, — попробовал внук смягчить свою бабку, но напрасно.

— И вас на бобах оставили! Слыхала я — с молотка пускают вас… Ну и не жалко. А детей, пожалуй, сюда приведи. Пусть работают у меня. Хоть сыты будут. Ты найди себе службу какую… Вряд ли захочешь крестьянствовать, коли в школах обучался.

— Почему не захочу?! — воскликнул внук; и бабка окинула его долгим, пытливым взглядом, будто решая — простить ему вину сейчас или по-прежнему пребывать в гневе на него.

— Это ты так говоришь, а пусти тебя в дом — и придется мне с сумой пойти… Я у тебя ничего не отнимаю, парень: как твой дед распорядился, так и будет, — но до смерти моей не хочу тебя здесь видеть. Это я и ему сказала, когда он прощался…

— Да я ведь и не напрашиваюсь, бабушка, — печально возразил Марек.

Горько было у юноши на сердце оттого, что родные его так жадны и мстительны, — других таких днем с огнем во всей Сливницкой округе не сыщешь!

— Тогда зачем же ты пришел? Зачем не остался в той яме, куда тебя мать с отцом затащили, когда ты маленьким был? — вспыхнула было бабка, но осеклась, увидев, что Марек отложил ложку и собрался уходить.

— Что я тебе дала — съешь! У нас тарелки чистыми оставляют! — напомнила бабушка старое правило.

— Желаю вам счастья, бабушка, и живите еще долго, — ответил Марек. — Я сюда больше не приду.

Старуха заморгала.

— Да приходи, отчего же! Возьми такую, чтоб за ней столько же дали, сколько у тебя будет, — потому как долги уплатить придется, — и я уберусь в нижнюю горницу. Но если хочешь сюда ублюдка притащить, как сделал твой умник отец, то пусть он лучше остается там, где он есть, и ты тогда живи себе с богом, где хочешь!

Мареку ничего другого не оставалось, кроме как вернуться в Волчиндол. У него было о чем подумать. Если б с утра за обрезку взялся, успел бы много сделать. А так день прошел впустую…

На следующее утро, едва рассвело, наточил Марек ножницы и, не ожидая, когда проснется Магдаленка и приготовит завтрак, поднялся на виноградник на Волчьих Кутах, принялся за дело. Сначала резал неохотно — трудно было начинать работу, плоды которой достанутся другому. Но вот он прошел первый ряд — и унылые мысли отступили куда-то. Марек работал теперь потому, что труд доставлял ему удовольствие. Работал ради самой работы, ибо она радостна и веселит сердце работника, убывая под его руками. Марека охватило чувство, какое должен испытывать человек с добрым сердцем, который, идя по дороге, всякий раз нагибается, чтоб отбросить в сторону камень, попавшийся под ноги. Делает он это не потому, что тропинка принадлежит ему или что ему за это заплатят хотя бы добрым словом, — нет, он делает это ради тех людей, что пойдут по тропинке после него, ради того, чтоб они не споткнулись, не ушибли ноги о камни…

К полудню Марек обрезал весь португал на верхушке Волчьих Кутов. Услышав звон колокола, выпрямился, — ибо прореживание виноградника — работа согнутой спины, — огляделся и бурно обрадовался. Вспыхнула у него в голове мысль, что труд ценнее собственности. Припомнились ему годы войны, когда его радовало не то, что виноградник, дом, погреб принадлежали им, — а именно то, что он, Марек мог в них трудиться. И сейчас участок прореженного виноградника радовал его. Утром вершина Волчьих Кутов была еще лохматая, растрепанная, — и вот ряды обрели уже совсем весенний вид! Пусть теперь растут, взбухают почками… Этот клочок земли, который через две недели будет принадлежать другому владельцу, оживился, встрепенулся благодаря его, Марека труду, наполнился теплом и движением. И у Марека легче стало на душе, когда он осознал, что утратить собственность еще не так тяжело, как потерять работу. Собственность мертва, холодна, недвижна. Лишь труд оживляет ее, согревает, приводит в движение. И пока есть работа, на свете можно прожить и без собственности. Куда хуже, когда труженик остается без работы! Вот это настоящее горе. Тогда он не знает, куда девать руки, чем занять мысли и — что делать с жизнью своей, задвинутой в самый тупик…

После Нового года, еще из Новых Градов, Марек разослал штук десять предложений своих услуг. Он изложил все, что счел выгодным для того, чтоб привлечь симпатии своих предполагаемых работодателей. И почти на все свои письма получил ответы. Один за другим вскрывал он конверты со штампами учреждений, школ, крупных землевладельцев — и, находя среди возвращенных документов ответные письма на фирменных бланках и с печатью внизу, всякий раз натыкался на слова: «…удовлетворить не представляется возможности…» А тут, на Волчьих Кутах, без всяких прошений, без документов, работы хоть отбавляй! Да еще какой доброй, славной, радостной работы! Единственное, что омрачает радость, — это то, что мир нынче вывернулся наизнанку: хотят у работника отнять и эту работу! Стало быть, надо торопиться, чтоб закончить обрезку до того, как из рук вырвут ножницы.

На меже Марека поджидал Иноцент Громпутна — он тоже прореживал панчуховские виноградники на груди Волчьих Кутов. Громпутна багров от вина; с тех пор как он стал хозяином панчуховского добра, наглость его удесятерилась.

— Обедать, сосед? — завязал он разговор. — На твоем месте, сынок, не стал бы я из кожи лезть. Обрежешь — а урожай-то не тебе собирать! Удивляюсь: ходил ты в разные школы, неужели ж тебе охота этим вот руки марать? — насмешливо сказал Громпутна.

— А вам что за дело, дядюшка? — отрезал Марек.

«Американец» обиделся.

— Я думал, ты поумней. Вот если б ты выкорчевывать взялся — было бы понятно; а ты делаешь что-то совсем не то… Над тобой, парень, уже весь Волчиндол смеется!

— Плевать я хотел на Волчиндол. Руки Габджей созданы для ножниц, для доброй работы. Никогда еще они не делали дурного дела. Зато у Панчух и у тех, кто им наследует, руки привыкли все рвать и ломать. Ничего другого они и не умеют, разве что совать еще нос не в свои дела. Пока этот виноградник принадлежит Габдже, Габджа его и обрабатывает. Вот когда он будет принадлежать Громпутне — пожалуйста, пусть Громпутна его хоть выкорчевывает…

— Сволочь! — взревел «американец».

Но какой от всего этого прок, если дни бегут безостановочно! Едва Марек проредил оба виноградника, едва перетаскал в сад связки срезанных прутьев и приготовился перекапывать Воловьи Хребты — настал судный день. Из Сливницы прибыли судья, протоколист и два юриста. Общинная винодельня была набита до отказа: никто не работал в тот день, любопытство оказалось сильнее. Марек, задумавший — по совету Венделина Бабинского, Филипа Райчины и Франчиша Сливницкого — спасти хотя бы Воловьи Хребты, основательно подкрепился. Нет, он не напился пьяным, как сделал бы его покойный отец, если б дожил до этого дня, — он только хлебнул для храбрости, чтоб не оробеть в предстоящей схватке.

Пока комиссия усаживалась, Марек внимательно рассматривал публику. Волчиндольские виноградари собрались все — вон они сидят на скамьях, на бочках, и кадках, стоят, опершись о бродильные чаны и отстойники. Кидают на комиссию неприязненные взгляды; на Марека посматривают как можно дружелюбней — за исключением Сильвестра Болебруха и Иноцента Громпутны.

Притрясся из Блатницы бывший священник. Одет он уже не в сутану, даже белого нагрудника нет больше на нем: он сложил с себя священнический сан и сделался помещиком. На этого человека с особой враждебностью взирает Волчиндол. Как только бывший священник отвернулся к столу, заговорив с членами комиссии, мужики сплюнули один за другим.

Явился Рох Святой — тоже в роли покупателя. И ему захотелось попользоваться несчастьем сестриных детей! Из-под себя жрать готов… Марек так и дрожал от возбуждения. Руку прижал к груди — в том месте, где в кармане лежали деньги: четыре тысячи крон, ссуда из кредитного товарищества, которую он получил под поручительство Бабинского, Райчины и Сливницкого, чтоб можно было принять участие в торгах. Эти деньги жгли его…

Объявили исходную цену подлежащего продаже имущества: двадцать тысяч пятьсот крон. Судья попросил участников внести залоги.

— Пан судья! — раздался в тишине голос Марека, и Волчиндол дрогнул от жалости. — Вы пришли, чтоб распродать то, что осталось после моих умерших родителей: дом с виноградником на Волчьих Кутах и виноградник на Воловьих Хребтах. Я не собираюсь противиться закону, именем которого вы явились довершить разорение семьи Габджей. Я не отступлю от приличий даже перед лицом гнусного закона, который дурным людям позволяет, а хороших — заставляет обирать сирот. Я только очень прошу вас: прежде чем вы начнете выполнять ваш печальный долг, соблаговолите продать сначала дом и виноградник на Волчьих Кутах, а потом уж Воловьи Хребты. Судя по тем покупателям, которые собрались здесь, — он показал рукой на бывшего священника, на Громпутну, Большого Сильвестра и на дядю Роха Святого, — за одни Волчьи Куты можно будет выручить столько, что наконец-то, после шести лет, насытится алчная утроба Крестьянского банка, и продавать Воловьи Хребты уже не понадобится. Если же все-таки окажется, что выручки за Волчьи Куты не хватит, чтоб покрыть претензии кредитора и все возможные и невозможные издержки, — что ж, тогда продадите и Воловьи Хребты. Я сам хочу принять участие в торгах.

— Протестую! — вскричал юрист Крестьянского банка и даже подскочил на своем стуле. — Во-первых, я настаиваю, чтоб имущество продавалось совокупно, потому что так за него можно будет получить больше, да и оценено оно как единое целое. Во-вторых, я спрашиваю, с каких пор должники, то есть их наследники, допускаются к участию в торгах?

— Простите! — выступил с возражением адвокат, представляющий несчастное имущество. — Во-первых, от разделения в том смысле, как это изложил сын умерших должников, кредитор ничего не потеряет. Дело в том, что есть покупатели, интересующиеся только домом с виноградником, и есть другие, желающие приобрести один виноградник без дома. От разделения имущества аукционная цена его повысится, а это в интересах не только кредитора, но и сирот. И суд поступит по справедливости, если вместо одного аукциона произведет два, тем более что дом с виноградником на Волчьих Кутах оценен отдельно в тринадцать с половиной-тысяч, а виноградник на Воловьих Хребтах, тоже отдельно, в семь тысяч. Во-вторых, пан коллега, здесь продается неразделенное имущество, так что и совершеннолетние дети умерших должников имеют право участвовать в торгах, ибо эти дети не являются должниками или владельцами подлежащей продаже недвижимости — по крайней мере они не внесены в кадастровую книгу. Будет верхом несправедливости лишать их шанса купить ту землю, на которой трудились их несчастные родители. Это противоречит нравственности…

— Чепуха! — перебил его юрист противной стороны. — Призываю моего коллегу не впутывать чувства в ясные установления закона. Я требую, чтобы недвижимость продавалась совокупно, ибо она составляет одно хозяйственное целое, и тут есть покупатели, собирающиеся приобрести ее именно как единое целое. Далее, я требую, чтобы суд не допускал наследника к участию в аукционе. Со смертью своих родителей он сделался совладельцем, а следовательно — и соответчиком. Но если бы я, допустим, во имя пресловутой нравственности и согласился посмотреть на это сквозь пальцы, то уж никак не в данном случае; я не могу допустить, чтобы участие в торгах принимал именно этот человек, — он показал на Марека, — так как покупатели могут поддаться вредному чувству милосердия, и может легко случиться, что недвижимость останется в руках должника, да еще по цене, ниже исходной! Я прошу суд распорядиться о том, чтобы удалить из помещения наследника Урбана Габджи.

Стон прошел по винодельне. Мужики поднялись. Они охвачены таким негодованием, что достаточно малейшего толчка — и плохо кончится этот аукцион… Все глаза устремились на Марека — как-то он поступит? Виноградари стискивают зубы, с трудом переводят дыхание.

— Ненасытная глотка! — крикнул Райчина.

— От этих дождешься милосердия, как же! — махнул рукой Франчиш Сливницкий.

— Суд принял решение произвести аукцион так, как было здесь предложено, — поднялся судья. — Сначала будет продан дом с виноградником на Волчьих Кутах, исходная цена — тринадцать тысяч пятьсот крон. Затем, если потребуется, будет продан и виноградник на Воловьих Хребтах, исходная цена которого — семь тысяч крон.

— Протестую! — выкрикнул юрист банка. — Протестую против того, что суд готов идти на поводу у безусого юнца, который воображает, будто с помощью всяких притянутых за волосы предложений он спасет имущество, разбазаренное его ловким папашей! Требую удаления Марека Габджи!

— Прошу вас, пан судья, — побледнел Венделин Бабинский, — будьте добры, предупредите адвоката, пусть возьмет тоном ниже, а то… я не поручусь за людей! Отец этого парнишки был человек честный и порядочный…

А волчиндольские мужики с дикими глазами уже подступали к столу… Марек бросился к ним, стал уговаривать как умел: боится он, что сейчас произойдет большая неприятность и испортит все дело.

— Ради бога, люди! Если хотите нам помочь, сядьте! Тут дело вовсе не в ненависти этого пана… юриста. Ему тысячи плачены, чтоб он оскорблял нас! Хозяин тут — судья…

Виноградари уселись, а Марек, обернувшись к судье, печально проговорил:

— Благодарю вас за то, что вы решили продать нас в два приема. Теперь решите еще: можно ли мне остаться здесь? Я не сержусь на пана юриста за то, что он назвал меня безусым юнцом, — мне нетрудно снести это. Зато очень больно задели меня слова, будто мой отец разбазарил имущество. Нет, пан судья, отец мой был порядочный и работящий человек. Как он лишился своего имущества — объяснять не стану. Суд прекрасно это знает, прекрасно знает это и любой волчиндолец. Но лучше всех нас знает это присутствующий здесь юридический представитель Крестьянского банка! Он руководил ликвидацией обанкротившегося кооперативного оптового склада в Сливнице. И он мог бы нам рассказать, как это получилось, что господа помещики и крупные чиновники, сидевшие в правлении, отвертелись от ответа за подписанный ими вексель, и каким образом весь долг пал на шестерых мелких крестьян, среди которых оказался и мой отец. Пан юрист лучше всех знает, кто разбазарил наше имущество! Из-за него шесть лет подряд продавался в пользу банка урожай наших виноградников, из-за него мы потеряли шесть ютров пахотной земли, полученной от деда. Пан юрист — инициатор и этого аукциона. Он мог бы рассказать нам и о том, каким образом принудил он мою матушку, под угрозой суда и продажи отцовской части, записать в качестве гарантии для Крестьянского банка и ее, чистую от долгов, половину… Но все оказалось напрасным. Матушка умерла от горя — из-за этого проклятого долга. Отец, строго говоря, тоже. И вот теперь этот человек спокойно смотрит, как распинают на кресте целую семью… Не сердитесь, пан судья, за то, что я так говорю, — добавил бледный от гнева Марек и скрипнул зубами. — Мой отец искал справедливости. По этому самому делу он по меньшей мере раз тридцать побывал в суде и не менее тридцати раз консультировался у адвокатов. Справедливости он не нашел… Когда у нас на поиски справедливости отправляется бедный человек, он теряет… все. Справедливости ему не видать, но сначала он лишится жизни, а уж после на его имущество набрасываются разные хищники. Тяжелая задача стоит перед вами, пан судья, — вы знаете, что здесь чинится обида честным людям, а помочь им не можете. Вы обязаны продать имущество сирот, отнять у них крышу над головой… Выполняйте же свой долг. Да здравствует справедливость аукционов!

И юноша смерил банковского юриста взглядом, полным отвращения и гадливости.

— Глупости! — взорвался тот, но судья призвал его к порядку.

Судья подумал немного, опустив голову в ладони, потом встал и произнес как раз вовремя, пока не пришел в себя и не начал действовать Волчиндол:

— Суд допускает Марека Габджу к участию в торгах. Если он сам не в состоянии будет участвовать, за него может выступить другое лицо. Прошу покупателей внести залог. Итак, продается недвижимость, состоящая из виноградника и дома с садом на Волчьих Кутах. Исходная цена — тринадцать тысяч пятьсот крон. Залог — минимум десять процентов, то есть тысяча триста пятьдесят крон.

В торг вступили четверо: юрист Крестьянского банка, бывший администратор зеленомисского прихода, Рох Святой и Марек Габджа. Большой Сильвестр и Иноцент Громпутна залога не внесли. Это сбило с толку волчиндольцев. Первые трое внесли по две тысячи — отсюда можно было судить, до какой суммы они думают торговаться. Соответственно этому повел себя и Марек. Он предоставил поле сражения своим соперникам, пока цена не поднялась до пятнадцати тысяч, сам лишь изредка добавлял по сотне, когда судья собирался уже выговорить роковое слово «три!».

Такие темпы Волчиндолу не по вкусу. Он подбадривает юношу выкриками, доводя его до крайнего возбуждения.

— Надбавь! — кричит староста.

— Не бойся! — подхватывает Сливницкий. — Я за тебя поручусь!

— Не уступай Волчьи Куты! — поддает жару Райчина. — А то пустишь в свой дом беглого попишку, этого еще нам не хватало!..

Винодельню распирает насмешливый гомон.

— Прошу тишины, — потребовал судья. — Пятнадцать тысяч сто — два…

— Двести! — бросил Рох Святой.

— Надбавь, Марко! — встревожился Петер Крист.

— Триста!

— Пятнадцать тысяч триста — раз…

— Четыреста! — раздался голос банковского юриста.

— Не уступай! — разгорячился старый Негреши. — Я сам за тебя поручусь!

— Хорошо придумал, Негреши, — весело сказал Мачинка. — Поручусь и я!

— Пятнадцать тысяч четыреста — раз… Только тихо, люди, все будет хорошо, — произнес судья, а сам ободряюще моргнул Мареку.

— Даю двадцать тысяч! — процедил Марек таким голосом, что всех в дрожь бросило.

Судья сел и некоторое время молча смотрел на парня — в своем ли тот уме.

— Сколько? — переспросил он.

— Он сказал — двадцать тысяч, — ответил за Марека староста, опасаясь, как бы парень не передумал; Марек кивнул.

— Двадцать тысяч — раз! — воскликнул судья, несколько пристыженный.

Юрист Крестьянского банка переглянулся с Громпутной, Большой Сильвестр шепнул несколько слов Роху Святому. Бывший администратор заерзал на месте, поглядел на Марека, будто жалея, что тот зарвался. Перешепнулись между собой и волчиндольцы. Тем временем цена лезла вверх, хотя и медленно — теперь надбавляли по десятке. Когда администратор подбросил свою помещичью сотню к двадцати тысячам, Марек облегченно вздохнул. После этого он снова отошел на второй план, представляя драться трем богачам. Но Волчиндол уже заразился азартом и напирал на Марека, чтоб тот не уступал, надбавил.

— Подымай до двадцати пяти, мы все тебе вексель подпишем! — искушал его Райчина.

— Двадцать тысяч пятьсот двадцать — два… — провозгласил судья и объявил, что дает пять минут на размышление. Мужики подогревали Марека, обступили его кружком. Обещали ему коллективное поручительство. Йожко Болебрух твердил, что на месте Марека сразу назвал бы двадцать пять тысяч. Венделин Бабинский посоветовал тотчас же оформить дело на бумаге и подсунул молодому Болебруху незаполненное долговое обязательство. Тот подписал его, пристроившись на бочке.

— Еще десять! — успел надбавить юрист, пока на долговом обязательстве одна за другим появлялись подписи волчиндольцев.

— Заканчивай, Марек! — шепнул староста.

— Двадцать пять тысяч! — крикнул молодой Габджа, и староста похлопал его по плечу.

Большой Сильвестр заметил, однако, что происходит среди мужиков, — позеленел от злости, увидев, что в заговоре замешан и его сын! Ко всему он был готов — только не к такому паскудству…

Судья попросил дополнить залоги. Юрист внес еще тысячу, администратор столько же, Рох Святой — полторы тысячи.

— А ты выложи две! — шепнул Мареку староста; он улыбался всем лицом, радуясь, что печальное дело оборачивается, кажется, весельем.

Юрист и Рох приложили к своим залогам еще по пяти сотен. Мужики были бы дураками, если б не сообразили, какой козырь на руках у Марека. Венделин Бабинский, Филип Райчина, Франчиш Сливницкий, Флориан Мачинка и остальные виноградари далеко не так добры, чтоб позволить Большому Сильвестру завладеть габджовскими Волчьими Кутами за гроши. Правда, Волчьи Куты не стоят двадцати пяти тысяч, им красная цена тысяч двадцать — двадцать две, но почему бы не заставить Большого Сильвестра отдать за них и все тридцать пять? Почему бы не выстроить для сирот новый дом на Воловьих Хребтах? Болебрух хочет выкурить Габджей из Волчиндола — тем вернее они здесь останутся. А так как гнев ослепляет Большого Сильвестра, то он швыряет тысячи без счета. Венделин Бабинский уловил многозначительное подмигивание Роха Святого: он ждет от зеленомисского мясника ценной помощи детям его сестры.

— Тридцать тысяч! — надбавил Рох.

И Большой Сильвестр обвел всех торжествующим взглядом: он уверен — выше этого габджовский щенок не пойдет.

Теперь уже всем ясно, что Рох Святой торгуется для Сильвестра, а юрист Крестьянского банка — для Громпутны, который рассчитывает устроить корчму в домике с красно-голубой каймой.

Администратор, собиравшийся превратить этот домик в свою летнюю дачу, поморщился и сел.

— Ну, Марко, еще тысчонку на сестрину красу! — осклабился Филип Райчина и насмешливо посмотрел в глаза волчиндольского туза.

Марек послушался. Однако и юрист тотчас накинул вторую тысячу. Марек — третью. А Рох Святой сразу две — четвертую и пятую. После этого объявили перерыв. Через пять минут Марек назвал шестую тысячу.

— Тридцать шесть тысяч — раз… два… и…

— Еще пятьсот! — бросил юрист.

Пятиминутный перерыв. Большой Сильвестр пошептался с Рохом, и тот, когда Болебрух отошел, поднял четыре пальца. Староста плечами повел от радости… Вошли несколько женщин, смешались с толпой мужчин. Тем временем администратор обдумал, как быть дальше. Денег у него много, родной брат — депутат от партии клеверного листка. И бывший священник решил потягаться с Рохом Святым, стал подбрасывать по сотенке.

В винодельне появились Магдаленка с Люцийкой. Первая — заплаканная, вторая — разгневанная. Это к лицу и той и другой — красота каждой делается еще ярче.

— Тридцать шесть тысяч девятьсот — два…

— Округляй! — подбодрил Марека Сливницкий: он не в ладах с Болебрухом, потому что тот принадлежит к партии христианских святош, в то время как сам Сливницкий — умеренный «клеверник». — Округляй, Марко, твоей Люцийке приятно будет!

— Еще сто, — краснея, пробормотал Марек.

— И еще сотню, — перебил цену администратор.

— Бог троицу любит — третью сотню! — воскликнул Рох Святой, подметив в глазах Сильвестра опасение, что администратор позволит Габджам жить в купленном доме.

Сам-то Сильвестр намерен избавиться от них тотчас, как только станет владельцем Волчьих Кутов.

— Тридцать семь тысяч двести — раз! Кто больше?..

Судья до того доволен, что даже порозовел. Заметив Магдаленку и Люцию, осведомился у Святого, кто это такие. Рох обернулся, пальцем показал на девушек — эти, мол? Судья понял, что от этого озорника толкового ответа ждать нечего.

— Да они уже помолвлены, пан судья! — рассмеялась Агнеша Сливницкая, и вся винодельня захлопала ее словам.

— Тридцать семь тысяч двести — два!.. — повторил смутившийся судья.

По сотне добрались до тридцати девяти тысяч, и верх остался за юристом.

— Не бойся, Марко, деньги будут: сестру за богатого выдашь, сам на богатой женишься — дай сорок! — выкрикнул Филип Райчина: он немного перебрал, и вино разгорячило его.

— Тысячу! — послушно надбавил Марек.

— Еще тысячу! — сбил племянника Рох Святой, подчиняясь взгляду Сильвестра: ему-то все равно, он хоть спасение души прибавит к цене. Ухмыльнулся старосте.

— Твой дядя с нами, — шепнул Бабинский Мареку.

Юноша даже вздрогнул, недоуменно посмотрел на Роха. Тот показал ему язык…

— Свинья! — не выдержала Агнеша Сливницкая.

В голове у нее не укладывается, как может зеленомисский мясник, корчмарь и землевладелец так гнусно поступать с родной кровью!..

— Сорок одна тысяча — раз…

Стон прошел по мужикам, женщины ахнули. Магдаленка громко заплакала — испугалась огромной суммы, Люция смерила Роха таким ненавидящим взглядом, что озорник опустил глаза. И обрадовался в глубине своей озорной души.

Заканчивали борьбу уже одни крупные киты. Марек Габджа отступился. Волчьи Куты поднялись в цене еще на полторы тысячи, пока судья, после двухчасового сражения, произнес наконец «три» и ударил молотком.

— Недвижимость приобрел пан Рох Святой за сорок две тысячи пятьсот крон, — весело объявил судья и потребовал, чтоб покупатель дополнил залог; остальным велел залоги возвратить. — Вы купили для себя, пан Святой? — поинтересовался он затем.

— Зачем мне, — ответил Рох. — Меня бы тогда со свету сжил вот этот молодой человек! — он показал на Марека. — Нет, я купил для пана… Болебруха! — торжествующе выговорил Святой и кинул взгляд на Люцию и Иожка.

— Господи, татенька, что вы наделали! — в ужасе воскликнула Люция, схватилась за голову.

— Позор! — будто ударил отца Иожко.

Волчиндол с удовлетворением воспринял возгласы Сильвестровых детей. А Рох Святой чуть не лопался от сознания своей победы. Он одним махом выиграл два сражения: вытряхнул из мошны Большого Сильвестра сорок две с половиной тысячи (пользуясь его доверием, как «святоша» у «святоши») и не только спас Воловьи Хребты для сестриных детей, но и заработал для них по меньшей мере двадцать тысяч! За такие деньги зеленомисские каменщики и плотники построят им на Воловьих Хребтах дом получше того, что у них отняли на Волчьих Кутах. Тес и кирпич он поставит сам. Кирпич, возможно, уступит за полцены. Тогда все узнают, что он за человек!.. А сейчас он и смотреть не хотел на племянников. Сватом к обоим пойдет… Знал бы только Большой Сильвестр, как он его вокруг пальца обвел! Но пока Рох удовольствовался тем, что только старосту Бабинского посвятил в свою большую игру. Жаль, нельзя забежать к Бабинскому, опрокинуть стаканчик… До чего ржать хочется!..

Воловьи Хребты продавать уже не стали. Даже банковский юрист не требовал этого. Он протянул было руку Мареку, не тот оттолкнул ее. Тем не менее юрист заверил его в своем расположении…

Большого Сильвестра проводили ледяным молчанием. Только Филип Райчина крикнул ему вслед:

— Кому же ты теперь откажешь все это, Сильво? Тому, кто возьмет твою дочь, или той, что возьмет твоего сына?

Винодельня грохнула смехом.

А на улице женщины напали на бывшего администратора; они выкрикивали ему в лицо непристойности, показывали языки, одна, богомольная, даже юбку задрала… Волчиндол дружно хохотал. Поп-отступник полез в коляску, где сидела какая-то жирная бабенка, и кто-то из женщин насмешливо бросил:

— Когда жениться будете, пан поп?

— Да он уже женился, — плюнул Филип Райчина. — И кто бы мог подумать, что в аккурат наш святоша так скурвится… Скатертью дорога! — махнул он рукой вслед коляске.

Бывший зеленомисский священник прокатил мимо часовни святого Венделина. Мальчишки проводили камнями своего недавнего духовного отца, — старосте пришлось даже унимать их…

— Что же мне с вами-то делать, сироты? — простившись с членами аукционной комиссии, обратился Бабинский к Мареку, Магдаленке и Адамку. — Где бы вас временно поселить? Ведь этот, — он кивнул на Болебруха; который уходил, пригласив комиссию отведать его вина, — ведь этот недолго оставит вас в доме…

Марек пожал плечами, Магдаленка отвернулась, а Адамко разревелся. Волчиндол — то есть главным образом женская часть населения — столпился вокруг сирот и старосты, уголками передников вытирая слезы.

— Татенька, пусть живут у нас! — нашлась Аничка Бабинская, младшая дочь старосты.

Люция, стоявшая в сторонке с братом, резко отвернулась. Глаза ее сверкнули влагой, она закусила губу. Такого выхода она не предвидела. Как будто мало того позора, что она — дочь своего отца, теперь еще и это… Аничку Бабинскую Люция не выносила с детских лет. С некоторых пор она ненавидит ее еще больше, чем в свое время ненавидела Веронику Эйгледьефкову… Люция пошла прочь, позвав за собой Иожка. Их путь лежал мимо Бараньего Лба, и там Люция свернула к часовне волчиндольского святого. Младшие Болебрухи сели на ступеньки часовни. Молчали. В этом укромном месте как будто легче становилось бремя, которое этот день навалил на их юные плечи.

Вечерело. Молодые кусты сирени перед часовней расцвели, разлили вокруг дивный аромат, закрыли Сильвестровых детей так, что их не было видно с дороги. Только Иноцент Громпутна, которому надо было пройти совсем рядом, чтобы добраться домой, заметил их. Он вздрогнул, остановился на секунду перед сидящими, но изрек только свое американское «гадденсанобабич…». Громпутна был зол на отца этих щенков, который отхватил дом его соседа…

Габджи возвращались из общинной винодельни вместе со Сливницкими.

— Пойдемте простимся со святым Урбаном, — сказала Магдалена.

Франчиш Сливницкий, его жена и дети зашагали дальше к Волчьим Кутам, а сироты свернули к кустам сирени. Маленького Адамка брат и сестра вели за руки. Так и появились они перед болебруховской парочкой, которая уже не могла уклониться от встречи. Люция и Иожко только успели подняться на ноги и с виноватым видом встать перед сиротами. А те смешались, не нашлись, что сказать. Разговор не вязался… Габджи так убиты, что им трудно смотреть на детей победителя. А дети победителя так несчастны, что не в состоянии взглянуть в глаза побежденным. Один только Адамко смотрел просто: глаза у него покраснели от слез, но мальчик не умел еще выражать ими ни упрека, ни стыда.

— Не сердитесь на нас, — первой заговорила Люция; ее испуганные глаза утопали в голубой печали.

— Не вы нас обидели. — Магдаленка отвернулась и закрыла лицо руками.

— Мне стыдно как последней собаке! — простонал Иожко.

Марек проглотил слюну. Весь гнев его сбился в один ком. Он ощущал его в груди как тяжелый шар.

— Передайте отцу, — враждебным тоном проговорил он, — что через две недели мы освободим дом. Первое мая может праздновать в нашем… С жандармами нас выгонять не придется!

— Куда же вы пойдете? — превозмог себя Иожко, поняв, что вместо действительного виновника Марек наказывает его детей.

— К старосте. Болебрух нас выбросил на улицу, Бабинский дает нам приют. Но из Волчиндола нас не выживешь, хоть лопни! — Марек посмотрел на товарища своего и сверстника взглядом, полным гнева.

Потом перевел свои пылающие глаза на Люцию — и тогда в них сломилось острие меча. Не выдержав, он опустил веки и упрямо мотнул головой. Когда он снова открыл глаза, Люции перед ним уже не было — она бежала к дороге.

— Пойдем, — взял Марек Адамка за руку и оглянулся на сестру.

— Не уходите еще, — взмолился Иожко; и Магдалена шагнула от брата к молодому Болебруху.

Марек ушел с младшим братишкой. Ему было безразлично, когда рухнет мир — сегодня или завтра. Он видел, как по дороге в гору мелькал желто-красный турецкий платок на голове девушки, и пробормотал себе под нос освобождающие слова:

— Ну и иди к своему… инженеру!

И как только он выговорил это, на душе его стало легче.

Марек целых две педели перекапывал спасенный виноградник на Воловьих Хребтах, а в конце апреля вместе с сестрой и братом переселился в дом Венделина Бабинского, волчиндольского старосты. Все, что хранилось в погребе и винодельне отцовского дома, он перетащил в погреб и винодельню Сливницких, а то, что было в кухне и в комнате, перенесли к старосте — часть поставили в комнату, часть сложили на чердаке, часть — под навесом. Последней Марек вывел из сарая козу. И вручил ключи от дома и от сарая Червику-Негреши, громко примолвив, чтоб старик не забыл:

— Отдайте их кому следует, да скажите тому человеку — пусть он ими… подавится…

— А Люцийке что передашь? — спросил сторож.

Марек взял козу и вышел со двора без единого слова. Даже не оглянулся. Вниз по дороге шел так, чтоб перед глазами была разваливающаяся, опустевшая хижина Адама Ребра.

Магдаленка рыдала, повиснув на родной калитке. А Адамко, всхлипывая, бежал за Мареком.

Негреши постоял возле девушки, давая ей выплакаться. Потом двинулся вверх по дороге, но там, где от нее ответвлялась другая — та, что была окаймлена кустами сирени, — он остановился, запрокинул к небу старую голову и — безбожно выругался.