В окрестностях Сливницы испокон веков весной и летом людей изводили работа и страх. Но если с работой умели справляться сами, то в борьбе против страха искали поддержки у неба — своими силами страх превозмочь не умели. Молили святого Илию заступиться за них перед господом богом, выпрашивая, когда что: то дождь, то вёдро.

В засуху жалобно распевали:

А если зарядят дожди, затягивали испытанное:

Начальные два стиха прихожане зеленомисского костела пели единодушно — их объединяли общие интересы, но дальше начиналось расхождение. Зеленая Миса, живущая хлебопашеством, причитала такими словами:

А в Волчиндоле, где хлеб насущный растет не в поле, а на виноградниках да в плодовых садах, плачутся:

Но в тот год, с тех пор как пришла весна, небо оставалось ясным, будто зеркало. И ни зеленомисские причитания, ни волчиндольские просьбы ни к чему не привели. День за днем катилось по небу раскаленное солнце, высасывая пересохшим ртом последние соки земли, иссушало почву, превращая ее в камень. Трескалась земля, рассыпалась прахом. Паршивая речка оставила после себя сухое русло, полное голышей да растрескавшейся глины. После первого сенокоса травы не выгнали ни стебелька — так и торчали колючей стернею. Хлеба косить было нельзя — пшеницу рвали руками, в передниках уносили к телегам, выстланным холстами. А ячмень едва поднялся над землей. Кукуруза так и не дала початков — сгорела на полпути. Ветер срывал иссохшие листья, и они носились в воздухе, как пух. На огородах картошки родилось мало, да и та была мелкая, вялая; что бабы за день накопают, то и съедят с ребятишками чуть ли не за три дня… Только в тех местах, куда в иные годы, бывало, не пройдешь из-за жидкой грязи, урожай немного лучше — на обоих Подолках в Долинках да в Чертовой Пасти.

В Волчиндоле дольше сохраняли надежду. Ранние фрукты удались хорошо, но все, что росло по склонам, там, где виноград погиб от филлоксеры, остановилось в росте еще перед Петром и Павлом. Быстрицкие сливы покрылись черным налетом и величиной вышли не крупнее бобов и на вкус кислые — никак не дозреют. Ветром их сбивает на землю. Та же участь постигла зимние сорта яблок и орехи. Виноградная листва пожелтела, гроздья висели реденькие… Вдвойне редкие: и мало их, и ягода мелкая — оттого, что вызрела раньше срока. Изо всех сил старается виноград принести плоды прежде, чем умрет. Особенно заметно это усилие на старых кустах, подточенных филлоксерой. Только привитые кусты держатся, словно насмехаются над бедствием, постигшим весь край. Они-то могут позволить себе насмешку: американский корень проникает невероятно глубоко в землю, а там достаточно влаги. Жаль только, что гроздьев они принесли меньше, чем в прошлые годы.

У Кристины Габджовой виноградники стоят во всей красе, она даже рассчитывает на кое-какой урожай, но не очень радуется. Есть люди, что завидуют ей, но Кристина знает — хоть и посадила в междурядьях всякой всячины, от фасоли до кормовой свеклы, — не поможет ей и эта предусмотрительность. У нее четверо детей, голодных, им только хлеба подавай! А хлеба не будет. Не будет в продаже и корма для скота — ни за какие деньги. И вечером, перед сном, собирает Кристина своих ребятишек перед образом пражского младенца Иисуса, сама становится на колени посреди коленопреклоненных малышей и после обычных молитв, включающих в себя горячую мольбу о благополучном возвращении их отца и своего мужа, говорит:

— Еще помолимся за коровушку, чтоб не привел господь продать ее: «Отче наш, иже еси на небеси…»

И комната наполняется такой горячей молитвой, какие произносили, быть может, только первые христиане, брошенные на растерзание диким зверям на аренах Рима. Магдаленка плачет. Марек стискивает зубы. А близнецы тянут нараспев голосами, тоненькими, как колокольчики.

И по утрам, пока не легла еще на землю парная духота, выходит Кристина с детьми, как наседка с цыплятами, на кочковатое блатницкое поле — собирать колоски. Уже целый месяц ходят они туда, поднимаясь через Волчьи Куты, вместе с другими детьми и гусями. Между комьев земли, не разбитых весной деревянными катками, рассыпано много зерна и сломанных колосьев. Их собирают руками, выгребают пальцами, как грабельками. И каждый день — рано утром и под вечер — уносят вниз узелок: то ячменя, то пшеницы. Радуются, что растут их припасы на чердаке. Прикидывают, сколько мешков наберется — два, три, а может — и все пять?

Сняв виноград — его было мало, как и всего в этом году, — обобрали всей семьей и виноградные листья, уже наполовину увядшие, сложили на чердаке сарая. Так велел Урбан: когда был в отпуску, понял, что надежды на другой корм нет. С жалостью посмотрел на своих младших детей, потом ушел в сарай, постоял возле коровы. Это все та же коровушка, которую они привели из Зеленой Мисы, когда перебрались сюда, — подарок бабушки. Корова уже старая, телилась не меньше десяти раз, зато молоко дает густое, хоть и немного. Потом, когда Урбан уходил снова на итальянский фронт, когда уже вскинул на плечи солдатский ранец, обернулся он с дороги к Мареку.

— Придется нарвать виноградных листьев. Сразу, как виноград снимете… Ну, оставайся с богом, герой!

Все то время, что Урбан провел дома, Сильвестр Болебрух лежал в кровати с носом, раздувшимся, как яблоко. От злости метался с боку на бок. Иной раз у него даже бунтовал желудок, выбрасывая ядовитую кислоту. Быть может, это выходила его желчь, смешанная со страхом, что Кристина все-таки выдаст его. Сильвестр достаточно трезво смотрел на вещи и, вспоминая, как этот «голодранец» год назад чуть не до смерти пришиб Шимона Панчуху, не строил никаких иллюзий. Он прекрасно знал: стоит Габдже узнать, какой опасности избежала его Кристина, — и недолго ему, Сильвестру, ходить по земле. Такое не прощают в Сливницкой округе, — сводят счеты при помощи ножей, что уже не закрываются, однажды раскрывшись. Вот почему у Сильвестра всегда под рукой заряженное ружье. Глупец! Вряд ли оно помогло бы ему. Урбан Габджа не боится ружей. Он давно привык к свисту пуль; он уже сдружился с ними: люди вокруг него падают, как колосья, а он стоит. Чтоб сразить его, нужно другое, более действенное оружие.

Убедившись, что черти унесли Габджу на самый горячий участок фронта, Сильвестр Болебрух выздоровел, поднялся с постели. Злость его на Кристину — зачем не дала ему завершить гнусность — теперь рассеялась. Сильвестру даже немножко совестно стало: как это он может злиться на женщину, которую сам обидел. Впрочем, какая же тут обида? Она его обидела: нос, даже когда заживет, долго еще будет хранить следы ее зубов. Они квиты. Голодные мысли, долгие годы заставлявшие Сильвестра при виде Кристины облизываться, наконец покинули его. Кристинина честь вознеслась теперь высоко, в то время как его благородство валялось в прахе пересохшей земли Уважение к Кристине и ее молчание, — на которое он, правда, сперва и рассчитывал, но потом, по приезде Урбана, перестал надеяться, — выжали из него освобождающие слова:

— Да на черта она мне!

Однако все было не так-то просто. Кристина заслуживала наказания. Все женщины, которые не даются мужчинам-хищникам, достойны кары! И если уж сам не можешь или не хочешь наказать — по крайней мере не оберегай их от других прохвостов. Такое чувство охватило и Большого Сильвестра. Только для того, чтобы самому не наказывать ее — этого он сделать не в состоянии, — Сильвестр отказался от должности. Теперь судьбы Волчиндола схватил в свои жадные руки заместитель старосты, Шимон Панчуха… Да, Панчуха — единственный человек, который без зазрения совести сможет и захочет помогать зеленомисскому нотариусу, когда тот в сопровождении жандармов предпримет обыски в домах с целью реквизиции; такие обыски предписано было сделать по всему Сливницкому округу. Таким образом Большой Сильвестр одним махом убил двух зайцев. В этом отношении он сильно смахивал на Понтия Пилата: тоже был неповинен в крови праведников…

Обыски в Волчиндоле начались с утра. Комиссия побывала сначала у Большого Сильвестра, потом довольно долго занималась Сливницкими, и около десяти утра появилась во дворе Кристины. Ни нотариус, ни жандармы не проявляли особого рвения, зато Шимон Панчуха добросовестно выполнял свои обязанности. Сначала залез в подвал, где обнаружил девять оковов вина; это показалось ему слишком большим количеством, но нотариус объявил такой запас нормальным и решительно отверг угощение. И все-таки «суслик» не успокоился, он заглядывал во все углы, нашел картошку, кормовую свеклу, в винодельне обнаружил в путнах фасоль и горох; на стене висела связка луковиц, с балок свешивались виноградные гроздья, на полках лежали яблоки и груши, в горшочке, правда небольшом, хранилось гусиное сало; еще он обнаружил немного крупы и мешочек с мукой на дне небольшой кадки — и все это в его завистливых глазах множилось в несколько раз. Больно жирно для такой голытьбы! В комнате он полез в кровать, стал рыться в соломенном тюфяке, — даже жандармам противно стало. Новый староста был юркий, как ласка: то в сарай забежит — в кормушке коровы роется, то на чердак полезет, шуршит ногами по сухим виноградным листьям, то снова сбегает вниз, осматривает закуток для свиньи. Тут он несколько успокоился: свинья-то худая как скелет. Хоть что-то утешительное нашел. Нотариус с жандармами уже вышли со двора, но искатель кладов еще раз полез на чердак. Не успел забраться, как заверещал:

— Идите-ка сюда! Смотрите, сколько тут зерна!

Кристина, окруженная детьми, застыла на месте. Что-то кольнуло ее прямо в сердце. Только сейчас вспомнила о колосках! Жандармы возвратились, стали подниматься по лесенке на чердак, за ними нотариус. Панчуха злорадно разглагольствовал:

— Своего поля нет, а урожай вон какой! Не иначе — наворовала!

От таких слов Кристина онемела. Так и стоит с раскрытым ртом, не в силах произнести ни звука, только глаза расширились от ужаса. Марек снизу дерзко возразил:

— Эти колоски мы насобирали на блатницком поле!

— Не могли они столько набрать, такую кучу только украсть можно!

Кристина с младшими детьми бросилась в дом, громко воя от сжигающего ее бессильного возмущения; дети заплакали вслед за ней. Марек же, видя, как позорят его мать, весь налился кровью, его худенькое лицо стало похоже на мордочку зверька.

— Сами вы вор, у нас виноград воровали, постыдились бы!.. — крикнул он.

Панчуха хорьком соскочил с лестницы. Пока подоспели жандармы, он уже отхлестал мальчишку по щекам и надрал ему уши. Из правого уха потекла кровь — Панчуха чуть не оторвал его… Марек, надсаживаясь от крика, побежал, бедненький, через двор. Кристина вылетела из дома как бешеная. Увидев кровь на лице сына, она выдернула из плетня кол, бросилась к злодею — жандармы едва успели перехватить ее, отвести удар. Тогда она плюнула Панчухе в глаза и вне себя закричала диким, всхлипывающим голосом, в котором слышалось и глубочайшее презрение, и желание отомстить:

— Погоди, подлец! Дышать тебе только, пока мой муж не вернется!

Жандармы силой увели женщину в дом. Будь у нее нож — убила бы обидчика на месте! И жандармы не знали, за что раньше приняться: то ли мать успокаивать, то ли детей утешать. Нотариус трусливо оправдывался. Озабоченно осмотрел Мареково ухо и положил на стол пятьдесят крон.

— Сходите с ним к доктору — пусть зашьет. Да поезжайте поездом.

— Оставьте себе ваши деньги! — буркнула Кристина, но потом все-таки взяла их; принялась успокаивать детей, которые прятались за ее спиной, пугаясь петушиных хвостов на касках жандармов.

— А зерно — ваше. Я вам верю, вы честно насобирали. Я сам велел людям подбирать колоски.

Нотариус вышел и, заметив Панчуху, стоявшего у калитки с видом победителя, сплюнул.

— Сволочь!

Это происшествие вконец расстроило зеленомисского нотариуса. Два раза приходил он взглянуть, как заживает ухо у мальчика. Оно долго гноилось, но наконец все-таки срослось. И в Западном Городе дважды побывал нотариус — в первый раз повез ходатайство, второй раз ездил торопить с исполнением. Так получилось, что надорванное ухо волчиндольского мальчишки оказало больше влияния, чем мнение сливницкого окружного начальника: страдания Марека выкупили из пекла войны Венделина Бабинского. Неожиданно старый солдат вернулся домой и сбросил Панчуху с кресла старосты.

Но что в том проку, если в Волчиндоле все равно пустеют мешочки из-под муки и нечем наполнить их вновь! Скоту скормили всю сушеную лебеду, все веточки, даже виноградную листву. А корм купить не на что, если же и найдется какой грош, то не у кого купить. Сначала люди сбыли с рук телят и яловых телушек. После Нового года дошла очередь и до дойных коров. Больно слышать, как они мычат, видеть, как все резче выступают их ребра. Они на глазах теряют молоко. В двери гоштачских домишек, в окошки волчиндольских хат все чаще стучатся сливницкие мясники. Они не покупают — просто ходят, прикидывают, когда наступит подходящее время; лезут прямиком в хлевы, заставляют себя просить. Услышав цену хозяек — уходят с громким и грубым хохотом. Женщины в отчаянии хватают их за засаленные полы, тащат обратно — и радуются, когда им дают хотя бы треть той суммы, что составляла их печальную надежду. Но и тут не минует их горькая чаша: они сами должны отвести корову в Сливницу.

Зима стоит суровая, пробирает до костей. Потрескивает дранка на крышах, черепица раскалывается. Кристина еще ночью наварила картошки, — хотя и для детей-то уже не много осталось, — смешала с последней охапкой сухой виноградной листвы и гребешков. И соли подсыпала. В мутном свете зимнего утра слушала, как жадно ест коровушка, переступает задними ногами, дрожа от возбуждения. Видно, как по горлу проходят большие комья непрожеванного корма — последнего корма. Кристина ждет, пока коровушка все подчистит. И вылижет кормушку. Шершавым языком оближет губы. И оглянется на хозяйку. Теперь — еще напоить. В ледяную воду в ведре Кристина льет из горшка отвар из последних отрубей. Корова пьет. Сначала большими глотками, — слышно, как журчит ручейком вода в ее горле; но по мере того как ведро опоражнивается, корова начинает хлебать, всасывать воду, потом уже тянет впустую, — вода кончилась. Тогда корова вылизывает дно. Когда-то все эти звуки наполняли Кристину радостью. Двенадцать лет слушала их — теплые, сытые, пахнущие молоком звуки… Сейчас ей хочется плакать. Взяла ковш, обмыла вымя, вытерла сухой тряпкой, стала доить. В последний раз… Уткнула голову в теплый коровий живот — заплакала.

Дети спят. Кристина их и не будит — еще вчера попросила Воробушка присмотреть за ними, — поднимает одного Марека, велит одеться потеплее. Сама готовит завтрак… из последнего молока. Снаружи — свинцовое небо. Пал иней, стало скользко на дороге. Кристина намотала на себя два шерстяных платка, а Марека поверх всего закутала мешковиной. И когда явилась добрая учителева матушка, Кристина с Мареком вышли из дому; вместе вывели из сарая свою старую пеструю коровку, верно служившую двенадцать лет. Она уже стала как бы членом семьи — добрая, терпеливая, словно была матерью им всем. Коровушка замычала во дворе, повернула большую голову к сараю — будто знала, что никогда больше не вернется сюда, где в тишине и любви провела свою честную жизнь. Кристина перекрестила ее, Марек снял шляпчонку, руку с хворостиной спрятал за спину.

Так они шли втроем. Корова сначала скользила на мерзлых комьях, покрытых ледяной коркой, но за Бараньим Лбом зашагала увереннее. Она немного приволакивала ноги — ей очень мешали длинные, выросшие крест-накрест копыта, — ведь ей негде было «точить» их, за все время, что она жила у Габджей, почти не выходила из сарая. В Волчиндоле коров не выгоняют на пастбище — некуда.

Кристина сняла с себя верхний платок, покрыла спину животного. Ей невыносимо даже представить себе, что коровушка мерзнет.

Грустный это был путь. То и дело приходилось останавливаться. Когда миновали распятие, Марек даже хворостину в ход пустил, подхлестнул коровушку — не сильно, по-дружески. Она еле-еле тащилась. По твердой земле ей больно было ступать — тогда пустили ее по обочине, потом в канаву. Хуже всего было, когда добрались до булыжных мостовых города. Просто беда — спереди надо было тянуть за цепочку, сзади подталкивать.

Город продрог от холода и все-таки обнаруживал любопытство.

— К кому ведете? — спрашивали встречные.

— К Лефлеру.

Кристина отвечала только потому, что невежливо оставлять вопрос без ответа.

— К этому обдирале! Сколько дал вам?

— Мало.

Кристина спешила. Не по душе ей эти расспросы. Не нужны они ей. Только расстраивают.

— Вам бы переждать два-три месяца, больше бы дал…

Женщина молчала. Она и сама это знает. Но чем кормить корову? И она даже обрадовалась, что ворота у мясника оказались открытыми. На дворе уже стояло штук пять коров, привязанных к столбу, подпирающему навес для телег. Все коровы тощие как скелеты. И все тянутся мордами к остаткам гнилой соломы, валявшейся с осени.

Мясник как будто ждал их. Снял с коровы цепь и, придерживая животное за рог, отдал ее Мареку.

— На, пригодится в хозяйстве, цепочки нынче дорогие.

А рога коровы обмотал веревкой. Коровушка перебирала губами старую солому, не слушалась мясника, который хотел подтянуть ее ближе к столбу и привязать. Еще немножко… И мясник ударил ее сапогом в морду; раздался глухой звук.

— Не бейте ее! — взмолился Марек.

Но мясник, привязывавший корову, не ответил. Быть может, он и не слышал. Еще раз пнул он корову по задней ноге, потом обернулся и позвал Кристину в контору. Но на полдороге остановился, вытащил кожаный бумажник, набитый деньгами, — у него всегда найдется при себе столько, сколько стоит эта падаль… Отсчитал:

— Húsz, negyven, hatvan, nyolcvan, száz[56].

Кристина приняла деньги: пять замусоленных, рваных бумажек. Вынула мешочек из-за пазухи, бережно вложила деньги. А мясник пошел уже в другой конец двора, даже руки не подал. Некогда ему, коров ведут и ведут изо всех окрестных деревень. Мясник сейчас собирает урожай на редкость обильный. И некогда ему быть человеком. Он только мясник, а ведь это гораздо больше, особенно теперь, во время войны.

Кристина сняла с коровы платок, завернулась в него. Пока шли с коровой, ей было тепло. Сейчас вот постояла на месте и озябла. Марек переминался: ноги мерзли в сапожках. Женщина похлопала корову по спине, погладила по мохнатой шее. Деньги в мешочке за пазухой прожигали до самого сердца — как будто раскаленные угли. Марек стоял перед коровой, она лизала его озябшие руки своим шершавым, но теплым языком. Вдруг женщина обхватила корову за шею, крепко стиснула, прижалась лицом к ее голове возле самого уха кротчайшего на земле создания и в отчаянии выкрикнула:

— Прощай, коровушка!

Оторвалась, не глядя схватила сына за руку, мокрую от коровьей ласки, и быстро пошла со двора. Пошла навстречу неумолимому будущему. В душе у нее — гулкая пустота, как в бочке, из которой вытекло старое вино…