Первое время, пока еще Волчиндол не разобрался толком, что к чему, Урбану Габдже довольно приятно сиделось в кресле старосты. Не потому, что распоряжался он умно и старался быть справедливым даже к Шимону Панчухе и Сильвестру Болебруху, но потому, что Урбан сделался скорее слугой, чем главою этой своевольной общины. Пока обновляли виноградники, подкошенные филлоксерой, не находилось ни единой физиономии с кривой ухмылкой. Кто победнее — громко хвалил старосту, справные хозяева считали его ровней себе, богатеи его не трогали. Такой монетой расплачивались волчиндольцы с Урбаном за саженцы бернардина; а их — помимо тех, что уже произрастали в самом Волчиндоле, — за три года высадили пятьсот тысяч штук; причем все они, если не считать уплаты за перевозку и прочие мелочи, свалились им в рот как жареный голубь: совсем даром. Тогда даже Панчуха с Болебрухом, — а им вместе досталось чуть ли не сто тысяч саженцев, — ни звуком не возразили против счета, представленного старостой на расходы по разъездам за «американцем» в Западный Город и Голубой Город и на суммы, истраченные на смазку дверных петель в учреждениях молодой республики, каковые учреждения поначалу охотно, а позднее лишь с величайшим скрипом раскошеливались на какой-то там вшивый Волчиндол.

Волчиндольская беднота сравнительно долго поддерживала своего старосту: до тех пор, пока сама не раздобрела. В те времена, когда Урбан, вопреки сопротивлению гоштачан, добился закрепления за Волчиндолом сотни ютров из земель барона Иозефи, беднота готова была горло перегрызть всякому, кто осмелился бы косо взглянуть на старосту. А то, что самому Урбану Габдже из этой земли не досталось ни клочка, — было делом второстепенным. Никто из бедняков волчиндольцев и не задумался над этим. Следовательно: быть мудрым для всех — точно такая же основная обязанность старосты, как быть дураком для себя. В этом много от трагедии Христа: другим помогать, а себе не иметь силы помочь! Когда-то за это распинали на кресте, — нынче поступают так же…

Замостили еще дорогу, что тянется по дну Волчиндола от моста вдоль Паршивой речки до того места, где вправо отходит дорога, окаймленная кустами сирени, а слева высятся ворота во двор Франчиша Сливницкого. Мостовая поглотила не менее тысячи телег камня из старицы Паршивой речки за Зеленой Мисой. И не удивительно: послушать стариков, так выходило, что в последний раз дорогу мостили в тот самый год, когда родился нынешний волчиндольский староста. Без Урбана Габджи никогда бы не привели в порядок эту дорогу, летом утопавшую в пыли, зимой — если не было сильных морозов — покрытую метровым слоем грязи. Вернее, тут сыграла роль не столько личность Габджи, сколько его усилия обновить виноградники и раздать земли барона Иозефи. Мощение дороги было делом непосильным для Волчиндола — не столько потому, что оно заняло всю тягловую силу и все рабочие руки, но потому — и это хуже всего, — что такая работа претила человеческим душам и сердцам, в особенности тем, которые заплыли салом. К счастью, таких в Волчиндоле меньшинство, не то давиться бы пылью и утопать бы в грязи Волчиндолу еще сорок лет. Хлыстом, которым Урбан Габджа, поддержанный беднотой, заставил владельцев упряжек возить щебень, послужила выговоренная для общины ссуда с погашением в виде надбавки на поземельный налог. Ссуду, правда, так и не взяли, дорогу прекрасно вымостили без нее, но это положило конец популярности Урбана Габджи в Волчиндоле. Доверие, еще большее, чем то, которым пользовался Рох Святой в Зеленой Мисе в дни после переворота, доверие, какого не добивался ни один староста в Сливницком округе, — это доверие потерял на новой дороге волчиндольский вожак. Пыль и грязь одолел, но доверия лишился.

Сперва он думал, что только богатеи перестали ему доверять, и это было бы полбеды, потому что бедных-то в Волчиндоле больше. Но в общественных делах на бедноту можно рассчитывать лишь до тех пор, пока она не начнет жиреть. Пока ей живется плохо, пока она не оперилась, не набила брюхо — она очень хорошо понимает такие вещи, как взаимная выручка, общий интерес и любовь к ближнему. Но достаточно было двух-трех урожайных лет после того, как начали плодоносить обновленные виноградники, — и волчиндольские горемыки возомнили себя господами. А с людьми, зараженными спесью, возликовавшими, что есть у них теперь то, чего не было раньше, с людьми, ослепленными малой собственностью и стремящимися поскорей отхватить собственность побольше, — с такими людьми ничего не поделает даже ими же избранный староста, хоть разорвись он у них на глазах. В Волчиндоле временами, после долгих тощих лет, наступают тучные годы, и это самое страшное бедствие из всех, какие только могут постигнуть волчиндольцев, Нежданное благополучие на первых порах до того затуманивает им головы, что люди теряют уже всякую меру. Трудно договариваться с тем, у кого брюхо набито и жратва из горла лезет. Вот когда он потеряет все, что насовал было в зоб, — тогда научится рассуждать разумно да мечтать о прогрессе!

Путь же к прогрессу весьма ухабист. И если бывали в истории примеры, когда народ пытался побыстрее двинуться к этому самому прогрессу, то такому народу волей-неволей приходилось сначала перебить своих утопающих в роскоши сограждан. Да и позже, в дороге, то и дело надо было избавляться от других сограждан, некогда бедных, которые, со страстью извлекая прибыль из плодов земли, заболевали новыми формами болезни, имя которой — собственность.

Так что, если Урбан Габджа воображал, будто волчиндольцы, сытые и упившиеся, будут слушать его и тогда, когда он посоветует им провести электричество, то он основательно заблуждался. Напрасно объяснял им Урбан, что дело это хорошее и возможность такая в другой раз не скоро подвернется; напрасно рассказывал о линии электропередачи, которую собираются проводить от Блатницы через Волчиндол и Зеленую Мису, о том, что государство берет на себя четыре пятых расходов, а на пятую часть предоставит им долгосрочную ссуду… Волчиндольцы вечно роются в земле, они жилы из себя вытянули, перекапывая виноградники; в свое время они построили школу и почти всегда подчинялись старому Томашу Сливницкому, соглашаясь на все его новшества; они послушали Урбана Габджу и взялись за обновление погибших виноградников — поступок, достойный восхищения хотя бы уже ради пролитого пота; они же взяли сторону бедного капеллана и восстали против произвола всех и всяких мерзавцев, в том числе и своих собственных, — однако все это они совершили в бедности. В бедности, терпя нужду и недостаток, они созидали ценности. Теперь же, добившись обманчивого довольства, они надулись спесью: брюхо-то уже полное, а глаза еще не насытились, вот и слепнут люди и глохнут — дуреют. И выходят из повиновения. Варясь в собственном соку, подгнивает Волчиндол снизу, как на дырявом полу раскормленный боров, который и не чует, что мыши выгрызают у него сало в боку…

Если говорить об интересах самого Габджи, то лучше бы ему отказаться от должности старосты. Не подходит он для этой роли. То, что он сделал в первые после переворота годы, — всем известно, и Габджа заслуживает за это хвалу. То же самое сделал и Рох Святой в Зеленой Мисе, — да вот сидит уже справным хозяином в жадновольском доме! Начал с того, что размахивал социал-демократическим «бичом», потом носил «клеверный листок» на лацкане, теперь стал вожаком местечских «святош»! Вот естественный путь от малого к большому, от пустого места к месту далеко не пустому, от общества голодранцев к обществу порядочных людей. И Микулаш Габджа, управляющий кооперативом в Гоштаках, тоже пробивается снизу вверх. Вовремя сообразил, — конечно, с помощью умницы жены, — что социал-демократическим «бичом», даже если ты староста, большого богатства не нащелкаешь. Точно так же ни одному управляющему кооперативом не разбогатеть, если не вести дела на свой риск и страх. А Микулаш Габджа стреляный воробей! Он знает, что самую тощую скотину можно откормить на тучных клеверищах, — так почему бы и ему, Микулашу Габдже, не прикрепить к лацкану волшебный четырехлистник? И уж разве только дурак усомнится в том, что партия клеверного листка выдвинет председателем своей местной организации легионера! И старостой сделается он же, потому что он легионер, «клеверник» и уроженец Местечка! И вообще еще посмотрим, кто это из гоштачан не вступит в партию клеверного листка, узнав, в чьих руках дело по распределению земли барона Иозефи!

Совсем другое дело в Волчиндоле. Эта дыра всегда отличалась от Зеленой Мисы образом мыслей. Вот и теперь в ней такой староста, который хочет прошибить стену лбом. Нет, лучше бы ему уйти с этой должности, если уж он в самом деле не умеет приспособиться, понять, что время не стоит на месте, что сегодня — не вчера, и то, что хорошо было в прошлом году, в нынешнем уже устарело. Урбан Габджа почему-то не в силах постичь, что волчиндольцы, которых он возглавляет, почти незаметно возвращаются в старую колею, в ту самую, с какой он всеми силами старался стащить их. Не в добрый час явился этот поборник прогресса. Народ все громче и громче начал роптать, что староста не поколеблется всех ввергнуть в бедствие, подобно тому, как когда-то поступил со своими единоплеменниками Моисей, хотя тогда, правда, дело обстояло несколько иначе. После двух-трех лет, принесших добрый урожай, Волчиндол был весьма склонен вернуться к старой вере и предаться наслаждению едой и питьем. Урбан Габджа, отправляя должность, поступал принципиально неверно: другим помогал, о себе забывал. Было бы куда лучше, если б он хоть чем-то походил на своего шурина Роха Святого, который уже прочно засел в жадновольской усадьбе, или на брата Микулаша, который тоже не терял времени даром. Да и больше весило бы слово волчиндольского старосты, если б мог он подкрепить его таким убедительным аргументом, как богатство. Истинно говорят: стоит бедняку мало-мальски разжиться, обзавестись кое-чем — и нет тогда для него горше унижения, чем подчиняться старосте-бедняку!

Сильвестр Болебрух, и без того богатый, богатеет на глазах; и хотя он ничего еще не сделал для пользы общества, — а можно со всей определенностью сказать, что ничего хорошего он и не сделает, — слово его, особенно когда обсуждали вопрос об электрификации, значило больше, чем слово Урбана Габджи, который умеет заботиться только об интересах общины. Урбан трудится для деревни, забросив свои дела; отрывается от собственного хозяйства, ломает копья во имя общего дела. Если же прибавить к этому, что сына Урбан хочет сделать образованным и вовсе не собирается впрячь его в лямку виноградаря; и то, что, получив после отца уйму денег, он ничего не приобрел; и то, что жену, как принцессу, возит по больницам; а главное — то, что исповедует он социал-демократическое учение, хотя даже воробьи на крышах чирикают, какое это учение мерзкое, — что ж, тогда ему ничем не поможешь. Всем ясно, что такого человека надо убрать с должности старосты! Если не сделать этого, Волчиндол окажется в конце концов у разбитого корыта, как оказался у разбитого корыта сам волчиндольский староста со всей семьей.

Вот о чем шушукались по Волчиндолу перед выборами. Честно говоря, это шушуканье было не совсем безосновательным или злонамеренным. Урбан Габджа действительно не годится в старосты: слишком он чист и добросовестен. Старосты, наделенные такими чертами, оканчивают свои дни в богадельнях. К тому же был Урбан новатор, и выдумщик, и мудрец, — что вовсе уж невыносимо для партии клеверного листка, а тем более для «христианских святош». Новый зеленомисский нотариус, по мысли, подсказанной Микулашем Габджой, записал в свой блокнот имя его нескладного братца, — а вдруг при случае удастся сломить этого индивидуума обещанием надела из земель Болебруха, — надела, на котором будет и виноградник? А зеленомисский администратор, так тот даже посетил Урбана Габджу: надеялся ввести его в «цветущий сад» «христианских святош», стращая вечными муками души, тонущей в болоте служения дьяволу.

Однако совесть волчиндольского старосты куда богаче болебруховского надела, а душа его намного чище «цветущего сада». Посему он совершенно спокойно ставил список социал-демократических кандидатов в сельскую управу, поместив на первое место легионера Оливера Эйгледьефку, Рафаэля Мордиа — на второе, Урбана Габджу — на третье. Затем в список вошли Петер Крист, Ондрей Кукия и — после долгих уговоров — Венделин Бабинский. Больше охотников не нашлось. Зато повезло Филипу Райчине, действовавшему от партии клеверного листка: он мог возглавить свой список именем легионера Франчиша Сливницкого, а за ним так и посыпалось: Павол Апоштол, Филип Райчина, Ян Виничка, Флориан Мачинка, Михал Вандак-младший, Грегор Пажитный и еще пять человек. Туже всех пришлось Сильвестру Болебруху и его «христианским святошам». В их списке только четыре фамилии: Болебрух, Панчуха, Иноцент Громпутна — тот, что пропадал в Америке, — и Штефан Червик-Негреши.

Выборы назначены на воскресенье, а нынче — суббота. В погребе на Оленьих Склонах — совещание. В погребе у Бараньего Лба — совещание. И у Оливера Эйгледьефки в погребе — совещание. На Оленьих Склонах совещаются благочестиво, у Бараньего Лба — бурно, в предвкушении победы, у Оливера — примирившись с фактами. Люди, смирившиеся с фактами, никогда не затягивают совещаний. Предвкушающие победу обсуждают свои дела лишь до тех пор, пока в состоянии вкушать вино, — то есть до полуночи. Зато благочестивое совещание длится за полночь. Но этим программа не исчерпывается: Сильвестру Болебруху приходится тащить домой Шимона Панчуху, Иноценту Громпутне — Штефана Негреши. Большой Сильвестр, доставив свой груз на место, вернулся на Оленьи Склоны; Иноцент же Громпутна, сбросив на кровать Негреши, домой идти не пожелал: жена померла, на детей ему наплевать. И пошел он вниз по дороге. Голова гудела. Эх, подраться бы сейчас! Громпутна будто на заказ сделан для партийных драк. Правда, с партией христианских святош ничто его особенно не связывает, но вино Большого Сильвестра убедило его в том, что он на верном пути к райской жизни. В Америке именно так и понимают райскую жизнь. Идет себе Иноцент Громпутна, и руки у него так и чешутся. Здоровенный он мужик, и хоть под пятьдесят уже, а крепкий. Сегодня, впервые с тех пор как он вернулся из Америки, с ним заговорил пан священник; и руку подал. А все потому, что Громпутна согласился войти в список Болебруха. Идет Громпутна, несет свое сердце, полное благодарности. Эти ребята, «святоши», заслуживают победы. Все равно как — только бы победили! Громпутна миновал Чертову Пасть, ступил на мост. На середине моста вдруг остановился, шарахнулся с пьяных глаз: в темноте перед ним вырисовывалась фигура святого Яна Непомуцкого.

— Гадденсанобабич! Ну и напугал же ты меня!

Громпутна присел на ограду. Все думал о победе «своей» партии. Что бы такое отколоть, чтоб помочь ей? Невольно поднял глаза: может быть, святой Ян посоветует, ведь он из той же компании… Вдруг Громпутна громко заржал, но тут же спохватился, закрыл рот. Прислушался — не слышал ли кто? Ночь стояла темная, ветреная. Громпутна вскочил на ограду, навалился на святого. Он был силен как бык, но угодник не поддавался. Громпутну зло взяло. Никто не мог долго продержаться в схватке с ним! Он расшатывал статую до тех пор, пока она не сдвинулась с цоколя. И тогда свалил ее в воду.

— Не бойся, вытащат тебя! — успокоительно пробормотал сей горячий сторонник партии «святош» и побрел домой.

Утром зеленомисский приход чуть с ума не спятил. Священник прямо с алтаря заявил, что злоумышленнику гореть живьем. Во время мессы люди дрожали как осиновые листья. Громко плакали дети. Схватили цыган. Потом — мальчишек, наиболее озорных. Под конец стали хватать всех, кто под руку попадался. Однако делать нечего — пришлось вытаскивать из реки разбившегося на три куска святого и с помощью каменщика водружать его на место. Во время спасательных работ особо отличился Иноцент Громпутна — стоя по пояс в воде, он частями поднимал со дна каменное тело угодника.

— Гадденсанобабич!

Партия «святош» получила в самоуправлении Зеленой Мисы двенадцать мест из двадцати четырех, а в Волчиндоле были избраны все четыре кандидата, да еще нашлось и пятое место для этой героической партии, на что волчиндольские «святоши» вовсе и не рассчитывали. Четыре места захватили «клеверники», и лишь с трудом протиснулся в сельское самоуправление легионер Оливер Эйгледьефка, единственный представитель социал-демократов.

Однако избрать старосту из этих десятерых было вовсе нелегко. Сильвестру Болебруху не хватило одного голоса, и Франчишу Сливницкому тоже. А Оливер не идет на соглашение — не голосует ни за «святош», ни за «клеверников». Своим социал-демократическим бичом охаживает он и тех и других. Под конец, когда выборные совсем выбились из сил в тщетных усилиях дать деревне старосту, Оливер с усмешкой заявил:

— Ладно, я буду голосовать за Венделина Бабинского!

— Хитрый какой, да он из вашей же бражки! — злобно закричал Панчуха.

— Он просто так записался к нам, на самом деле он беспартийный, — возразил Оливер.

Выборные приступили к голосованию.

— Так отказываешься в его пользу? — еще раз спросил Райчина.

— Уже отказался, — торжествовал Оливер.

Было сдано девять листков. И на всех красовалось имя Венделина Бабинского.

— А все-таки не ваш верх! — осклабился Оливер.

— Главное, что твой верх… у Филоменки! — хлестнул его Панчуха.

Жестокая вещь — насмешка. Особенно если нельзя развернуться и мощной рукой свалить насмешника…

Легионер молча вышел из общинной винодельни, пораженный в самое сердце.