Открыв Америку, Христофор Колумб сделал благое дело для зеленомисских гоштачан, зато сильно подвел волчиндольцев. Благодаря Колумбу гоштачане кое-как перебиваются на картошке. Набивают ею животы до отказа: едят картошку вареную, жареную, в похлебке, в подливке, с капустой, в хлебе, в оладьях, в галушках — и даже в свинине, потому что и свиней-то выкармливают картошкой. А вот Волчиндол по милости Колумба совсем разоряется. Ведь, кроме всякой прочей нечисти, из Америки занесли к ним филлоксеру! Картофель и филлоксера — как жизнь и смерть: жизнь Гоштакам, гибель Волчиндолу! Если бы Иисус Христос проповедовал Евангелие не в Иерусалиме, а в зеленомисских Гоштаках, пятый стих в молитве «Отче наш» звучал бы так: «Картофель насущный даждь нам днесь!» И если бы христианские литании довелось складывать Томашу Сливницкому, в жаркой мольбе измученного человечества появились бы четыре смиренных слова вместо трех: «От мора, голода, войны и… филлоксеры избави нас, господи!»

Филлоксера — настоящее бедствие для Волчиндола. И не сжигает, как мороз, не побивает, как град, — ее едва глазом разглядишь, — а доводит до отчаяния двести жителей Волчиндола. Была б она вроде личинок каких-нибудь, бабочек или жуков, толстая, самодовольная, — ладно, можно было бы понять: большая она, много жрать ей надо. А филлоксера — насекомое крошечное, куда меньше булавочной головки, и почти не повреждает корешок лозы: вонзит свое жальце — и сосет кисловатый сок. Ничего страшного, но там, где присосалась филлоксера, тотчас появляется черная гниль, — и несчастье тут как тут.

Итак, сама по себе филлоксера большого вреда не приносит. Чтоб вредить виноградникам, ей нужно соединить свои усилия с черной гнилью. Совершенно так же, как Жадному Волу нужны для пакостей векселя, а Шимону Панчухе — его безграничная жадность. Не будь векселей да жадности, зеленомисский приход насчитал бы еще две добропорядочные души. А не будь черной гнили — виноградари не покупали бы сероуглерод. На свете иной раз все до того перепутается, что получаются непостижимые противоречия. Например, если б кто задался целью искоренить векселя в Зеленой Мисе или жадность в Волчиндоле, тому пришлось бы сначала укокошить Жадного Вола и сжить со света Шимона Панчуху. А кто намерен остановить гниение виноградных корней, должен душить филлоксеру сероуглеродом.

Но сероуглерода в продаже нет. Вещество это наверняка создано дьяволом: с огнем не подходи, коль не захочешь ада на земле! Отсюда видно, что материя эта будто нарочно создана для гранат, снарядов и мин. С сероуглеродом они лучше рвутся, лучше жгут, лучше уничтожают. А виноградники тем временем теряют силу, желтеют и высыхают. В прошлом году выкорчевали четверть всех лоз и засадили землю картошкой. В этом году выкорчуют вторую четверть. Так что есть надежда, что через год-другой в волчиндольские подвалы не будут сливать вино, а, как в зеленомисских Гоштаках, насыплют туда картошку. Счастье еще, что жил когда-то человек, открывший Америку. Оттуда нагрянула на Волчиндол филлоксера, но оттуда же — кружным путем, через Гоштаки, — прибыла картошка, чтоб поддержать жизнь волчиндольцев.

Однако, хотя жизнь в Волчиндоле явно обернулась к людям изнанкой, надежда все же не исчезла. Есть еще здесь нечто такое, чем можно полюбоваться. И это нечто — дело рук Урбана Габджи: виноградники на Волчьих Кутах и Воловьих Хребтах на диво здоровы, так и гнутся под тяжестью гроздьев уже почти спелого винограда. Теперь-то и стало видно, какая мудрая голова была у Урбана. Ничего он не побоялся. И пусть Большой Сильвестр называл Урбана голодранцем, а Шимон Панчуха — негодяем, — быть может, был Урбан и тем и другим, — но сейчас все поняли, особенно при виде захиревших виноградников обоих волчиндольских тузов, что был он предусмотрительный, умный человек, хоть сажай его в кресло старосты. Кто из мужиков послушал Урбана Габджу, заменил европейскую лозу американской, тот может со спокойной душой «пасть за императора и отечество», потому что жена будет поминать его только добрым словом и до тошноты будет рассказывать детям, какой у них был заботливый отец.

Нежданно-негаданно Кристина заняла в Волчиндоле первое место. Сама филлоксера оказалась против нее бессильной. И кто раньше жалел Габджову, теперь завидует ей.

Так, пожалуй, лучше для нее: тому, кого жалеют в Волчиндоле, следует убраться из этой земляной дыры, и как можно скорее.

Шимон Панчуха завидовал Кристине еще тогда, когда все ее жалели. Теперь, когда все ей завидуют, — он ненавидит. Во всех его виноградниках, — а их у него немало, — торчат почти одни голые колья, побеги едва вытянулись на локоть; так что приходится ему браться за лопату — выкорчевывать кусты. А виноградники Габджи, Эйгледьефки, Кукии, Райчины, Винички, Мачинки, Ребра, Святого, наполовину — Апоштола с Бабинским и Сливницкого на одну треть — здоровы. Ничего им не делается, не хватает только сборщиков да носильщиков.

Большой Сильвестр, правда, взялся за ум, да поздно. Высадил американские саженцы на шести ютрах, и они принялись, однако большого урожая ждать от них еще рано. Только через год-другой. Панчуха и этого не сделал. Денег пожалел. Остальные же виноградари и хотели бы, да не смогли по бедности. У каждого есть участок или участочек привитой лозы — немножко, только так, напоказ. А сейчас, во время войны, пересаживать виноградники нельзя: некому землю перекапывать, некому делать прививки. Мужики на войне: воюют, валяются по лазаретам, кормят вшей в лагерях военнопленных и — хотя это еще точно не известно — отдают богу душу…

Весной Марек Габджа привил у Павола Апоштола целых четыре тысячи саженцев. Марек теперь единственный «мужчина», владеющий этим искусством. Привитые саженцы посадили в «питомнике», в саду Апоштола, но половина завяла. Однако и две тысячи новых кустов — это уже кое-что, хотя Апоштолу со Сливницким нужно в десять раз больше. Мареку заплатили поденно за десять дней — по два гульдена за день, да еще за три недели, что он сторожил ящики, — по гульдену в день. В общей сложности мальчик заработал полсотни, — а ведь их не было бы, родись он от плоти и крови другого отца. Но он сын Урбана Габджи! Он заменил отца, пока тот сражается за императора и отечество… Черт бы побрал обоих — и отечество и императора!

Итак, в Волчиндоле есть люди двух сортов: одни мучаются, имея мало, другие живут в страхе, имея много. Те, у которых мало или совсем ничего нет, не стали бы возражать, если б и все прочие по миру пошли. Нельзя забывать и другое: от зависти до воровства один шаг! И те, у кого виноградники растут на американском подвое, дрожат от страха, едва свечереет. Они готовы отдать что угодно, лишь бы солнышко хоть с месяц кружило по небу и не закатывалось вовсе и был бы все время день. Потому что волчиндольские дети и женщины трусят только по ночам — днем они храбрые.

К несчастью, ночной бродяга месяц выходит из повиновения как раз в такую пору, когда виноград с особенной жадностью впитывает сладость и пряные соки земли. Две недели будет месяц дремать в материнских объятьях. А Кристина Габджова уже нашла следы в винограднике на Волчьих Кутах. Эти следы привели ее прямиком к месту кражи: не хватает ведер пять французской шаслы, круглой и желтой, что идет нарасхват в Сливнице! Земля под кустами примята, в пяти местах отпечаталось дно резной корзины, и рядом с каждой такой печатью вора есть и подпись: ямки от колен, одетых в вельветовые брюки! Марек тотчас вспомнил, кто у них носит штаны из вельвета, сообразил и то, что корзина могла быть только резной; одного он точно не знает — которая из пяти женщин, ушедших утром на станцию в Блатнице, повезла в Сливницу их французскую шаслу.

Сторож Негреши поморгал, плюнул и не сказал сначала ни слова, — и в этом еще не было ничего умного. Затем он высказал мысль, что вора надо увидеть и поймать, а тогда уж указывать на него пальцем, — и это было уже умнее. Но самым умным со стороны Негреши было то, что он в конце беседы страшно выругался и пробормотал себе под нос:

— Недалеко унес вор ваш виноград! Сдохнуть мне на этом самом месте, коли я не доброшу до него камнем!

Конечно, речи и брань Негреши тратились впустую. Обворованному бедняку лучше и не слушать его. Негреши старик славный, любит выпить, поесть, и все свои обязанности — звонаря, церковного служки, письмоносца — он исполняет превосходно. И в сторожах до сих пор тоже был удачлив. Вора он, правда, ни одного еще не поймал, хотя сторожит волчиндольские виноградники уже лет пятьдесят с гаком. В Волчиндоле не воруют виноград. Зачем? Зеленая Миса со своими Гоштаками и Местечком по горло наедается виноградом во время сбора да еще домой уносит в ведрах и корзинах. Красть виноград — совершенно ненужное для зеленомищан занятие. Они воруют только то, о чем знают наверняка: добром не получишь. Это — местечская кукуруза, клевер в имении Иозефи да златопольский лук. Волчиндольский виноград они оставляют в покое — иначе не могли бы они с чистой совестью являться на сбор урожая, где им отвалят больше винограда, чем они сумели бы наворовать при всей своей вороватости.

Итак, спрашивается: кто вор? Кто обобрал Кристинину французскую шаслу? Вот загадка, которую старается разгадать весь Волчиндол. Военнопленные, которых присылали на полевые работы, давно вернулись в Сливницу, — их отозвали строить железную дорогу. Украли не они. Вором мог быть только свой, который и в темноте сумел найти, где у Кристины на Волчьих Кутах растет французская шасла. А из своих это мог быть лишь тот, у кого филлоксера пожрала весь урожай. Но таких много. Отпадали женщины и дети — они ни за что не вышли бы из дому темной ночью: по ночам волчиндольские женщины и дети боятся всяких привидений — от босорок до ласиц. Нигде нет таких суеверных и боязливых людей, как в Волчиндоле. Ведь вон как глубоко расщепилась здесь земля, и получилось как бы преддверие ада. Вся расселина так заросла кустами и деревьями, словно тут высунулась борода самого сатаны, не бритая от сотворения мира. Здесь и днем-то впору струсить, не то что ночью, когда не видишь, куда ногой ступить. Но и среди мужчин, которым сам черт не страшен, трудно предположить вора. Никто ведь не станет подозревать старого Томаша Сливницкого или Большого Сильвестра. А Павол Апоштол ложится спать с курами; кроме того, он не способен воровать даже у себя самого. Молодой Мордиа из дома номер тридцать четыре так уходится за день, что едва дождется вечера, когда можно повалиться на кровать: один, как прародитель Адам, строит он хлев для коровы. А тех нескольких старичков, что едва ноги таскают, грех и в расчет принимать. Кто же еще? Неужто Негреши? Ах, совесть его белее, чем звонница при часовне святого Урбана! Панчуха? Стоп — тут-то и остановимся! Но Шимон Панчуха, у которого слух, как у кошки, бросает презрительно:

— Да она сама обобрала, знаем мы таких бесстыжих!

Кристина не в силах рта раскрыть. Дня два-три ходит заплаканная, но ничего не говорит. Лишь на четвертый день, найдя помятые ряды в винограднике на Воловьих Хребтах, воскликнула в отчаянии:

— Господи Иисусе, и тут!..

На этот раз вор выбрал розовый мускат, у которого гроздья величиной с кувшин. И пришел он сюда с путной — унес килограммов тридцать! Если б хоть сейчас снять урожай — так нельзя ведь. Недели две надо еще выждать, чтоб созрел, дошел виноград, засахарился, заблагоухал. Но до той поры разворуют половину урожая… Что делать Кристине? Детей полна хата, налоги плати, и за муку уже задолжала; да корове на зиму надо купить ячменной соломы и сена, да поросятам — кукурузы… Сердце Кристины каменеет, стоит ей вспомнить отца настоятеля: толст как бочка, есть у него все, что пожелает, проповедует любовь к ближнему, а приходские земли пожалел сдать бедноте, которая арендовала их с незапамятных времен! Богачи Сильвестр Болебрух и Жадный Вол святому отцу милее. Был бы дома Урбан, не случилось бы пропажи. Вор бы хорошенько подумал, прежде чем ступить на Волчьи Куты или на Воловьи Хребты. А Марек совсем еще ребенок, ночью ему страшно. И спать ему надо, и так худой как щепка. На Негреши, как видно, положиться нельзя. Идет по деревне, сапогами шаркает и кашляет все время — тут уж разве глухой его не услышит. Вор притаится за кустом, пока сторож пройдет, а потом срезает себе в удовольствие. Молитвы не помогают. Розовый мускат был украден в ту самую ночь, когда Кристина молилась. Вот собака — та помогла бы. Но Кристина сбыла собаку с рук сразу, как только ушел Урбан: она всегда считала, что пес обходится дороже, чем свинья. Жрет столько же, а свиное сало куда выгоднее собачьего. Что осталось ей делать? Попробовать самой сторожить с Мареком!

Кристина будит его перед полуночью, мальчик поднимается с трудом; одевается, натягивает сапожки, еще не проснувшись. Только уж когда вышли тихонько из дому, Марека окончательно приводит в чувство холодок, что тянет с Оленьих Склонов. Так идут они — впереди Марек, за ним Кристина, — идут, шатаясь, как тени! На Волчьих Кутах не страшно — дом близко, и все-таки, дойдя до вершины холма, где растет португал, оба уже дрожат как осиновый лист. Марек вооружен давилом, которым уминается мезга в прессе, Кристина — палкой от метлы. Этой палкой она то и дело ударяет по колышкам. Марек сердится, говорит — вор убежит; но на самом деле он боится, как бы вор не услыхал, где они: долго ли пристукнуть их чем-нибудь! Мать и сын вглядываются в темные лозы. Листья шуршат, шевелятся под ветерком. Иной раз оба останавливаются перед каким-нибудь кустом, высунувшимся из ряда, — от страха им кажется, что это человек! Никогда еще Марек не злился так на свою юность. Эх, было бы ему лет семнадцать или хотя бы пятнадцать! А ему всего-навсего тринадцатый идет…

Никак нельзя сравнить ночной дозор на Волчьих Кутах с караулом на Воловьих Хребтах. Этот виноградник расположен пониже часовенки святого Урбана, напротив зловещего Бараньего Лба, и самые ближние к нему дома — далеко оттуда: Апоштола — много ниже, Ребра — гораздо выше. Вдобавок сад разросся густой, темный, и виноград стоит могучий, высокий, пышный. За каждым кустом может прятаться злодей с железным шкворнем в руках. На Воловьих Хребтах у Кристины начинают лязгать зубы. Крикни сейчас кто-нибудь у нее над ухом — совсем спятит. Со страху она шепчет бесконечные молитвы. Змеиное шипение исходит из ее губ, только и слышно, что «ссс» да «шшш», «ззз» да «жжж». А Марек словно вырастает из штанишек — страх так и уносит его ввысь. Чтоб хоть как-то удержаться на земле, он тихонько насвистывает, совсем тихо, как гусенок: «фью, фью, фью»… Ах, какое облегчение — возвращаться к саду вниз по Воловьим Хребтам! В саду караульщики немного посидели, пошептались, погоревали: эх, видели бы татенька, как мы тут сторожим! Однако сторожу не положено сидеть на месте, он обязан все время ходить по междурядьям, вдоль шпалер, ворошить кусты, прислушиваться. И надо быть то на Волчьих Кутах, то на Воловьих Хребтах, а лучше — одновременно и тут и там. Пока дойдешь до второго виноградника да пока вернешься — злодей две ходки успеет сделать. Перед утром, когда уже начало светать, мать с сыном возвращаются домой: все-таки осилили! Страх свой оставили за порогом, в комнату внесли только закоченевшие руки и ноги, — сентябрьские ночи в Волчиндоле пробирают до костей. Вот бы поспать дольше обычного! Мареку можно спать чуть ли не до полудня. Кристина поднимается, как всегда. Вечером ужо ляжет раньше. Ведь воры ходят только к полуночи да под утро, — тем она себя и утешает.

Вот чем занята волчиндольская женщина и ее сын, которому еще не исполнилось и тринадцать. Видно, справедлива пословица, что человек и к виселице привыкает. С каждой ночью делается холоднее и ветреннее, зато страх соответственно убывает. Уже знаком каждый ряд, известно, где как ступить, где остановиться, прислушаться. И молитвы уже не шепчут, не посвистывают, и ручкой от метлы не стучат по кольям. «Пожалуй, и привыкнуть можно», — думает Кристина. А Марек учится крутить над головой давилом — это здорово приободряет его.

Через неделю погода испортилась. Подул резкий ветер, и дождь стал накрапывать. На небе — ни звездочки. Тьма густа, как чернила. Кристина обмолвилась было, что в такие ночи воры не ходят, но Марек был другого мнения. Он считал: чем чернее ночь — тем сподручней вору. Сказал он это просто так, чтоб доказать матери, какой он бесстрашный. Кристина легла одетая, но проснулась после полуночи, — ее охватило странное чувство, будто какая-то сила тянула ее из дому — и не на Волчьи Куты, а сразу на Воловьи Хребты. Кристина посидела на кровати, потом ноги ее сами опустились на пол, и она принялась натягивать сапоги. Подняла Марека. Тот поворчал, но встал. Оделся в темноте. Выйдя на кухню, натянул на себя еще отцовский кожушок. Кристина закуталась в шерстяной платок. Послушали у двери, — спокойно ли спят дети, — и вышли. Тихо заперли дверь снаружи: Марек днем даже смазал замок.

Шли по памяти, они уже хорошо знали, куда ступить и где свернуть. Возле часовни святого Урбана прижались к живой изгороди: по шаркающим шагам узнали Негреши. Старый сторож поднимался в верхний конец деревни, откуда начнет объявлять, что пробил час пополуночи.

Миновали сад, расшумевшийся под ветром, и пошли тише — Марек впереди, за ним — вплотную — Кристина. Впрочем, они могли бы шагать свободнее, — все равно ветер выл, и виноградные листья стонали, будто рвались прочь. Поднялись до самой Долгой Пустоши, присели отдохнуть. Издали услыхали голос Негреши, он выкрикивал час ночи — сначала у дома Сливницкого, потом перед Эйгледьефкой, затем перед Апоштолом, дальше его не стало слышно. Пока дойдет до Чертовой Пасти, набежит половина второго. Так приятен зычный голос Негреши для матери и сына — будто им кто-то руку подал. И вниз зовет. Хорошо на душе у караульщика винограда, когда он знает, что и еще кто-то не спит — хотя бы далеко от него, на дороге.

Ночь выдалась скверная. Ветер нагонял тучи, но дождя все не было, лишь изредка принесет откуда-то горсть капель. Слишком холодно для дождя. И становится немного светлее — тучи редеют, местами совсем расходятся. Кое-где блеснула уже звездочка. Оттого что ночное небо хоть немного открыло звезды, Марек почти развеселился. Уже забылись те ночи, когда он от нервной дрожи слова не мог вымолвить. И Кристина от него заразилась отвагой. В сущности, если как следует подумать, что питает их смелость и помогает блуждать по ночам, то можно прийти к невозможному на первый взгляд выводу: да не что иное, как голый страх! Нечто подобное происходит с солдатами на фронте: когда уже выхода нет и смерть замахнулась своей косой — о нет, тогда солдаты совсем не думают об императоре или об отечестве — они испытывают такой невыносимый страх, что он оборачивается у них в крови геройством. Все, что говорит о героизме зеленомисский настоятель, когда на него накатывает прилив патриотизма, — все это пустая болтовня. Побудь он хоть одну ночь в шкуре караульщиков на Воловьих Хребтах, его представления о геройстве совсем изменились бы, и он, вероятно, был бы глубоко поражен, поняв, на что способен страх.

Ага — у кустов желтого медовца, где круче всего склон Воловьих Хребтов, где теплее всего земля, увидела Кристина что-то темное — будто мешок брошен. Она теперь хорошо знает, как выглядит ночью ее виноградник, но такого пятна здесь еще не было. Кристина оцепенела. И хочет крикнуть, да не может — страх сдавил горло, она только смотрит не отрываясь. Марек прошел еще несколько шагов, но, перестав слышать за спиной дыхание матери, вернулся. Тоже заметил темное пятно. Что это может быть? Тотчас вся отвага покинула его — ни за что он не подойдет, чтоб рассмотреть загадочный предмет! А какой смелый был совсем недавно, когда слышал голос Негреши! Так бы и убежал сейчас вниз по дорожке, но что подумает о нем маменька? В общем, нет Мареку ходу ни туда и ни сюда. Страх леденит спину, на лбу выступил пот. Рука, сжимающая давило, дрожит. Марек поднял ее — и сразу приободрился от этого движения. Теперь он кажется себе солдатом с саблей — ведь он идет не с голыми руками! Шагнул вперед — раз, два, схватил давило обеими руками… и в этот миг куст зашевелился. Тело мальчика одеревенело от ужаса, руки его невольно опустились — давило ударило по чему-то.

— Вор! — завопил мальчик, отпрянув назад, к матери.

Но Кристина уже опускалась на землю. Вор выпрямился, — оказалось, что был он не очень-то рослым. Марек попятился, выставив впереди себя давило, споткнулся о распростертую на земле мать, но теперь ему уже было все равно. Как зверь, который огрызается, когда ему уже не остается выхода из ловушки, Марек ударил вора еще раз — и вдруг разглядел, что это Шимон Панчуха! До того это было ужасно, что больше Марек не смог бить, хотя страх постепенно исчезал. Марек даже рад был, что вором оказался всего-навсего Панчуха. Ободрило его и то, что мать поднялась с земли. Он ядовито спросил:

— Что же вы у нас воруете, дядя Панчуха? Или своего не хватает?

Кристина крикнула:

— Беги, Марко, он убьет тебя!! Лю-уууди, помогиииите!

Панчуха трусливо кинулся к своей корзине и, подхватив ее, побежал из виноградника. Марек догнал его, принялся колотить давилом по голове. Вор бросил корзину и давай бог ноги через соседний виноградник, исчез в густой тени сада. Преследовать его было опасно.

На крик наших караульщиков, тащивших пустую корзину — виноград высыпался по дороге, — от часовни святого Венделина отозвался Негреши. Кристина с Мареком дождались, пока он подойдет, и рассказали, кого застигли на месте преступления. Показали корзину, Негреши ощупал ее — и впрямь резная! Старик сторож отправился вместе с Габджами к Волчьим Кутам, ругаясь на чем свет стоит. Прибежал Томаш Сливницкий. Кристина повторила свой рассказ. Проснулась Филомена Эйгледьефкова, и ей надо было поведать обо всем — да как можно громче, чтоб весь Волчиндол узнал, каков его выборный и казначей! Серафина Панчухова злобно распахнуло окно.

— И как у вас языки не распухнут! Да ведь мой муж со вчерашнего утра в постели лежит, подняться не может! И не стыдно бесчестить невинного человека! Ничего, вы за это поплатитесь, курвы паршивые!

И окно было захлопнуто с такой силой, что стекла посыпались.

Кристина плакала. Марек скрипел зубами.

Пришедшие утром жандармы нашли Панчуху действительно чуть ли не при смерти — на голове у него вздулась знатная шишка. Всю ночь он хлестал вино, как свинья. И все же такова была справедливость, что, хотя весь Волчиндол кипел возмущением, — вину переложили на Кристину с Мареком: они-де украли резную корзину у Панчухи, чтобы обворовывать самих себя!