Дети Михала Габджи вышли тем хуже, чем суровее воспитывал их отец. Четверо их было — и, чтоб исполнилась мера, вместе они преступили четыре заповеди.
Старший, Урбан, презрел шестую: с красивой женой (и с плодом незаконной любви) бежал он в Волчиндол. Средний, Микулаш, нарушил седьмую: ради нескольких мер отборного зерна ушел скитаться по свету и безнадежно затерялся. Младший, Филип, преступил пятую заповедь: пырнув ножом соперника в любви, завербовался на войну столь скоропалительно, что был убит, не дождавшись отозвания. Все трое — стоило им совершить соответствующее покаяние — могли бы очиститься от грехов (а ничего другого и не требовал от них зеленомисский настоятель, имея всего полный достаток). Но сыновья Габджи предпочли пребывать во грехе, упрямстве и легкомыслии. За то и постигла их суровая кара: старший лишен права первородства (в том числе и в завещании), средний исчез без вести, младший сложил свою голову где-то в Италии.
Дочь Иозефка, правда, вышла замуж по голосу сердца — за Палуша Сливницкого из Волчиндола, и мог этот человек заменить в габджовском доме всех непокорных сыновей, — но и он погиб на русском фронте. А Иозефка нарушила четвертую заповедь: не захотела чтить отца и матерь, все плачет над своим ребенком в нижней горнице и слышать не желает о новом замужестве.
Вот краткая история четырех скорбей Михала Габджи. К этим скорбям, чьи корни тянутся от самой сердцевины жизни его детей, прибавляется и пятая, вырастающая непосредственно из его сурового, но любящего сердца. В первые же дни переворота[66] он слег, обреченный беспомощно наблюдать, с какой быстротой пухнут у него ноги. Михал даже не так стар, как утомлен слишком бурной жизнью. То, что тянется у других крестьян до восьми десятков лет, промчалось для него годов на двадцать скорее. Все Габджи жили стремительно, как горячие кони: быстро взлетали вверх и быстро падали. Но всегда они брали свое, — не обманывала их могучая Закономерность, что правит миром, не урезывала их ни в еде, ни в питье, ни в любви, ни в работе. Она давала им всего ровно столько же, сколько другим, но, зная их необузданность, отмеряла им более короткое время. Их свечи, зажженные при рождении, сгорали быстрее.
Догорала свеча Михала Габджи. Давно он это почувствовал и привел в порядок дела свои: земные — пока еще мог ходить, — в Сливнице, у городского нотариуса, и духовные — теперь, когда слег, — в присутствии настоятеля. Перед окончательной капитуляцией обсудил последние договоры с Вероникой, чье сердце, прежде разбухшее от злости, теперь наполнилось горем. Она была ему верной и преданной женой: сто раз жизнь ударяла его оземь, и сто раз, взглянув на жену, поднимался он, — и всякий раз более твердым и неуступчивым. Прекрасно было все, что лежит уже, запаханное в борозде, название которой — супружество. Еще помучиться немного на резком повороте — и половина упряжки, смертельно усталая, выпадет из ярма. В роде Габджей это будет знаменательным падением, ибо с одним супругом падет и второй… Если муж был садовым колышком из акации, то жена — побегами фасоли, обвившимися вокруг него до самой его верхушки.
Но не это больнее всего сердцу Михала Габджи. Душе крестьянина есть за что ухватиться — никогда не изменяла она вере в вечную жизнь, крепко цеплялась за эту веру, владея всем тленным, что держало ее на земле в железных объятиях. Не страшится крестьянин того, что ждет его Там. Не оттуда падает страх на седую голову человека, минуты которого сочтены.
Страх этот исходит от жизни, снизу, от земли, от закона непрерывности рода. Горько, что мощный канат, свитый несколькими поколениями суровых дедов и сердитых бабок, настолько перетерся, что осталась лишь ниточка, слабый волосок — внук Марек Габджа. Одна мысль о нем вызывает улыбку на лице умирающего, но тут же его охватывает ужас: ах, укрепить эту нитку могло бы лишь еще десятилетие его, Михала, жизни! Дали бы ему времени хотя бы до тех пор, когда пустит ростки маленькое семечко… Тогда мог бы он спокойно сказать: «Живи хорошо, дитя мое!»
Вечером, когда на Волчьи Куты прибежала перепуганная Иозефка, раздумывать было некогда. Урбан с Мареком быстро оделись, пошли вместе с ней в Зеленую Мису.
После их ухода Кристина накормила детей, уложила спать, перемыла посуду и села штопать одежду. При такой работе можно тихо и глубоко думать… Через три дня — Новый год. На кладбище прибавится новая могила. Могила того, кто так и не простил ее. Вчера Кристина ходила к нему. Он тотчас побагровел, зашелся в кашле. Свекровь вывела ее из горницы. И вот сидит она тут, и слезы стекают по ее щекам. Даже смерть не примирит их.
Кристина опустилась на колени перед кроватью, на которой спали дети, устремила взор на образ пражского младенца Иисуса и стала молиться за легкую смерть для того, все дела которого падали на нее тяжко, как камни. Она чувствует — именно за такого человека надо много молиться. И мучиться, сознавая, что причиной его суровости была она одна. Наверное, она в чем-то все-таки виновата, и очень виновата: ведь на все вины мира сего есть прощение, — так и настоятель говорили в проповеди, — только она не могла добиться прощения… Долго стояла Кристина на коленях, и молилась, и плакала.
Перед полуночью, измученная, она легла спать. Она сделала что могла. В темноте еще прислушалась — не идут ли муж и сын, не хотела засыпать до их прихода. Часы остановились, — надо бы завести их, да мочи нет… Полудремота сковала мозг Кристины. И снилось ей, как вошла она в сопровождении шаферов в гордый дом на зеленомисской площади, уже располневшая в талии. Как неприветливо встретили ее свекровь со свекром. Все, что претерпела она, пока не переселилась в Волчиндол… Потом видела она себя снова в Зеленой Мисе, перед строгим лицом отца своего мужа — строгим и злым лицом, — как просила она его в отчаянии хоть немного отрубей для детей своих… И прабабушка опять лежала под снегом в их калитке… Ах нет, это умирают близнецы, это… стучится кто-то!
Действительно, стучали. Кристина села на кровати. За окном вспыхнул свет, снова раздался стук. И голос, явственный и четкий, позвал: «Кристина!» Она встала, впотьмах пошла отворять. Но за дверью, что ведет на двор из кухни, не было никого. Кристина выглянула. Тихо падал снег. Кристина подождала на пороге — быть может, муж и сын зашли в сарай. Перебежала, босая, к окошку. Никого. Тишина. Дверь сарая закрыта. Кристину охватил озноб. Вбежав в комнату, она снова улеглась в кровать. Не сразу вернулось к телу прежнее тепло. Что же это было? Ведь это ей не приснилось!
Вдруг опять — будто кто-то зажег спичку за окном справа. И опять — стук. Сильный, энергичный. И голос: «Кристина!» Похоже на голос Урбана. Наверное, худо со свекром… Или умерли уже… Кристина побежала отворять. За дверью — ни души! С трудом заложила Кристина щеколду и добралась до кровати. Она вся дрожала от ужаса, стучала зубами. Зарылась с головой в перины и так лежала, пока не согрелась. Потом выпростала голову — трудно было дышать под периной. Дом тонул в тишине. И страх немного отступил.
Опять! Будто молнией озарилось окно! И быстрый стук, и голос — ласковый такой: «Кристина!» Почудилось ей, что это голос старого Михала Габджи! Она чуть не сомлела со страха. Сойти бы с кровати, зажечь лампу… Но если посреди комнаты ее застанет молния, и стук, и голос того за окном — она умрет на месте! Проснулась Магдаленка; глядя на мать, захныкала от страха. Когда девочка стихла и уснула, Кристина хотела начать молитву, да все забыла — даже то, что повторяла ежедневно! В перебудораженных мыслях не выловить ей ни словечка из «Отче наш»…
Так маялась Кристина, накрывшись с головой; лишь бы не видеть ничего и не слышать! Прошла, кажется, вечность…
Урбан и Марек долго стучались в дом. Наконец стук — уже не в стекло, а в раму — услышала Магдаленка. Напрасно покликав мать, девочка слезла с постели, зажгла лампу и со светом подошла к окошку. Отвела занавеску — а за окном лица татеньки и братца!
— А что маменька — спят? — спросил Урбан у дочери, едва переступив порог.
— Я их никак разбудить не могла…
— А мы-то барабаним уже полчаса. И спички жгли — мол, что такое с вами!
Кристина очнулась от кошмара, только когда муж и сын вошли в комнату.
— Татенька уже, бедняжка, перед судом божиим… — сообщил Урбан.
— И они три раза звали вас, — добавил Марек. — Все голову поднимали, искали вас глазами, звали: «Кристина!» После третьего раза тетя Иозефка закутались в платок да подали им руку. Дедушка долго держали их руку — пока не умерли. Сказали еще — мол, обидели они вас…
Кристина открыла рот, хотела вскрикнуть, но голос ей отказал. Она задыхалась. В горле где-то колотилось сердце. Прерывисто дыша, она наконец выдавила по слогам:
— Три ра-за они сту-чали в о-кош-ко!..
— Это тебе приснилось, — возразил Урбан.
— Нет, нет, — я их по голосу узнала…
Кристина тряслась как осиновый лист.
Урбан и Марек смотрели на нее, ошеломленные.