Хорошо зеленомисскому администратору: по любому поводу состряпает проповедь о любви к ближнему! Такой он ученый, проповеди читает мудро. Стоит на кафедре, как на облаке, поливает словесным дождем души верующих. От слов его сумрачно становится в костеле, будто и впрямь дождь идет. К сожалению, от проповедей большой пользы нет, — разве только та, что хоть раз в неделю овечкам божьим подворачивается случай сладко подремать под голос пастыря, как дремлют младенцы под колыбельную песенку матери. Спит весь костел. Не только мужики и бабы на скамьях, но и парни на хорах, и девки у алтаря. Напрасно трут себе глаза мальчишки, а девчонки напрасно подпирают веки пальцами. Проповедь администратора — как маска с эфиром на лице больного, подготовленного к операции в сливницкой больнице.

Тут и о старом настоятеле пожалеешь. Тот почти не знал, что такое философия, и проповедовал как бог на душу положит. Примеры, сравнения, случаи из жизни, добрые советы так и сыпались у него из уст. Случалось, до того разойдется святой отец, что кое-кто из овечек, повинных в самых страшных смертных грехах, шарахались в стороны, как бы опасаясь, что слова настоятеля, низвергающиеся с кафедры, чего доброго, проломят им головы не хуже обыкновенных кирпичей. Это и позволяло покойному настоятелю держать свое стадо, как оно предписывалось в его времена и как он считал правильным, согласуясь с учением старой школы, воспитавшей его. Проповеди настоятеля были ценны уже хотя бы тем, что крестьяне могли повторить их слово в слово.

А что дает прихожанам в своих проповедях администратор? Ученые слова, которых никто не понимает! Напрасно спрашивают родители детей, больших и малых, о чем говорил пан священник. Стараются припомнить, бедняжечки, и не находят в мыслях своих ни одного стебелька от слова божия. Кто вздумал бы жить по этим проповедям, тому пришлось бы сперва умертвить свою плоть и выпустить на волю душу, чтоб порхала по деревьям наподобие синицы; впрочем, и тогда она погибла бы, потому что в побасенках нынешнего священника не встретишь даже живой гусеницы.

И все-таки он проповедует любовь к ближнему! Сам же и пальцем не шевельнет, чтоб показать, как осуществляется на практике этот основной принцип христианства. Знай кричит: «Возлюби ближнего своего, как самого себя!» — и все тут. Легко сказать! А как трудно сделать!.. Еще девушку возлюбить — если ты молодец; или молодца — если ты девушка; а то мужа — коли ты женщина, или жену — коли ты мужчина; или ребенка — когда вы его родители; или родителей своих, или там друга… это можно, хотя тоже не всегда получается одинаково сильно, прочно и прилично. Но попробуй местечанин возлюбить гоштачанина, или богатый — бедного, или работник — хозяина, попробуй возлюбить Урбана Габджу, если ты Шимон Панчуха, или Шимона Панчуху, если ты Оливер Эйгледьефка! Или самый последний пример: возлюби социал-демократа, когда сам ты «святоша», или «святошу», когда ты «клеверник»! Нет, тут уж не о любви приходится говорить — о ненависти! И не только говорить: тут уж ты просто обязан драться! И обязанность эта вполне естественна, она не вызывает сомнение даже у нового проповедника, украшенного ученой степенью доктора теологии. Он только проповедует любовь к ближнему. Только проповедует — убаюкивает…

А чтоб на деле любить ближнего — для этого есть в зеленомисском приходе другой человек. Не философ, не ученый доктор-богослов, — у этого человека только шесть классов сельской школы да большое сердце в груди. Загорелся он от искорки, брошенной капелланом Яном Дамборским, заразился примером Томаша Сливницкого. И зовут того человека Урбан Габджа. Был бы он администратором в Зеленой Мисе с надеждой стать однажды главой прихода, а впоследствии и настоятелем — сочинял бы проповеди, как строитель. Не швырял бы слова-кирпичи на головы грешных овечек, не убаюкивал бы души верующих сладостным жужжанием никому не нужных ученых фраз. Он бы строил, строил, собирал воедино, учил и защищал людей, советовал бы и делился своим, служил бы примером и — трудился. Быть может, после долгих лет трудов он умер бы в богадельне, завернувшись в дырявую рясу, но умирал бы он, без сомнения, спокойно, видя свою Зеленую Мису и свой Волчиндол вкушающими от всех трех земных благодатей: культуры, нравственности и социальной устроенности.

Но Урбан Габджа всего лишь бедный волчиндольский виноградарь! Люди думают, что у него душа болит, если «клеверники» и «святоши» объединенным натиском сбросили его с кресла старосты. Нет! Он свое уже совершил, и теперь, помимо семейных дел и работ по хозяйству, у него еще достаточно хлопот с практическим осуществлением любви к ближнему — той самой любви, которую, правда, проповедует зеленомисский священник, но в которой он ничего не смыслит. Это духовное лицо не только не поддерживает Габджу, но еще ставит ему палки в колеса, — и тут уж не ограничивается сладостным жужжанием, как во время проповеди, а действует, причем круто и резко, как и подобает активному деятелю христианской партии, когда перед ним стоит противник с социал-демократическим «бичом» в руке. Точно так же поступает и нотариус. Другими словами, «христианский святоша» действует в трогательном единении с приверженцем «клеверного листка». Легко понять, что эти двое не только славно уживаются, но и великолепно дополняют друг друга. «Клеверный листок» просто зеленеет от вполне земного стремления расплодиться сорной травой по земле, и нет в нем ни потребности, ни желания опьяняться кадильным дымом; «святоши», в свою очередь, взяли на откуп охотничье право без конца тревожить голубые небеса, не заботясь при этом о второстепенных задачах — таких, как утоление человеческого голода и прикрывание человеческой наготы. Казалось бы, такие две разнородные и практически несоизмеримые силы никак не могут встретиться. Однако в этом мире возможно все — даже сочетание земного с неземным. Именно тут-то и сказывается справедливость старой истины: черт обычно обретается где-нибудь поблизости от ангела. Эта парочка — нотариус и администратор — вполне удовлетворена обществом друг друга, и третий партнер в игре им не нужен, тем более если в руках у него социал-демократический «бич». Все это очень ясно подтвердили выборы в сельскую управу и в Волчиндоле и в Зеленой Мисе: партия «бича» и телом, и духом, и свободною волею стушевалась, сжалась наподобие жалкой улитки. Три выхода осталось для последних приверженцев партии «бича», если они не хотели быть раздавленными: смиренно прокрасться в «цветущий сад» «христианских святош», куда прегражден доступ нечистой силе; подсесть к «скатерти-самобранке» партии клеверного листка — хотя бы ради надежды отхватить клочок земли при распределении конфискованных угодий барона Иозефи; или, наконец, так и жить, согнувшись в три погибели под бременем подозрений, что именно они сбросили с моста святого Яна!

Урбан Габджа не пошел в «цветущий сад», и к «скатерти-самобранке» не сел, и не согнулся под бременем подозрений относительно участи святого Яна. Урбан всегда проходил мимо святого с улыбкой. Он любит этого угодника с того дня, как впервые вместе с Кристиной присел отдохнуть у его ног. Тогда святой Ян ласково поглядел на них, молодых и отважных, той половиной своего лица, которая обращена к Волчиндолу, и этим подбодрил их, утвердил в намерении немедленно уходить из Зеленой Мисы.

Фигуру святого обновили, она теперь красивее, чем до того, как неизвестный злоумышленник скинул ее в воду. Его, Урбана, тоже сбросили с кресла старосты «святоши» с «клеверниками», — и вот смотрите, он тоже будто возродился! Не внешне, конечно, но внутренне. Он рад, что теперь успокоилась Кристина, которая не очень одобряла его староство; да и у него самого стало больше времени и возможностей для того, чтобы отдаться практическому претворению любви к ближнему — то есть делу кооперации.

Ах, кооперация, кооперация! Без торгашеского духа, без махинаций, без эксплуатации. Наоборот: в ней дешево купишь, дорого продашь ей, надежно деньги сбережешь, на выгодных условиях ссуду получишь, — только подпиши заявление и внеси пай! У всех апостолов кооперации, в том числе и у самого усердного из них, у Урбана Габджи, тепло становится на сердце, когда они видят, как отвлеченный лозунг «все за одного, один за всех» наливается жизнью. С благоговением вышли они в море, образовавшееся из капель, и верят, что геллеры, сложившись, образуют миллионы крон. Эти апостолы убеждены, что и под Сливницей такие же люди, как в той стране, где один подпирает всех, а все приходят на помощь одному.

Чего ж бояться? Ха! Ведь мы мужчины! По пять человек в правлениях кооперативов, по шесть — в ревизионных комиссиях, да еще опытный ревизор из кооперативного центра в Западном Городе — строгий, знающий дело, неподкупный, принесший присягу. Тут уж разве сам черт поможет управляющему одним кооперативом, или заведующему другим, или распорядителю третьего обмануть столько внимательных глаз! Успех обеспечен. Первый годовой итог, правда, успеха еще не обнаруживает, второй — лишь в небольшой степени, зато третий достоин всяческой похвалы. Где вы, скептики, пугавшие людей всякими бедами тройной, пятикратной или даже неограниченной ответственности?

Правда, в кооперативах не все идет так, как того желали бы апостолы, но ведь лиха беда начало! Прежде всего в кооперативах стала проявляться непреодолимая склонность дешево покупать и дорого продавать; но и это бы еще ничего, — хуже то, что работнички за мизерный труд требуют огромную плату. Заведующий сливницким кооперативным оптовым складом желает получать министерский оклад, кладовщики — депутатские жалованья. Не дашь — одно из двух: или с работы уйдут, или начнут воровать! Очкастый ревизор и говорит: «Дать им!» Ладно, он ведь в своем деле дока, он присягу приносил… Директор местечского кооперативного кирпичного завода, то есть Рох Святой, вместе с мастером требуют того же. Откажешь — опять два выхода: уйдут или начнут обжигать кирпич на свой риск. Опытный ревизор рекомендует удовлетворить их. Он в своем деле понимает, он очки носит, за ухом красный карандаш держит… И управляющий гоштачским потребительским кооперативом докучает: удвой ему и оклад, и проценты, и арендную плату за помещение… Не удвоишь — и тут две возможности: уйдет или выставит кооперативную лавку из своего дома, сам начнет торговать. Знающий дело ревизор советует выполнить и эти условия, а сам похлопывает по плечу управляющего и его жену. Неделю ревизор проверял, ревизовал, контролировал, выписывал — он свое дело знает! — да попивал вино со служащими, магарыча требовал… И речи держал перед апостолами кооперации — о любви к ближнему!

Апостолы кооперации, такие, как Урбан Габджа, в своей социалистической ослепленности утверждают, что все, кто занимается торговлей — от владельца ярмарочной палатки до мошенника оптовика, — по существу воры, которым близорукие законы на основании всяких документов разрешают воровать открыто. Эти же апостолы дерзко объявляют безнравственным быстрое обогащение. Даже слепому видно, говорят они, что быстро богатеет тот, кто, подобно гусенице на капустном листе, жиреет за счет рабочих и крестьян; такой загребает обеими руками, заглатывает беспощадно, а рабочего человека не ставит ни во что. Жить трудом рабочего человека — с удовольствием, а вот поинтересоваться, как сам-то он живет, — дудки! Ну хорошо: допустим, всякий местечский хозяин использует как может свою скотину, свою лошадь или вола — и как еще использует! Но зато он и овса ему в сечку подмешает, и клеверу подбросит в кормушку — пусть досыта поест скотинка; и подстилку сменит — пусть отдохнет как следует; и вычешет и вычистит ее. Самой земле местечский или там гоштачский хозяин старается возместить то, что получил от нее в виде зерна или картошки, — не чем иным, так хоть несколькими возами навоза!

А что вернет тебе, житель Зеленой Мисы или Волчиндола, скупщик и прасол? Чем отдарит за то, что дешево купил у тебя и дорого тебе же продал? Что есть у него для тебя, кроме холодного безразличия да спеси?

О, совсем не так ведутся дела в кооперативах! Там не обворовывают бедноту, там сама прибыль обращается на общую пользу! И люди видят это, и валом валят в кооперативы, все меньше доверяя разным торгашам и купчишкам. Торгаши и купчишки, видя, что творится, только зубы стискивают в бессильной злобе. Самое большее, на что они еще отваживаются, — это кое-где бросить замечание, предназначенное для ушей тех отсталых личностей, которые еще слушают их:

— Ничего, пускай! Доиграются!

Утешайтесь, утешайтесь! Гоштачский потребительский кооператив ломится от выручки своей лавки и распивочной. Управляющий, легионер Микулаш Габджа, и его раздобревшая гоштачанка-жена уже не справляются сами: и в лавку, и в распивочную наняли помощников. Ловкачи эти супруги, в особенности, сам: не зря столько лет таскался по свету! Торговать научился основательно. Правда, у него то и дело вспыхивают ссоры с братом Урбаном: Микулашу не очень-то по нутру, что Урбан заседает в правлении, а особенно ему не нравится Урбанова любовь к ближнему, — любовь эта попахивает социализмом. Но пока Микулаш обуздывает себя. Обуздывает себя потому, что думает — за Урбаном идет не только Волчиндол, но и Гоштаки, поставляющие в кооперативную кассу большую часть денег; и потому, что Микулаш обе руки запустил в эту кассу — вот уже четвертый год, как он только тем и занимается, что надстраивает и достраивает женин дом, то новую гостевую комнату, то погреб, то ледник, то танцевальный зал; и еще потому, что рука Урбана, поднятая против него на заседании правления, не очень-то его пугает, — за него, за Микулаша, всегда поднимется четыре руки! Ибо не следует забывать, что при всей своей народности кооператив до того подлое учреждение, что в нем существует голосование: какое мнение соберет большинство голосов, то и одерживает верх. Большинство побеждает, меньшинство подчиняется. Чистая демократия: если дураки составляют большинство, то и демократия выходит глупая. Умными остались лишь оба Габджи: Микулаш — одерживая верх, Урбан — проигрывая. Напрасно пытается Урбан дознаться, куда подевались деньги, если сливницкие оптовики все время требуют уплаты за забранные товары. Напрасно возражает Урбан против слишком высокой платы возчикам, нанятым через посредство кооперативных служащих, — последние так на него накинулись, что ему жарко стало, и он уже готов был — все из любви к ближнему — признать, что зря обидел возчиков. Напрасно этот апостол, рассматривая список должников, взявших в кооперативе товары в кредит, удивляется, почему Микулаш не собирает долги, которых накопилось уже больше тысячи, а, наоборот, с помощью своих служащих — тоже должников — старается спихнуть всю тяжесть долга на кооператив, списать его…

Кооперативные апостолы, как, например, Урбан Габджа, настолько наивны, что ждут справедливости от такого несообразного сборища людей, как общее собрание членов кооператива. Тем более тщетны его ожидания сейчас, когда социал-демократы потерпели на выборах поражение. Но Урбан все же решил высказаться. Он намеревается предложить новый состав служащих. Он хочет навести порядок. Однако, хотя в Волчиндоле и Зеленой Мисе еще и найдется с десяток кооперативных апостолов из партии «бича», но они уже не много значат в толпе сторонников «клеверного листка» и «святош». Слишком они слабы, чтоб наводить порядок.

У самого входа в новый танцевальный зал, празднично разукрашенный гирляндами — вечером будет торжественное открытие зала, и музыканты уже собрались в уголке, — стоит сам Микулаш с бумажками; каждому, кто отмечается в списке присутствующих, он выдает талон на получение пол-литра вина. Членов кооператива сошлось много — много будет выпито вина сегодня. Социал-демократы с возмущением отказались от подачки.

— Не знал я, что ты за птица! — гневно бросил брату Урбан.

— Занимайся своим делом, — насмешливо парировал тот, не прекращая раздачи талончиков.

Общее собрание открыл председатель правления. Зал переполнен. Пробормотав вступительные фразы, председатель передал слово своему заместителю — брату жены Микулаша, безземельному домовладельцу и «клевернику». Тот замолол языком как мельница, — зерном из прорванного мешка посыпались восхваления. Финансовый отчет прочитал учитель, — цифры так и мелькали. Половину цифр учитель проглотил, половину выпустил — торопился: он был холост и пил как бездонная бочка.

Заключение ревизионной комиссии дали прочитать председателю этого органа — одному из местечских «святош». Он читал так, что собрание изнывало от скуки. Полчаса понадобилось ему, чтоб прочитать этот документ, до того безличный, что весь не стоил того времени, которое было на него затрачено. Безличность заключения ревизионной комиссии объясняется тем, что Микулаш Габджа заранее заключил в скобки все щекотливые места.

Наконец заместитель председателя правления спросил:

— Отчет одобряете? Кто «за», поднимите руки!

Поднялся лес рук. Заместитель удовлетворенно поблагодарил:

— Спасибо, господа, тем самым вы утвердили отчет, приняли к сведению заключение ревизионной комиссии и абсолютным большинством одобрили деятельность служащих кооператива и его управляющего!

— Прошу слова! — поднялся Урбан, дрожа от бешенства.

Не успел заместитель и глазом моргнуть, как кооперативный апостол заговорил:

— Уважаемые члены кооператива, вы слышали, как тут заместитель председателя все расписывал. Вам приятно думать, будто дела в нашем кооперативе идут хорошо. И я бы рад так думать, да не могу. Учитель прочитал вам цифры, но не объяснил их. Он не сказал, что кооператив должен больше ста тысяч крон сливницким оптовикам, а что полтораста тысяч должны кооперативу вы все, кто брал в кредит и не уплатил! Вам не сказали сегодня, что кооператив наш дает приличный общий доход — до полумиллиона в год, но что при этом делаются до неприличия огромные расходы. В общем, этот год закончился убытком, и он пожрет весь резервный фонд, который мы сколотили за четыре года.

— Неправда! — крикнул было заместитель, да тотчас сел на место.

Люди были ошеломлены: они впервые слышали об убытке.

— А из заключения ревизионной комиссии, не знаю почему, — тут Урбан пронзил взором брата, — вам не прочитали самые главные упреки к правлению: что хозяйничаем через пень колоду, о завтрашнем дне не думаем, и если члены кооператива не заплатят долги, а сам кооператив не уплатит по векселям, то нам грозит ликви…

— Подумаешь какой выискался! — вскочил заместитель. — Слышите, как разговаривает этот социалист? Я спрашиваю, с какой стати он тут разоряется, кого он представляет? Кучку своих паршивых овец! «Клеверники» и «христиане» без него знают, что делать!

— Правильно! — раздались дружные крики.

Урбан пал духом. Собравшиеся роптали, кололи его взглядами. Не апостола кооперативной мысли видят они в Урбане, ратующего за порядок, а заклятого врага своего: беспощадного сборщика долгов…

— Вас подачками хотят задобрить, ордерки выдают на вино. Покупают вас, чтоб голосовали вы за то, что им будет угодно! А что им угодно? Да всего-навсего разорить кооператив, который вы создали!

— Да что вы его слушаете, этого социалиста! Привык размахивать «бичом»! — снова вмешался заместитель, — Ему завидно, что вам досталось немножко вина. У него-то вина сколько душе угодно, только вам он его не даст, нет! Кто за то, чтобы получить по пол-литра?

Дружно взметнулось множество рук.

— А кто против?

Проголосовало человек десять, да и то пять из них еле-еле подняли руки.

— Итак, сегодня на нашем вечере вам будет выдано вино!

— Ура! Правильно! — грохнуло собрание, заранее глотая слюнки.

— Пойдемте дальше, — успокаивая шум, продолжал заместитель. — На место Урбана Габджи и меня, Фердинанда Мастигубы, нам следует, по уставу, избрать сегодня новых членов правления. Но вы можете избрать нас и на второй срок.

— Мастигуба пусть остается! А вместо Габджи предлагаю Иноцента Громпутну из Волчиндола! — крикнул кто-то, чей голос трудно было узнать.

— Кто за Громпутну и Мастигубу?

Опять поднялись руки. Начался подсчет. Голосовало сто восемьдесят шесть человек.

— Кто против?

Кое-где, робко, будто стыдясь, поднялось несколько рук. Пересчитали и эти робкие руки. Их было семнадцать.

Урбан Габджа умеет покорять землю, единоборствовать со стихиями, бороться против несправедливости, он умеет строить и созидать новое — хотя бы и на развалинах, — но он бессилен против демократического большинства. Он предпочел покинуть зал. За ним стыдливо потянулись те, кто стыдливо голосовал.

— Скатертью дорога! — с облегчением напутствовал их управляющий гоштачским кооперативом.

— Эй, Микулаш! — поднялся с места Оливер Эйгледьефка, который и не собирался уходить. — Действуешь ты по-легионерски, что верно, то верно! И в России, когда ты был ротным кашеваром, те же повадки у тебя были: мясо жрал сам, легионеры косточки глодали! А ну, скажи честно — когда снимешь вывеску кооператива? Когда свою лавочку откроешь? Не пугайся, ведь «святоши» да «клеверники», что тут собрались, проголосуют за все, что ты скажешь! Ну, так когда же будем хоронить кооператив?

Микулаш позеленел от злости. Он задыхался, не в силах слова выговорить. Только когда Оливер сел и опасность дальнейших обличений с его стороны миновала, Микулаш успокоился, скривил губы в насмешливой гримасе.

— А ты, Оливерко, оставь в покое кооператив, лучше своей Филоменкой займись!

Собрание взорвалось ревом и хохотом. Оливер вскочил как ужаленный, схватил стул и со всего маху швырнул в Микулаша. От волнения прицелился он неточно, стул пролетел слишком высоко, порвал несколько разноцветных бумажных лент, лучеобразно натянутых под потолком, и разбил портрет какого-то государственного деятеля. С губ Оливера сочилась кровь: в ярости он всегда прикусывал до крови язык. Собрание ожидало драки, но Оливер без сопротивления дал вывести себя из зала.

О, хозяйство в кооперативах совсем не так ведется, как в лавках и кабачках частных владельцев! В кооперативах не обворовывают бедноту. Там вся прибыль обращается в общую пользу. Даже больше — там раздают бесплатно вино и прощают долги за взятые в кредит товары…

Через полгода Микулаш Габджа, управляющий гоштачским потребительским кооперативом, все-таки вывесил на доме своей жены вместо старых две новые вывески, гласившие:

МИКУЛАШ ГАБДЖА. ТОРГОВЛЯ СМЕШАННЫМ ТОВАРОМ

МИКУЛАШ ГАБДЖА. КОРЧМА «У ЛЕГИОНЕРА»

Так. И для Зеленой Мисы одной заботой стало меньше — кончился кооператив! Сковырнулся, как телега, въехавшая в канаву. Члены кооператива, правда, потеряли свои паи, но они не жалеют — хорошо еще, к суду не притянули. Кто много задолжал в кооператив, тот, связанный векселями Микулаша Габджи, вынужден был уплатить долги сливницким оптовикам; таким образом, совесть легионера осталась чистой. Ничего особенного не случилось.

Хуже обернулось дело с кооперативным кирпичным заводом. Пять лет обжигал он кирпич, ко всеобщему удовлетворению. С помощью этого завода в Зеленой Мисе выросла целая улица — она протянулась к Гоштакам и вклинилась в участки, нарезанные на землях барона Иозефи. И за костелом расширялось Местечко. Кирпичный завод работал полным ходом, кирпич выпускал первоклассный, кровавый от доброго обжига. Такой кирпич не крошился, не оплавлялся. С таким кирпичом любо-дорого работать каменщикам! Хорошо, когда в селе такая штука — кирпичный завод! Пай, правда, стоил дорого, пятьсот крон, да еще брали ссуду на постройку печи, на оборудование, — но мало-помалу долги выплачивались. Еще год-другой — и кооператоры совсем с ними разделаются. Спрос на кирпич велик не только в Зеленой Мисе и Волчиндоле, где тоже отстраиваются три дома, но и в деревнях по дороге к Святому Копчеку. Население растет, образуются новые семьи — процесс, прерванный войной, — и каждой нужно свое гнездышко. Рох Святой, пусть он питает преувеличенное пристрастие ко всякого рода вознаграждениям за труды, руководит заводом превосходно. Честь и хвала ему за это. Доволен даже Урбан Габджа, член правления. Ему не в чем упрекнуть шурина. В его глазах Рох — человек куда более нравственный, порядочный, достойный и честный, чем Микулаш, родной брат, задушивший гоштачский кооператив.

Честь и хвала Роху Святому! Он очень расстроился, когда, как назло, испортилась печь и первая весенняя партия кирпичей пошла на свалку. Даже не то чтоб получился полный брак — просто с одной стороны кирпичи перекалились, с другой остались сырыми. А сколько трудов было положено, чтоб выпустить кирпич для начатых уже новостроек! Ну разве не жалко? Труд, топливо, тысячи всажены — а результатов никаких, в то время как кирпич нужен позарез! Рох и тут помог. Купил грузовик, возил кирпич со сливницких заводов; этот кирпич, правда, дороже своего, но все лучше, чем бросать строительство. Надо же кое-чем и жертвовать в интересах бедноты. По крайней мере, есть выход — пока вычистят печь, заготовят новую партию сырца, пока его высушат, заложат в печь, задуют ее… Сколько недель уходит на одно только охлаждение печи! Трудно вынимать раскаленный кирпич, хотя он никогда не охлаждается до конца… Нет, просто не везет зеленомисским кирпичникам. И летняя партия пропала — печь будто взбесилась, выкинула ту же штуку, что и весной: половина кирпича перекалилась, половина осталась сырой…

Рох Святой расстроен. Он — директор завода, он хочет сделать как лучше, но неудачи преследуют его. Затраченные труды, топливо, новые деньги — опять все пошло прахом. А кирпич нужен, как соль. И Рох снова приходит на помощь. Он, правда, подрядился возить щебень для шоссе, что строится от Сливницы до Святого Копчека, но все же он находит возможность сослужить службу беднякам: обратными рейсами грузовик доставляет сколько угодно кирпича со сливницких заводов. Сливницкий кирпич дороже и хуже качеством, но строящиеся дома пора подводить под крышу.

Общее собрание пайщиков завода проходило печально. Не выдавались ордерки на вино. Из ста с лишним пайщиков в кабачке Роха собралось всего пятнадцать. Рох чуть не плачет. Мастер по обжигу в отчаянии, он вынужден уйти. А жаль — работник он оказался прекрасный. Он сам не понимает, как произошла авария. Не иначе, говорит, нарочно сделано… Тут Рох на него прикрикнул. И предложил попробовать все сначала, а для этого снова внести по пятисоткроновому паю. Собрание и слышать об этом не желает. Судили-рядили так и этак. За весеннюю, летнюю и осеннюю кампании вполне сумели бы вернуть остаток ссуды, взятой на оборудование завода. А теперь какие уж тут выплаты, — теперь еще новый долг на шее повис: за топливо. И мастер требует обусловленного вознаграждения. Чем дольше простоит завод, тем хуже. Проценты на долг растут. Остается одно — продать завод.

— Быть может, найдется дурак, купит, — без всякого выражения произнес Рох.

Урбан пристально посмотрел на шурина: он уже привык к неприятным сюрпризам от родственников. Но Рох сидел такой удрученный, что Урбан — просто так, чтоб не молчать, — отозвался вопросом:

— Ты сам не купишь?

Рох ждал этого вопроса. И возмущенно проговорил:

— Неужели ты считаешь меня таким дурнем?

Да, тут ничего не попишешь. Дело слишком ясно, и самые придирчивые из кооперативных апостолов не усматривают здесь подвоха.

Продажа с молотка состоялась зимой, когда на всем свете временно законсервированные кирпичные заводы ценятся дешевле. Завод купил сливницкий нотариус за объявленную цену. Но и это еще хорошо, хотя половина паев пропала. Кооперативные апостолы не поднимают глаз. Они вскинули головы лишь позднее, когда подписывался протокол аукциона.

— Для себя купили, пан нотариус? — осведомился судебный исполнитель.

— Ах, на что мне завод! Я купил его по доверенности пана Святого. — И нотариус показал на бывшего директора завода.

Урбан Габджа поднялся. Теперь он понял все: и почему весной кирпичи перекалились слева, оставшись сырыми справа, и почему летом они справа оплавились, а слева вовсе не обожглись. Вся подлость шурина всплыла на поверхность! На лбу Урбана набрякла голубая жила. Он двинулся к Роху, который с самоуверенным видом стоял в углу конторы зеленомисского нотариуса и насмешливо улыбался. Прямо на него двинулся Урбан. Оба ослеплены — один негодованием, другой — своей победой. Кулак Урбана, которым можно бычка уложить, обрушился на голову Роха. Прошло довольно много времени, пока этот мясник из Местечка и бывший директор кооперативного завода настолько очухался, что смог подписать протокол. Если бы первым ударил он, Урбан уже не встал бы. Но Рох не сердится на зятя. Этот удар он счел не обидой для себя, а как бы печатью, поставленной на гербовой марке в протоколе аукциона.

Общее мнение было, что Рох Святой подаст на Урбана в суд. Ничего подобного! Рох куда более прожженный плут, чем все думают. Он оставил обиду несмытой: так общественность скорее поверит в его правоту. Зато Урбан страдал. Страдал тем сильнее, что, едва наступила весна, Рох Святой расположился на кирпичном заводе как у себя дома. Вычистил печь, заложил новым топливом, новой партией сырца и принялся обжигать. В начале лета вынул из печи кирпичи — превосходные, ярко-красные, хорошо прокаленные. Кирпич у него с руками рвут, хотя цена и дороже, чем была в добрые кооперативные времена.

А сотня пайщиков потеряла по половине пая. Среди этой сотни — пятнадцать волчиндольцев. Пятеро из них — социал-демократы. Эти молчат. Зато остальные десять, «святоши» и «клеверники», то и дело пристают к Урбану, требуют с него потерянные деньги:

— Ты представлял Волчиндол, вот и плати!

Сердца апостолов кооперации переполнены любовью к ближним. Ох, какая же это ненужная чепуха! Человек, одержимый этим глупым чувством, воображает, что обязан искупать грехи сей юдоли слез. Урбан продал свой Выгон из отцовского наследства — и расплатился с пайщиками. Взяли деньги и социал-демократы, только Оливер Эйгледьефка и Рафаэль Мордиа вернули деньги Кристине, которая лишь руками всплеснула. «Святоши» пропили Урбановы денежки в кабачке Роха Святого, «клеверники» — у Микулаша Габджи, в корчме «У легионера».

— Что ты натворил?! — накинулся Оливер Эйгледьефка на волчиндольского искупителя.

— Спас свою честь! — стиснув зубы, ответил тот; теперь его совесть была спокойна.

— А мне на твою честь — знаешь что!.. — Тут Оливер осекся: ведь сам-то он готов был бы продать два таких поля, как Выгон, лишь бы восстановить свою собственную честь!

Он подал руку Урбану, крепко пожал и, глядя прямо в глаза, почти ничего не видя из-за слез, промолвил:

— Прости, Урбан! Ты продал Выгон и заткнул глотки сволочам. А мне вот не заткнуть их ничем на свете!..

Плохи дела Оливера Эйгледьефки. Никак не вырваться ему из тисков греха, которого он не совершал. От этого душу его гнетет тяжесть, сравнимая с одною лишь смертью. Филомена — та с каждым годом ходит веселее, наливается соками, спокойнее спит, охотнее трудится. А Оливер все не оправится: вечно он угрюм, худеет, спит плохо, и работа у него валится из рук. Даже пить начал — и не то чтобы дома, как обычно, а по корчмам. Это уже скверно. Так скверно, что и слов не подберешь, потому что ведь сам-то он не виноват.

Все люди, страдающие безвинно, достойны сочувствия. Однако помочь им ничем нельзя. Это о них сказано: еще вдоволь намаются, пока все потеряют. К таким же вот страдальцам за чужие грехи относится и Урбан Габджа. Мало того, что связался с кооперативами в Зеленой Мисе — те-то еще более или менее благополучно окончили свои дни. Нет, надо было ему сунуть нос и в сливницкий кооперативный оптовый склад! Когда организовывали этот склад, Урбан привлек более пятидесяти пайщиков, и за такие заслуги был избран членом ревизионной комиссии. На последнем общем собрании его единогласно выбрали на эту должность по двум причинам: во-первых, он уже пользовался репутацией толкового кооперативного деятеля, а во-вторых, член ревизионной комиссии — пятое колесо в телеге кооператива. В правление же влезли два помещика из новой, «клеверной» аристократии, какой-то банковский служащий, учитель из Златого Поля, мечтающий о депутатском мандате, и, наконец, главный налоговый инспектор в Сливнице. Как видно, в правлении засели люди квалифицированные, столь необходимые для всякого кооперативного предприятия окружного масштаба. А в ревизионную комиссию понапихался более демократический элемент, дабы со здоровой крестьянской зоркостью следить за правильным ходом кооперативного корабля, занесенного, по закону, в списки торговых фирм.

К сожалению, законы, разрешающие учреждение столь своеобразных коммерческих предприятий, как кооперативы, включают в себя не только в высшей степени мудрые и дальновидные параграфы, но и параграфы, исполненные чистейшей глупости. Эти параграфы предполагают, что обыкновенные люди, составляющие ревизионную комиссию и четыре раза в год собирающиеся ненадолго на заседания, представляют собой надежную гарантию от всех бед, которые могли бы — не будь этой контрольной инстанции — свалиться на кооператив в образе вороватых служащих со слишком длинными руками или в лице привилегированных членов правления, склонных, вопреки мнению закона о бескорыстности коммерсантов, загребать граблями по направлению к себе.

Впрочем, что за страхи! Сливница — это вам не Зеленая Миса, в правлении кооперативного склада нет ни Микулаша Габджи, ни Роха Святого. И политики там нет никакой. Заведующий оптовым складом — ученый человек, специалист. Кладовщики — народ многоопытный, оплаты требуют гарантированной. В правлении сидят люди видные, состоятельные, имеющие вес. Не то что в волчиндольском кредитном товариществе, где нет ни одного образованного, сплошь «хамы». И если это кредитное товарищество работает, и притом довольно хорошо, — то какие же виды открываются перед сливницким кооперативным складом? Да самые блестящие! Так утверждает заведующий, ему вторит правление; и ревизионная комиссия не находит ни сучка, ни задоринки: вагоны различных товаров выгружаются и нагружаются, выручка растет, денежки обращаются, народ покупает и продает — что может быть лучше? Пока не было кооперативного склада, толком и торговать-то было не с кем. Только дюжина кровососов жирела на нужде окрестного крестьянства.

На торжественное собрание пайщиков приезжал даже министр-«клеверник» из самой Праги, в сопровождении многочисленной свиты. С таким энтузиазмом ораторствовал — вся Сливница гудела! — о благословенной миссии кооперации, о христианских принципах в экономике. Играла музыка. Банкет устроили. Один из господ руководителей кооперативного центра в Западном Городе, с отчетом ревизионной комиссии в руках, уверял собрание, что все благополучно. Ставил в пример служащих. Трудности начального периода изображал в виде какой-то древней истории. Были, мол, когда-то времена, когда правление с ревизионной комиссией даже векселя подписывали…

Урбан Габджа уходил с собрания окрыленный. Забыл, как все обернулось в Зеленой Мисе. Правда, его подпись вместе с подписями других руководителей и сейчас еще значится под векселем на сумму в четверть миллиона, но и это со временем уладится. Два года назад вексель был на целый миллион! Министр обещал беспроцентную или — еще лучше — безвозвратную ссуду! И на заседания Урбан не даром ходит — все члены ревизионной комиссии получают по сорок крон за каждое собрание. По крайней мере своего не тратят на гуляш да на стакан вина в трактире Гната Кровососа.

Бегут недели, близится жатва — лето в разгаре. Виноградники с весны немного померзли, зато хлеба вымахали на диво. Сливницкому кооперативному складу будет что скупать! Урбану предложили стать агентом по закупкам в Зеленой Мисе, но его опередил брат Микулаш. Да это не важно. Апостолы кооперации не торгуют во храме…

Так! Но для чего же Урбан Габджа опять идет в Сливницу? Зачем его вызвали в столь необычное время? Ах, не спрашивайте! Давешний господин из руководителей кооперативного центра в Западном Городе вне себя от возмущения: орет на служащих, почему не следили за заведующим, за его подручными — все они сидят сейчас в тюрьме. В складе — ревизия. Следы двух миллионов уже нашлись — деньги оказались расхищенными. И еще два миллиона пропали — должники не заплатят. И одним из своих параграфов, тем, в котором столько глупости, закон объявляет ответственными… кого же?! Выборных лиц!!! Вексель на четверть миллиона крон опротестовывается. А кооперативный центр в Западном Городе исключает сливницкий склад из числа своих членов. Нельзя же терпеть рядом с собой такой воровской притон! Знаете ли вы, что такое ликвидация?

Впрочем, ликвидация — дело второстепенное. Вексель — тот гораздо страшнее. Крестьянский банк, преемник почившего в бозе Экономического банка, не любитель длинных панихид. Предъявляется иск, выписывается исполнительный лист, производится регистрация. На имущество волчиндольского апостола, вернее — на принадлежащую ему половину, включая сюда, однако, целые Долинки и Подолки, унаследованные от отца, навалился долг: сорок две тысячи крон! Именно столько пришлось на долю Урбана. Ведь у помещиков, бедняг, имущества никакого нет, все принадлежит их женам. Жалованье главного налогового инспектора заложено на десять лет вперед. Банковский служащий вообще голодранец. Учитель из Златого Поля тоже…

Сорок две тысячи крон! Ровно шестая часть суммы в четверть миллиона! Да здравствует кооперация!

Прав зеленомисский администратор, когда только проповедует любовь к ближнему, не претворяя ее в дело. А то здорово сел бы в лужу! Правы Рох Святой и Микулаш Габджа: они богаты и пользуются почетом в Зеленой Мисе. С такими людьми вежлив нынешний мир: пляшет на задних лапках перед любым ловким вором! Правы помещики, директора и голодранцы-служащие — умеют отделаться от обязательств, отвертеться от тюрьмы, уберечься от уколов собственной совести. Шапки долой перед ними! Правы насмешники из партии клеверного листка и из партии христианских святош, а чтоб быть справедливыми, скажем: и из партии социал-демократического бича. Ведь не все ли равно, как сказать: «Так ему и надо!», «Еще мало обжегся», или же: «А зачем лез?».

Все они правы. Одни менее, другие более.

Вот только чести у них нет!

Такой ненужный довесок прирос лишь к совести апостолов кооперации, одним из которых был Урбан Габджа.

Да здравствует кооперация!

А кредитное товарищество в волчиндольской винодельне живет. Но лишь потому, что бразды его держат в руках бедные люди. И потому лишь, что еще не нашелся ни один хищник, который пожелал бы втереться туда, где работают даром… А случись такое — давно протянуло бы ноги и это товарищество, как протянул ноги союз виноградарей Сливницкого, когда в него затесались Сильвестр Болебрух с Шимоном Панчухой.

Да здравствует кооперация!

Та крошечная, чистая, что нашла почву в волчиндольской винодельне, та, которую когда-то посеял в зеленомисскую землю капеллан Дамборский, человек смелый и чистый, — посеял, чтоб расцвела она в винородном Волчиндоле…