Едва волчиндольские виноградники, обновленные с напряжением всех физических и денежных средств, немного вошли в силу и начали плодоносить — на них напал грибок, затем ударили морозы и сняли свою десятину. И все же обе напасти оставили еще достаточно винограда, чтоб волчиндольцы могли кое-как держаться на поверхности да еще иной раз и выплатить часть долга, образовавшегося при обновлении лоз. К стихийным бедствиям жители Волчиндола уже привыкли. Испокон веков здесь повелось так, что урожайные годы чередуются с бесплодными; ущерб, причиненный двумя неурожаями, покрывал третий, обильный год. Но после переворота получилось вот что: как только виноградники начали родить в полную силу — цены на вино упали до восьмидесяти геллеров за литр! Леший знает отчего, но вдруг пропал всякий интерес к волчиндольскому вину. Виноторговцы и кабатчики и носа не кажут в Волчиндол. Изволь сам ездить к ним на поклон, в их сливницкие мошеннические притоны, в их кабаки, пропитанные кислым запахом разбавленного вина, но от восьмидесяти геллеров они все равно не отступятся: говорят, у них теперь вдоволь венгерского и итальянского вина. Прага, которая сама, как бездонная бочка, знай накачивается пивом, настежь распахнула границы республики. Ни черта не смыслит в вине, а берется определять судьбу волчиндольских виноградарей! Тысячи гектолитров вина из чужих стран допустила в погреба мошенников оптовиков… Впрочем, надо признать: известной части общества это пошло на пользу, — а именно кабатчикам и владельцам крупных фирм по продаже вина. Эти просто вне себя от восторга: из одного литра итальянского вина делают два с половиной, литр венгерского превращают в два! Никогда еще от сотворения мира не бывало у них такой обильной жатвы; и надо было быть последним дураком, чтоб болтаться в поисках вина по деревням в окрестностях Голубого Города или трястись на лошадях в какой-то богом забытый Волчиндол! Если и брали тут изредка вино, то лишь для того, чтоб разбавлять им венгерское и итальянское.

Кто из волчиндольцев в силах был ждать — не продавал. Сильвестр Болебрух, например, не ищет покупателей. Наоборот, сам еще скупает виноград, давит его сразу в двух местах — дома и в бывшей винодельне виноградарского кооператива, что под Бараньим Лбом. Его примеру следуют Шимон Панчуха, Франчиш Сливницкий, Филип Райчина, Павол Апоштол и староста Венделин Бабинский. Им не к спеху. Они могут ждать лучших цен. Год продержатся, а кое-кто — и два. Зато всякой мелюзге, не владеющей пахотными землями, приходится, как ни вертись, продавать хоть половину урожая. Не могут они позволить себе роскошь иметь полные бочки и пустые желудки.

Восемьдесят геллеров за литр! Столько платят, к примеру, Рох Святой в Местечке или Микулаш Габджа в Гоштаках. Сами же торгуют вином по шести крон! Зеленая Миса хлещет вовсю. А в Сливнице корчмари Зеленая Липа и Гнат Кровосос — последний через своего арендатора — отпускают вино по восемь крон за литр, — на тысячу процентов дороже, чем скупили у волчиндольской голытьбы! Правда, налог на каждый литр вина составляет крону шестьдесят, но все равно чистая прибыль корчмарей — более пяти с половиной крон с литра! Впрочем, сливничане на это не смотрят, знай лакают, как волы. А чего им не лакать, когда вино чуть ли не даром!

Волчиндольским виноградарям нужны деньги. Сперва они только приглядывались — мол, что же это делается на свете? Потом начали браниться и произносить всякие нехорошие слова. А под конец и за ум взялись: стали продавать вино из-под полы, по мелочам, крестьянам окрестных деревень, от Зеленой Мисы до Святого Копчека: по четыре, по пять, по пять с половиной — как кто сумеет выторговать. Это бесит крупных виноторговцев и трактирщиков; но их ярость еще не так страшна, хуже другое: их защищает закон! Самый безнравственный закон из когда-либо существовавших: виноградарь не имеет права продавать вино партиями меньше чем в сорок литров! И всякий раз, когда в Волчиндоле продают меньшими партиями, виноторговцы и кабатчики доносят об этом в налоговую инспекцию. Шимон Панчуха с Иноцентом Громпутной только тем и занимаются, что вынюхивают да выдают кабатчикам и виноторговцам волчиндольских нарушителей. Панчуха поступает так по зловредности, Громпутна — из корыстолюбия: он вечно ходит пьяный.

Именно эту парочку и выбрала в понятые налоговая инспекция в лице фининспектора по делам виноторговли, когда Венделин Бабинский отказался сопровождать его по домам. Близился день святого Мартина, и фининспектор регистрировал размер урожая. Ходил по домам, по погребам, перерывал все, от уголков подвала до конька крыши, копался в хлевах и сараях — и почти в каждом дворе находил что-нибудь такое, что хозяева считали надежно припрятанным. Панчуха с Громпутной усердно помогали фининспектору. Пока то да се, обязательно шепнут ему, где искать. Впрочем, надо сказать, так они поступали только в домах «клеверников» и социал-демократов. Дома «святош» — чисты, как лилии, хотя Большой Сильвестр и замуровал треть своего погреба…

Пока фининспектор с понятыми дошли до Оливера Эйгледьефки, он успел уже захмелеть.

— Ну, хозяин, выкладывай: какой снял урожай? — грубо обратился инспектор к легионеру.

— А я думал, когда в дом входят, то «добрый день» людям говорят! — парировал Оливер.

— Некогда мне чепухой заниматься. И помните — я лицо официальное! Откройте погреб! — резко, как если бы был по меньшей мере жандармским начальником, скомандовал тощий инспектор. — И признавайтесь лучше сразу, где прячете вино. Дешевле обойдется! Республику обворовывать не позволим!

Инспектор говорил таким тоном, будто знал наверняка, что хозяин дома что-то прячет. Рябое лицо Оливера залилось густой краской. Если б не Панчуха с Громпутной — несдобровать бы инспектору!

— Послушайте, вы, барский холуй, я-то за республику сражался, я ей свое отдал! Так что придержите язык, а то как бы я не ошибся…

К сожалению, совесть Оливера недостаточно чиста, чтоб он мог продолжать. Он вовремя подметил ехидные ухмылки на рожах понятых и теперь терялся в догадках, что именно им известно. Он взял ключ, повел инспектора в погреб.

Инспектор тоже умерил свой пыл. Ему неохота связываться с легионером. Этим людям многое прощается. Иной раз и набедокурят легионеры, побьют кого, а власти становятся на их сторону. Спустившись в погреб, инспектор переписал цифры на доньях бочек, вычел объем посуды с закваской, двести литров свободного от налога вина, а на бочонок с квасом даже не взглянул. Дав подписать Оливеру, сунул бумаги в портфель и завязал легкий разговор. Оливер все еще не догадывался, и фининспектор бухнул напрямик:

— Налейте же нам по стаканчику, пан Эйгледьефка!

Легионер снял ливер со стены, вытащил затычку из небольшой бочки с красным вином, стал насасывать. Потом взял из маленькой ниши два стакана, один протянул инспектору. Налил сначала гостю, потом себе. Выпили.

— А их не угостите? — И инспектор передал стакан Панчухе, который схватил его с жадностью.

— Нет! Не заслужили. Отродясь еще ничего доброго они не сделали!

Панчуха поставил на бочку пустой стакан, заторопился по лестнице вон из погреба. За ним, тяжело ступая, проследовал Громпутна. Во дворе, когда инспектор уже прощался, Панчуха, подмигнув ему, проговорил с наглым видом:

— А в хлев не заглянете, пан инспектор?

— Зачем? — почти удивленно спросил тот.

— Да так я… может, заглянете…

Лицо у Панчухи серое, как стоптанная подметка. Инспектор молча направился к хлеву. До коровы ему дела нет — его интересует набросанная в углу солома. Он велит Громпутне раскидать ее. Громпутна рад стараться Эйгледьефка закусил губу. Был бы топор под рукой — не вышли бы отсюда волчиндольские «святоши»!

— Бочка! — крикнул Громпутна.

— Вот, значит, как, пан легионер! — злорадно промолвило официальное лицо и кинулось в угол.

Чиркая спичкой, инспектор отыскивал вырезанные на дне бочки цифры.

— Сто двадцать пять литров! — радостно воскликнул Панчуха, подобострастно подскакивая к инспектору; но тут же он громко охнул и кувырнулся в солому: Оливер пнул его сапогом в костлявый зад.

Инспектор вышел во двор и, прижимая бумажку к стене дома, нацарапал протокол. Подписал сам. И Панчуха — как свидетель, И Громпутна — как свидетель. И Эйгледьефка — как нарушитель. Но, подписав, Оливер тотчас разорвал протокол и, дико хохоча, разбросал клочки по двору. Недолго он, однако, веселился: вскоре ушел в дом, лег на живот поперек кровати — у него разлилась желчь. Слава богу, что Филомена со своим сербским сынишкой ушли в Блатницу. Слава богу, ибо это огромное, бесконечное счастье, что нет ее здесь сейчас!..

Тем временем фининспектор записал в налоговые списки вино Шимона Панчухи. Самое умное, что мог сделать теперь Панчуха, — это остаться с Громпутной в своей подземной берлоге да попивать себе винцо. И инспектору лучше бы никуда больше не ходить сегодня, закончить рабочий день грандиозной попойкой. Ведь этот симпатичный трилистник едва ноги волочит: Панчуха — от боли, так как Оливер двинул его в самый копчик, а Громпутна с инспектором — от хмеля; не валятся они лишь потому, что подпирают друг друга. Но волчиндольские доносчики — геройские люди: невзирая на физическую немощь, не хотят они упускать возможность, какая представляется лишь раз в год, — а именно с помощью фининспектора заглянуть в самое нутро ненавистного социалиста. Во что бы то ни стало хотят они способствовать успешным розыскам и обнаружить для инспектора тайник Урбана Габджи! А не удастся — так хоть раздразнить бывшего старосту так, чтоб с языка его сорвались слова, о которых он потом пожалел бы. Оба знают, что развал кооперативов и без того довел Урбана до состояния, когда из-за всякого пустяка лезешь на стенку.

Урбан Габджа был в сарае, когда инспекционный трилистник появился во дворе домика с красно-голубей каймой. И он без труда расслышал, о чем говорили между собой приятные гости.

— Опасный человек, пан инспектор, — стращал чиновника Панчуха, — будьте осторожны. Он и без того зол, что его заставили платить по векселю, когда лопнул их кооперативный склад!

Инспектора не интересуют кооперативные склады. Его дело — вино. Причем не столько то вино, которое хранится в погребах, сколько то, которое прячут по другим местам. Именно это последнее приносит ему прибыль в виде определенного процента от штрафа, налагаемого на нарушителя; сам инспектор получает три четверти вознаграждения, а одну четверть — тот, кто сообщил ему о тайнике.

— И хитрый он, как змея! — продолжал Панчуха. — Я хорошо следил, мы с ним соседи, и то, ей-богу, не знаю, где он прячет…

— Очень жаль! — проворчал инспектор; до сих пор Панчуха ни разу не ошибся, — всюду, куда он указывал, что-нибудь да находилось. А ведь настоящий-то заработок инспектора шел именно отсюда.

— Да, вряд ли у этого что-нибудь найдешь, — почти грустно констатировал Громпутна.

— Ладно, не говори, Иноцент, еще увидим! — бодрился Панчуха.

— Чего увидите? — быстро вышел Урбан из сарая, плотно прикрыв за собой дверь; его появление было так внезапно, что прохвосты вздрогнули. — Ничего вы не увидите!

С этими словами Урбан запер сарай на ключ, будто опасался, как бы туда не вошел инспектор.

— Винная ревизия! — объявил инспектор; подметив, что Панчуха кивает на сарай, он, тотчас решил: — Сначала осмотрим сарай!

Урбан для видимости стал уверять, что вина он там не держит, но инспектор уже отпер дверь.

Громпутна трудился как вол. Переворошил все сено, сложенное в загородке, и на чердак влез, там все раскидал. Обозлился, когда Урбан потребовал, чтоб он все после себя привел в порядок. Однако подчинился, потому что Урбан с навозными вилами стоял в дверях.

Пока Громпутна возился с сеном, Панчуха и инспектор ногами пробовали — нет ли места, где пол помягче, не отзовется ли пустотой. Урбан усмехался про себя, прикидываясь, что сердится. С превеликим удовольствием задаст он работы контролерам!..

Вышли во двор. Панчуха поднял глаза к чердаку жилого дома. Инспектор, недолго думая, полез наверх по лесенке. За ним — Громпутна, за Громпутной — Панчуха. В трезвом виде вряд ли они взобрались бы так быстро! Пока они там кротами рылись в соломе и сене, Урбан отнял лестницу и спокойно принялся укладывать навоз: возле сарая скопилась порядочная куча, и куры растаскивали ее по всему двору. Те, на чердаке, трудятся вовсю. Урбан не возражает — пусть поработают, тем более что их усилия напрасны: все его вино находится в погребе.

— Дайте лестницу! — крикнул с чердака инспектор; он еле дух переводил.

— А вы убрали за собой? — дерзко осведомился Урбан.

— Дайте лестницу, не то хуже будет! — пригрозил взмыленный инспектор.

Урбан приставил лестницу, но не к двери чердака, а сбоку, сам поднялся, заглянул внутрь. Ни слова не говоря, спустился обратно и убрал лестницу.

— Пока не уложите все, как было, лестницы не дам, слезайте как хотите!

И он снова приступил к навозной куче, не обращая внимания на крики контролеров. Чтоб не стоять без дела, Урбан сначала разворошит навоз, потом снова его подберет, прихлопнет лопатой. С чердака сначала доносилась брань, потом зашуршало сено, — видно, поняли контролеры, что бранью не поможешь, взялись за дело. Только через четверть часа спустились с чердака, совсем багровые: от усилий хмель глубже проник им в кровь. Громпутна, слезая, свалился с седьмой перекладины — тяжелый он, перекладина и сломалась. Громпутна едва встал, держась за зад, — он шлепнулся, как мешок. Завопил, что перекладина была подпилена…

Панчуха опомнился первым: торжествующе взглянул на аккуратно сложенную навозную кучу, радостно подмигнул инспектору, тот велел взять вилы и раскидать навоз. Урбан для виду попробовал не подпускать Громпутну, клялся, что вина под навозом нет. Но разве станут его слушать! Громпутна вонзил вилы к навоз — и пошел расшвыривать во все стороны такие комья, что смотреть было страшно. Урбан ругался на чем свет стоит — он не знал иного способа скрыть свое глубочайшее злорадство, распиравшее его изнутри. Острый запах навоза наполнил двор. И Громпутна — быть может, навозная вонь не уживается со смрадом алкоголя — поскользнулся на ослизлых коровьих лепешках и упал в яму, вырытую им самим в навозе. Заворочался там, как свинья в луже. Инспектор уже понял, что здесь вина нет, потребовал, чтоб ему показали погреб.

— Сейчас, пан контролер, только приведите в порядок навозную кучу! — дерзко смеялся Урбан.

Что делать? Пришлось ждать, пока Громпутна поднимется и подберет разбросанный навоз. А на это ушло немало времени — «американец» явно терял силы. Вдруг он отбросил вилы, схватился за живот. Его стало рвать… Зрелище было до того отвратительное, что даже инспектор с Панчухой плюнули.

— Пойдемте же в погреб! — взмолился инспектор, рассерженный тем, что столько поработали, а толку-то нет.

— Милости прошу! — Габджа открыл калитку, ведущую со двора в сад под окнами дома, пропустил инспектора, сам вошел следом — и захлопнул калитку перед носом у Панчухи и Громпутны.

— Что же вы не идете? — крикнул, оборачиваясь к ним, инспектор: он помнил слова Панчухи, что тут надо быть осторожным.

— Этих не впущу, они мне весь дом перероют, — смеялся Урбан.

— Но ведь они с утра ходили со мной! — тревожно вскинулось официальное лицо.

— Ходили, а сюда не войдут; не нужны мне ни доносчики, ни свиньи! — твердо заявил Урбан.

— Кто это доносчик? Кто свинья? — взвизгнул Панчуха, подпирая Громпутну.

— Тот, кто спрашивает! — отрезал Урбан и, не спуская с Панчухи злых глаз, кивнул по направлению к дороге. — Катитесь с моего двора!

— Но я должен произвести проверку! — взмолился инспектор, с опаской отодвигаясь от Урбана к калитке, — он уже приготовился пробиваться через нее во двор.

— Пожалуйста, сколько угодно, для вас мой дом открыт! — глядя прямо ему в глаза, сказал Урбан.

— Боже вас избави, пан инспектор, он вас убьет в погребе! — проверещал со двора Панчуха.

Инспектор побледнел. Он был не настолько пьян, чтоб не отдавать себе отчета в опасности. У него уже был горький опыт. В прошлом году Петер Крист в своем погребе досыта накормил его затрещинами и на суде выкрутился. С тех пор инспектор принципиально не спускается в волчиндольские погреба без третьего лица.

— Это вам дорого обойдется, вы не допустили меня к исполнению служебных обязанностей, и вы сами знаете, чем это пахнет! — крикнул, отступая во двор, инспектор.

— Ничем это не пахнет! Если хотите, чтоб был свидетель, — сходите за старостой. Он и должен сопровождать вас, а не всякие доносчики и скоты!

— Ничего, запоете по-другому, когда я с жандармами приду!

— Приходите хоть с министром, а без старосты я вас в погреб не пущу!

Инспектор был вне себя. И если б не то, что произошло во время этого разговора, он не сдался бы так легко. А произошло вот что: Громпутна, слишком тяжелый и настолько пьяный, что Панчуха не в силах был удержать его, рухнул наземь, потянув за собой своего дружка. Панчуха, правда, тут же поднялся, но даже с помощью инспектора не смог поставить на ноги Громпутну. А Урбан Габджа только хохотал, опершись о калитку. Сбежались люди — Франчиш Сливницкий, Оливер, ребятишки… Собравшись в самом своем глубоком месте, Волчиндол покатывался со смеху. Явилась с тачкой Серафина Панчухова, вместе с инспектором взвалили они Громпутну на тачку, повезли. Колесо визжало, дети орали, Панчуха и инспектор, обнявшись, выписывали ногами кренделя. Комедия завершилась в доме Панчухи. Продолжение было перенесено на следующий день, потому что уже смеркалось, а инспектор не ощущал в себе достаточно сил, чтоб поднять по тревоге зеленомисских жандармов.

Он явился с ними на другой день с утра. Панчуха и Громпутна еще дрыхли, перебрав вчера.

— Зачем вы так поступаете, пан Габджа? — почти по-дружески обратился к Урбану жандармский вахмистр, чех, на своем родном пражском наречии.

— Как я поступаю? — удивился Урбан. — Вместо старосты пан контролер привел с собой Панчуху и Громпутну, а вы ведь знаете, что это за птицы. Все расшвыряли у меня в сарае, сено на чердаке, даже навозом не побрезговали. Я не мешал — пусть, мол, помучаются. Но не могу же я пускать таких свиней в дом! Кроме того: кто уполномочил их ходить с инспектором? А сам инспектор мог делать свое дело, ему я не препятствовал.

— Да, но слушайте, пан Габджа, он вас боялся. Вам не следовало делать такие глупости. Честное слово, у нас и другие дела есть, некогда нам таскаться в Волчиндол из-за всякой ерунды!

— А зачем он вас вызвал? Достаточно было позвать старосту. И с делом покончили бы еще вчера!

Инспектор, сегодня трезвый, молчал. Он уже сожалел кое о чем — и все же возмущался Урбаном. На месте вахмистра он не стал бы с ним так церемониться.

— Пошли, некогда мне лясы точить! — заторопил он жандармов.

— Ничего, пан Габджа, мы быстро управимся! — И жандармы двинулись к винодельне.

— Ни шагу дальше! — бросился Урбан к двери.

— Видите, пан вахмистр, каков негодяй! Даже вас пускать не хочет, так что же он со мной-то сделал бы? — воскликнул инспектор, очень обрадованный, что дело снова оборачивается в его пользу.

Инспектор принадлежал к людям, способным на величайшую суровость, когда они знают, что за спиной у них поблескивают штыки.

Вахмистр покраснел, глаза его загорелись служебной строгостью. Сделал знак жандарму.

— Ну, некогда мне тут с вами болтать. Коли так — обыск произведу против вашей воли. Отойдите от двери! — крикнул он.

— Против моей воли вы ничего не произведете! В дом я вас не впущу, пока не приведете старосту! — вспыхнул Урбан.

Жандармы сняли винтовки с плеч. Инспектор на случай стрельбы отскочил к самой калитке. Из дому выбежала Кристина, встревоженная шумом во дворе. Дети, Магдаленка и Адамко, пронзительно заплакали.

— Ну, скоро вы?! — взревел вахмистр.

— Не надсаживайтесь, пан вахмистр. — Урбан заставил себя говорить спокойнее. — Я сам был старостой. И знаю порядки. По такому делу, как наше, жандарм не имеет права входить в дом без старосты. И вы тоже очень хорошо это знаете. Как, бывало, случится что-нибудь в Волчиндоле, всегда вы за мной прибегали.

— Эх, стукнуть бы вас как следует! И зачем, скажите на милость, вы над нами издеваетесь, а еще умный человек!

— Он — умный человек?! — встрял было инспектор.

— Замолчите! — гаркнул на него вахмистр, вскидывая винтовку снова на ремень. Его подчиненный сделал то же самое.

Оба жандарма с отвращением оглядели инспектора. Была бы их воля — наподдали бы ему разок, так он им противен.

Однако делать нечего, пришлось отправляться за старостой. Пока его нашли, пока вернулись, к Урбану подоспело подкрепление в лице Оливера Эйгледьефки.

— А у меня они в хлеву нашли стодвадцатипятилитровую бочку, — сокрушенно признался Оливер.

— Да ну? — поразился Урбан.

— Протокол-то я порвал, да тем хуже для меня, — грустно продолжал легионер. — Эти двое сволочей свидетелями пойдут…

— Слушай, Оливер: раз Панчуха тебя выдал, выдай и ты Панчуху! А то не выкрутиться тебе…

— Да я бы с радостью, только откуда мне знать, где его тайник? — с бессильной злобой проворчал Оливер.

— Не знаешь?

— Нет.

— А ну, покукарекай!

— Кукареку!

— Понял теперь?

— Нет…

— Покукарекай еще раз!

— Неужели там? — вытаращил Оливер глаза.

Урбан не успел ответить — надо было встречать старосту с инспектором, жандармом и — Панчуху. Тот тоже явился. В присутствии старосты ему позволили войти. К тому же Венделин Бабинский заявил, что сам позвал его.

Все семеро спустились в погреб. Проверка была недолгой. При свете фонаря инспектор мирно записал вместимость бочек. Всего он насчитал тридцать пять гектолитров вина с несколькими литрами. И ничего не случилось бы, не будь тут Панчухи: опять он подмигнул инспектору, и тот кинулся к бочке, на которой мелом было выведено: «Квасок».

— Это квасок, — спокойно пояснил Урбан.

— Так много? — удивился инспектор. — Триста пятьдесят литров?

— Я имею право на десять процентов! — процедил сквозь зубы Урбан.

— Дегустировать! — злорадно потребовал Панчуха.

Урбан снял со стены ливер, насосал из бочки. Оливер подставил стаканы. Все попробовали.

— Квасок, — сплюнул староста, едва пригубив.

— Квасок, — поморщился вахмистр: живя в Зеленой Мисе, он уже научился отличать хорошее от дурного.

— Это, по-вашему, квасок? — воскликнул Панчуха, протягивая стакан инспектору.

— Кукареку! — подал голос Оливер.

Шимон Панчуха вздрогнул, и этого было вполне достаточно для Эйгледьефки. Тем временем инспектор отхлебнул из стакана и, покачав головой, с видом знатока изрек:

— Не вино, но, пожалуй, и не квасок. Я запишу половину этого количества как вино.

— Послушайте, что я вам скажу, пан инспектор, — слово «инспектор» Урбан выговорил насмешливо. — В вине вы разбираетесь, как гусь в пиве! Думаете, все волчиндольские виноградари…

— Кукареку! — пропел Оливер, и Панчуха опять вздрогнул.

— …воры и обкрадывают государство?

— И обкрадывают! — упрямо буркнул инспектор.

— Нет! — возразил Урбан. — Государство обкрадывает виноградарей!

— Смотрите не поссорьтесь с законами! — пригрозил ему защитник государственных интересов.

— Именно обкрадывает, если хотите знать! Но прежде давайте попробуем кое-что получше кваска.

Габджа вылил мутную жидкость из ливера обратно в бочку и насосал уже отстоявшегося молодого вина, разлил по стаканам. Все с удовольствием выпили. Пришлось налить еще раз. Потом — в третий.

— Пять раз обкрадывает нас государство! — упрямо вернулся к разговору Урбан.

— Ого-го! — вырвалось у Панчухи.

— Кукареку! — пропищал Оливер. И Панчуха прикусил язык.

— Что вы все кукарекаете, пан Эйгледьефка? — удивился вахмистр.

— Узнаете потом, пан начальник! — весело ответил Рябой.

— Итак, пять раз: во-первых, потому, что допускает, чтоб налог на вино был в два раза выше, чем его стоимость; во-вторых, потому, что для нужд самого виноградаря и его семьи оставляют свободными от налога всего двести литров, а это капля в море; и в третий раз обкрадывает нас государство, когда запрещает продавать вино в розницу, то есть оно притесняет мелких виноградарей и подкармливает крупных виноторговцев и трактирщиков; в четвертый раз — когда ввозит вино из-за границы, потому что от этого разоряемся мы, граждане этого государства; и в-пятых — через своих инспекторов оно отнимает у нас остатки мужества, которые мы еще сумели сохранить в нашей трудной жизни!

— Верно говоришь, Урбан, — заметил староста.

Жандармы молчали Они знали Волчиндол и его нужду.

— Вы ведете антигосударственные речи, пан Габджа! — вскинулся инспектор.

— Правильно! — подхватил Панчуха.

— Кукареку! — оборвал его Оливер.

— Да перестаньте вы кукарекать, разговор серьезный, — возмутился инспектор.

— Знаю, что серьезный, — наслаждался Оливер видом Панчухи, который залился краской.

Панчуха — человек сообразительный. Он уже почти боялся, что Рябой кое-что разнюхал…

— Очень серьезный разговор, — согласился Урбан. — Я делаю вино, бьюсь, как лошадь, а государство оставляет мне в пользование двести литров! То, что я выпью сверх этого, я должен купить у государства, да еще по цене вдвое дороже, чем продаю сам! Двести литров! Нужно совсем выжить из ума и лишиться сердца, чтоб придумать такой несправедливый закон о налогах! Дети из каждого дома за год перетаскают вина в школу в десять раз больше! Кипяченое вино с водой — вот их молоко! Если же виноградарь выпивает в день по литру, — а все вы знаете, что это совсем не много, — то и выходит, что тот, кто сам обрабатывает виноград, пьет ворованное вино! Он должен либо купить это вино у государства, либо — если не хочет покупать или ему не на что купить — должен украсть его! Сам у себя он должен воровать! Он прячет вино! А государство подсылает к нему инспектора, и тот вынюхивает, как охотничий пес. Да еще стакнется с доносчиками, которым швыряет четверть своего процента!

— Социалист! — крикнул Панчуха.

— Кукареку! — Голос Оливера с каждым разом все более походит на петушиный.

Староста вздохнул. Жандармы молча сидели на бочках. Их чешские головы восприимчивы к жалобам. Они признают правоту Урбана. И пока хозяин разливал по стаканам новую порцию вина, вахмистр участливо проговорил:

— Знаете, пан Габджа, об этом следовало бы сказать в Пражском национальном собрании. Здесь и впрямь что-то не в порядке.

— Какой там порядок! — с благодарностью подхватил староста. — Да что ж ты сделаешь, когда в депутаты выбирают все помещиков, адвокатов да крупных торговцев! Станут они вступаться за народ!..

— Ладно, выпьем! — предложил Урбан.

Молодое вино, еще полное солнечного жара и сладости вольного воздуха, весело булькало, стекая в желудки. В этом деле среди присутствующих нет никаких разногласий.

— Вот пан контролер записал мне половину кваска как вино, — обличительно заговорил потом Урбан. — Он не посчитался с законом. Он так зол на меня, что от гнева позабыл самые главные параграфы.

— Нечего меня поучать! — вспылил инспектор.

Урбан взял у него из рук пустой стакан, швырнул об дно бочки — стакан разлетелся вдребезги. Инспектор опешил. Он ушел бы немедля, если б не любопытство — чем все это кончится, что еще наговорит Габджа.

— Смотрите: я продаю вино по восемьдесят геллеров. А в сливницких корчмах оно же идет по восемь крон! Где справедливость? Некоторые виноградари и вовсе не давили вино — продали виноград по шестьдесят геллеров. По крайности, от инспекторов избавились. Но продавать виноград вместо вина — для меня страшное дело. И мы уже не виноградари, мы рабы оптовиков! Это гнусно! До войны наши люди бежали в Америку. Сейчас бегут во Францию! Честным трудом у нас уже не прокормишься!

— Тогда воруйте! — враждебно буркнул инспектор.

— Нет, мы воровать не станем. Для этого другие найдутся: оптовики, трактирщики и… государство с его мудреными налогами, законами, инспекторами и доносчиками. Нас обирают тем, что мало нам платят, а много с нас требуют, да еще штрафуют за то, что мы сопротивляемся, когда нас грабят. Да что говорить — быстро развратилась наша республика, которую завоевала беднота; полюбились ей богачи да ловкачи. Их-то она любит, их охраняет своими законами. А мы, к примеру, — мы, волчиндольские виноградари, — хуже сирот при мачехе…

Оливер кинулся к Урбану, обнял его.

— Ох, до чего же ты прав, Урбан! Только зря жалуешься — словами горю не поможешь!

Он подставил свой стакан, выпил, чокнувшись со старостой и с жандармами; Панчуха поставил перевернутый стакан на бочку — чтоб не обжечься, как инспектор.

— Тут, Урбан, поможет только, если отвечать тем же, — продолжал Оливер, и его рябое лицо потемнело от гнева. — За наказание наказывать, за штраф штрафовать, за донос доносить, за битье — бить!

— Эй, пан Эйгледьефка, полегче! Протокол вы, правда, порвали, да свидетели остались! Они покажут… — оборвал Оливера инспектор: в присутствии жандармов он может позволить себе быть смелым.

— Я когда угодно под присягой покажу! — высунулся Панчуха, обрадованный, что наконец-то добрались до интересующего его дела. Он уже открыл было рот, чтоб продолжать, но Оливер снова кукарекнул.

— Что вы хотите этим сказать, зачем вы все время дурачитесь? — спросил инспектор.

— Что я хочу сказать? — с убийственным хладнокровием протянул Оливер. — Да ничего особенного, пан инспектор; я только хочу спросить, получит ли и Оливер Эйгледьефка четвертую часть того процента от штрафа, который причитается вам, если он укажет, где найти спрятанное вино?

— Конечно!

— Тогда прошу: пойдемте в курятник Шимона Панчухи!

Панчуха взвился как ошпаренный. Понял теперь, к чему было это кукареканье! Хотел убежать, но Оливер поймал его за полу.

— Это хулиганство, пан Эйгледьефка! — попытался инспектор отмахнуться от заявления легионера.

— Вы обязаны отправиться туда и посмотреть. А не то я донесу на вас, так и знайте. Мелких обманщиков вы преследуете, а крупных оберегаете — так, что ли?

Урбан усмехнулся. Жандармы поднялись. Староста положил свою лопатообразную длань на плечо инспектора.

— Пойдем взглянем, — сказал он.

Добрейший человек Венделин Бабинский, далекий от желания вредить кому бы то ни было, но в его глазах Шимон Панчуха не лучше бешеной собаки, и нет для Панчухи снисхождения даже в мягком сердце старосты.

А инспектор, выйдя из погреба Урбана, сообразил, что ему-то ведь все равно, где найти добычу. Ему важно заработать побольше да выслужиться перед начальством. Что ему до Панчухи? Тот свою роль сыграл. Если же он, инспектор, не пойдет, куда обязан пойти по служебному долгу, — ведь он всего лишь орудие в руках общества, — на него и впрямь могут донести. Этот рябой легионер здорово разозлился, он так и пышет жаждой мести.

Урбан Габджа не выходил из дому. Ему и так слышны были крики старого греховодника и вопли его здоровенной жены. Сбежался весь Волчиндол, со всех своих седловин, хребтов и склонов. Радуется несчастью ближнего своего. Радуется потому, что этот ближний, в свою очередь, радовался несчастью всех остальных. Толпа окружила курятник, перестроенный и расширенный Панчухой этим летом. Штыки жандармов поблескивали на позднем осеннем солнце, что заглядывало в Волчиндол с дунайской стороны.

— Двенадцать гектолитров! — объявил Оливер, выходя из курятника.

— Ого! — удивились в толпе.

— Кукареку! — во всю глотку заорал легионер, детишки закукарекали вслед за ним.

Скоро весь Волчиндол полон будет петушиного пения. Пения радостного, потому что наконец-то попалась в ловушку самая вредная волчиндольская крыса.

В налоговом управлении Урбан Габджа добился, правда, отмены налога на половину своего кваска, но его ждало испытание похуже: государство привлекло его к ответственности, стегая по голому телу перекрученными параграфами закона об охране республики. Много сил положили волчиндольский староста и зеленомисские жандармы, чтоб снять с демократической дыбы этого дерзкого социал-демократа, «отравленного ядом партии красной звезды»[79], как утверждали инспектор с Панчухой.