Когда волчиндольскому мальчику идет двенадцатый год, всякое с ним случается. То пропадает аппетит, то спит неважно, но чаще всего он плохо видит, слышит и осязает. Он только думает! И его ужасно начинает огорчать собственная юность. Скорей бы стать взрослым!

В дождливые дни в школе, — а Марек Габджа появляется за партой только в дождливую погоду, — он невнимателен. И когда учитель Коломан Мокуш вызывает его повторить, о чем сейчас говорили, Марек только мнется и смотрит в пол. Младшие, сопляки, смеются. Ах, как он их ненавидит! Ему противно — так назойливо вызываются они отвечать. Но иной раз, выспавшись как следует, Марек поражает учителя своими знаниями: он, оказывается, знает все, хотя в школу заглядывает раз-другой в неделю. Умеет считать, умеет писать, умеет водить по карте указкой.

Правда, знать то, что положено знать волчиндольским пятиклассникам, не бог весть как трудно, особенно если понял все уже года два тому назад. В этом отношении преимущество явно на стороне тех детей, которые учатся в школе с единственным классным помещением. И толковый «первачок» в силах превзойти всю школьную премудрость за какой-нибудь год. Вот в Зеленой Мисе это невозможно. Потому и люди там куда глупее, хотя в детстве их учили два учителя и две учительницы.

Хуже всего, что у волчиндольского учителя Коломана Мокуша очень скверная привычка: если мальчишка плохо ответит на вопрос или не сумеет прочитать на память заданное — учитель сажает его к девчонкам. Для наказанного это ужасно. А если девчонка не знает того, что знать надлежит, — ее сажают к мальчикам! И для наказанной это еще ужаснее. Мокуш поступает обдуманно: старших мальчиков сажает к младшим девочкам, старших девочек — к младшим мальчикам, и наоборот. Он никогда не соединяет детей одного возраста и развития. Леший знает, зачем он так делает.

Марека Габджу сажали уже к двум девочкам. Терезка Локшова показала ему язык, Аничка Бабинская лягнула ногой. Обе имели основание: он дергал их за косы. Но когда к нему посадили Люцийку Болебрухову за то, что она не знала из földrajz[45], Марек ее трогать не стал. Люцийка егозила до тех пор, пока у нее не скатился карандаш. Она полезла под парту и первым долгом больно укусила Марека в руку, а уж потом принялась искать потерянное. Укусила она его совсем ни за что ни про что. И это возмутило Марека. С тех пор он стал внимательнее, стараясь отвечать на все, что ни спросит учитель. В этом и заключается цель испытанной системы «наказаний по цепочке», изобретенной Мокушем.

Сегодня перестал майский дождик, и учитель, справедливо рассудив, что теперь вряд ли он увидит в школе Марека Габджу, — вышло солнце, на виноградниках начались работы, — отбросил все свои воспитательные маневры. Он занялся одним Мареком. Спросил из арифметики — знает. Дал читать — читает как прирожденный венгр. Вызвал к карте — показал всю область, и реки, и горы, и города. Нарочно сбивал — не сбивается. Стал спрашивать других, и, когда кто-нибудь не мог ответить, переводил взгляд на Марека, и тот досказывал за всех. Наконец, спохватившись, что экзамен чересчур затянулся, Коломан Мокуш взглянул на часы и велел Мареку сесть. Но и после того, как Марек сел, учитель все не спускал с него ласкового взгляда.

— Не знаю, Габджа, как бы сделать так, чтоб тебе попасть в гимназию, — спокойно произнес он.

Глаза Марека широко раскрылись. Он встал. Постоял, глядя в окно. И именно там — потому что в окно видны были Волчьи Куты, затопленные солнцем, — нашел он ответ:

— Ничего не выйдет, tanító úr[46]!

— Почему же? Голова у тебя хорошая, толк выйдет!

Худенькое мальчишеское лицо твердеет. Отец тоже говаривал, что отдаст в гимназию… Но учитель-то мог бы знать, что Марек хозяйствует за отца. Может, он только поддразнивает его?.. Этого Марек не выносит. Он очень чувствителен к насмешке.

— Кто же у нас работать будет?

Марек высыпал эти слова, как горсть камней. Волчонком глядит на учителя. А тот не замечает; барабанит пальцами по кафедре.

— Но ведь на весенний праздник ты с нами? Поедем в Охухлов. Через неделю, в понедельник. Первый и второй классы останутся дома. Остальным следует принести по сорок геллеров и еду…

Дети запрыгали от радости: поедут поездом!

— Поеду, tanító úr, коли маменька пустят…

С тех пор как ушел на войну отец, Марек не ездил в поезде. В Сливницу с матерью они всегда ходят пешком, нагруженные корзинами. Учитель рад, что сумел подарить хоть немного радости этому мальчику — самому способному в классе. Он еще поговорит с его матерью. Жалко ему становится Марека, когда видит его за мужской работой, — Мареку приходится труднее всех прочих ребят. В большинстве волчиндольских домов, кроме матери, с детьми живут дед и бабка или по меньшей мере — один из них. Там же, где стариков нет, женщины наняли в воинском управлении пленных сербов. Был даже такой случай, когда две хозяйки победнее сложились и сообща взяли себе пленного. Только Кристина Габджова бьется одна со своим парнишкой.

Учитель Коломан Мокуш сошел с кафедры и направился к Мареку. Тот встал. Учитель усадил его на место. И положил перед ним на парту серебряную крону. Погладил по голове.

— Это за то, что ты так хорошо все знаешь, хотя почти не ходишь в школу. И… не беспокойся, Габджа, в гимназию мы тебя отправим сразу, как только вернется твой отец!

Марек не успел поблагодарить — учитель уже сложил руки, дети поднялись, и в классе загудело, заскрипело то, что называют молитвой:

— «Mi atyánk, ki vagy a mennyekben…»

В Охухлов отправились рано утром в понедельник. Двадцать пять мальчиков и девочек, растянувшись змейкой, миновали часовенку святого Венделина и общинную винодельню, взобрались на Конские Седла и двинулись полевой дорогой за вырубками к Вандакову орешнику. Оттуда уже прямая дорога ведет в Блатницу. На станции отдали учителю по двадцать геллеров — этого хватит на билет в оба конца.

Дети веселы, они бегают, размахивают сумками, где сложена еда и кипяченое разбавленное вино. Нечего бояться, что они разобьют бутылки: вино в жестяных фляжках. Издали, со стороны Сливницы, послышалось пыхтенье паровоза. Поезд стал виден, когда был еще совсем маленький, как змейка. Он описывает широкий круг по равнине и растет на глазах. Вот уже слышен перестук колес… Подъехал… Стал.

— Sárfő![47] — закричали проводники и стали торопить детей.

Дети лезли в вагон неуклюже — они ведь редко ездит в поездах. Но, забравшись внутрь, они сейчас же высунулись из окон. Мальчишки, конечно, готовы были всю дорогу простоять на площадке, чтоб лучше видеть. Но это не разрешается. Едва тронувшись, поезд опять остановился: Углиско. Станция маленькая, а на перроне вон сколько ребятишек! Эти — из Зеленой Мисы, им до Углиска ближе, чем до Блатницы. Ввалились в один вагон — не поместились. Сунулись в другой — и там нашла себе место только часть. Проводники загнали оставшихся в почтовый вагон, к мешкам и ящикам. Поехали.

Учительница из Зеленой Мисы, похожая на зубастую лошадь, затянула песенку:

Хорошая песня. Только дети знают всего лишь один куплет; но ничего — вот и Охухлов. Приехали! Выходите все! На станции — перекличка. Зеленая Миса никак не сосчитает своих. Волчиндол готов в два счета: двадцать пять учеников! Зашагали через Охухлов, мимо крахмальной фабрики, мимо костела — прочь из деревни. Как весело! Солнышко пригревает. И замок уже виден. А позади замка, чуть в стороне, — имение. За имением — лес. Коломан Мокуш ковыляет во главе своего выводка. Впереди них зеленомищане, — всегда-то Волчиндол на последнем месте! Учитель опирается на палку, на спине у него мешочек полувоенного образца. Как ступит хромой ногой, мешочек съезжает набок, ступит здоровой — и мешок на место взбрасывается. И оттого, что мешок постоянно подпрыгивает, внутри него что-то булькает.

Вот и замок. Какой огромный! А ведь если не считать нескольких чудаков, в нем никто и не живет. Зато все его комнаты полны самой диковинной мебели — с хитроумно перекрученными ножками, сверкающей, как зеркало; и еще в нем множество лестниц и переходов, картин со страшными мужиками и бабами и с красивыми детьми, статуй, по большей части нагих, люстр и светильников, больших шкафов и полок с книгами и рукописями. Есть комнаты, в которых только сабли, ружья, копья да мечи; в других — расписные тарелки и горшки, ковши и двойные кувшинчики, миски и корчаги; а сколько оленьих рогов, больших и малых, и медвежьих шкур, и кабаньих голов! Есть комнаты, где только спят, и такие, где только едят, и другие, где только танцуют, и еще, где только курят, и еще, где… Просто страшно! и везде стоит какой-то затхлый запах, неприятный для волчиндольского носа.

В саду куда приятнее. Целый час понадобился, чтоб обойти и осмотреть его. Роз — целое море, они уже начинают расцветать. Уйма сказочных цветов — и под открытым небом, и в стеклянном сарае. И везде по углам сада — домики без стен, но с лавочками и столиками. И все такие домики обвиты виноградом или другими вьющимися растениями. А деревья какие: хвойные самых различных пород, лиственные всевозможной формы, высоты и ширины; у некоторых ветви свисают, как волосы, у других кора белая, как молоко, и есть даже такие, что стелются по земле! Дети никак не возьмут в толк — на что это все, если в замке никто не живет? Ах нет, кто-то из здешних чудаков говорит, что летом сюда на неделю-другую приезжает пан граф. А иной раз и осенью — дня на два, на три. Тогда он охотится. А летом купается в купальне. Вон она — добротная, каменная; а пониже есть пруд, там катаются на лодках. Наверное, очень важный этот граф. Куда важнее сливницкого окружного начальника или управляющего имением барона Иозефи. Граф, поди, и в уборную не ходит. Господам это не нужно. Это занятие для крестьян и виноградарей. А еще граф ездит верхом или в экипаже. И целыми днями ничего не делает… вот это да!

Из парка дорога мимо красивого дома ведет в имение. Это целая деревня. Огромные строения: коровники, амбары, сеновалы. Позади них — сараи, где стоит множество телег, машин, конных грабель, бочек на колесах. Посреди — колодец с высоченным журавлем! Перед ним — водопойная колода. А грязи сколько вокруг, навоза! Приходится выбирать место, куда поставить ногу. Лошади помещаются в загоне позади коровников. Они подходят к детям, тянутся к ним мордами. В другом загоне — коровы. В третьем — телята. Там тоже полно навозу. Огромные кучи, выше волчиндольских хат. В стороне, за навозными кучами, — глинобитные бараки. Перед ними — свинарники, кое-как сколоченные из полусгнивших досок и обмазанные глиной с навозом и соломой. В грязном проулке между свинарниками и бараками с крошечными окошками бегает человек восемь полуголых ребятишек. Они грязные и ободранные — похлеще цыганят в Зеленой Мисе. Это дети батраков. И жилье батраков. Какие-то две женщины, изможденные, хотя и нестарые, стоят у свинарников. На земле, у их ног, помятые ведра: встретились, одна шла по воду, другая с водой. Женщины судачат, бесцеремонно разглядывая зеленомисских и волчиндольских детей. Животы у женщин большие, как туго набитые мешки; вызывающе выпячивая их, женщины тычут пальцами в зеленомисских учительниц. Скверно тут. Неуютно. Здесь нет ничего от красоты замка и большого парка с цветами и диковинными деревьями. И от Волчиндола здесь нет ничего… или от Зеленой Мисы. Несколько ободранных акаций, старых, ни разу не обрезанных, торчат ввысь. Нищенские деревья. Тут им и место — возле облупленных бараков, возле людей, отмеченных общей судьбой: возле батраков.

Марек тащится, еле ноги волочит. Когда-то он слышал, как плакала мать, говорила, что лучше умереть, чем наняться работать в имение. Тогда в Волчиндоле только и разговоров было, что о продаже с торгов, и Марек сердился на отца, потому что тот злобно цедил сквозь зубы, что убьет сначала того, кто под руку подвернется, потом жену с детьми, а потом и сам зарежется, но в батраки не пойдет! Сейчас Марек где-то между лопатками ощущает, что в угрозах отца, пожалуй, что-то было… Мальчик впервые заглянул в лицо подлинной беспросветной бедности, впервые увидел картину грязи и человеческого унижения. Перед ним явственно вырисовалась кривая распределения ценностей на этом свете. Марек разглядел ее, быть может, единственный из всех ста пятидесяти школьников и пяти учителей; эта кривая с высоты графского величия постепенно снижалась до батрацкого болота: граф, замок, парк, дом управляющего, амбар, коровник, домик приказчика, лошади, коровы, телята, навоз, свинарники и — батрацкие бараки!

В роще за имением расположились на отдых. На полянке стояли дощатые столы и скамьи. И была там приятная прохлада. А под деревьями — домик. Его и не видно, так скрыт он от глаз. Над входом в него — доска с надписью: «Erdei vendéglő»[49]. Пожилая женщина вынесла из домика бутылки с пивом и вином для учителей, а детям — ведро с водой. Высыпали и цыгане-музыканты: первая скрипка, контрабас, бас, цимбалы. Поклонились учителям до земли. А сами противно так усмехались… Зеленомисский органист крикнул им:

— Играйте, черти!

И черти заиграли. А дети между тем закусывали, запивая водой. У волчиндольских ребятишек было вино, они угощали зеленомисских. Учитель Мокуш дал Мареку отбивную котлету с хлебом и бутылку пива. Пиво мальчику не понравилось. Дал попробовать товарищам: отхлебнули через силу… Да, это тебе не вино! В горле щиплет. И холодное как лед. Верно, стояло на полке в колодезном срубе или в ведре, опущенном в воду.

Учителя сначала поели, потом попили, после того взялись петь, а там и в пляс пошли; кроме старшего учителя, — тот дирижировал цыганским оркестром. Вот он ткнул под ребра первую скрипку, забрал у него инструмент, сам заиграл, запел… Цыгане с грехом пополам поспевали за ним. Дети встали в круг, широко открыв глазенки. Сначала вальс. Потом полька. Под конец — чардаш. Коломан Мокуш, хоть и хром, славно откалывает коленца. Его партнерша скалит острые, как у щуки, зубы. Смех ее похож на конское ржание.

Но что это? Органист крикнул, что и детям следует поплясать. Учителя останавливаются, одобрительно хлопают. Хочется им посмотреть, как веселятся детишки. Пользуясь перерывом, они взялись за бутылки и стаканы. Но из детей никто не входит в круг: стесняются. С большим трудом удалось учительницам уговорить пять пар, и вот мальчики и девочки запрыгали, как барашки, без ладу и складу. Это самые младшие, они готовы слушаться кого угодно. Старшие девочки с удовольствием потанцевали бы, да не с кем — мальчишки разбежались. Но великое дело — честолюбие! Учителя вызвали самых старших и лучших учеников, сказали, что для них это — дело чести. И тотчас распределили между ними партнерш. Коломан Мокуш подвел к Мареку Веронку Эйгледьефкову. Марек не умеет танцевать, но Веронка непреклонна, она знает, что положено делать. И она таскала Марека по кругу, пока он не взбунтовался. Тогда уж он отбросил всякую застенчивость и захватил инициативу. И скоро партнерша уже слушалась его; он окончательно подчинил ее себе.

Учителя в восторге. Кричат, смеются, аплодируют. Под конец объявили девичий танец. Марек попытался было скрыться, но Веронка побежала за ним. Э, опоздала! Марека уже перехватила Люцийка Болебрухова. Веронка, пылая от стыда, попробовала оттеснить соперницу, — учителя уже начали смеяться, — но Люцийка умеет отстоять свое: она показала Веронке язык! Учителя зашлись от смеха. Марек же совсем растерялся, задрожал от волнения — и сразу стал какой-то неловкий: ноги не слушаются нипочем! Другие пары наталкивались на них; Люцийка старалась до пота, и вдруг — рраз! — оба очутились на земле. Учителя схватились за животы, они уже и смеяться-то не могли, только сипели. Вся роща наполнилась хохотом и визгом. Да, это развлечение для учителей в их монотонной жизни! А тем более для злорадных ребятишек. Марек помчался в лес, согнувшись под бременем собственного позора. Это бремя он сбросил только в самой чаще. И стал думать: какой во всем этом был смысл? Зачем учителя заставляли его танцевать? И почему с Веронкой у него так хорошо получалось? А с Люцийкой он и двинуться не мог? Отчего это? Музыка до сих пор звучала у него в ушах, он весь был полон музыкой. Хуже всего, что теперь и вернуться нельзя. Он не выносит насмешек. Разве что потом выйдет к ним, когда они позабудут, что было, когда еще и другие ребята упадут. А лучше всего было бы, если б свалился Мокуш с той учительницей, у которой лошадиное лицо… Они ведь больше всех смеялись, когда Люцийка опередила Веронку, да еще и язык ей показала, даже хлопать начали. И зачем он сразу не вырвался от Люцийки, не удрал? А когда они упали, те двое опять хлопали и кричали: «Браво!»

Не понимает Марек учителя Мокуша. Сначала подарил серебряную крону, угостил отбивной котлетой, даже пивом — и сам же выставил его на посмешище! И Веронку к нему сам подтолкнул. Такого поведения Марек не в силах постичь. И жалеет, что согласился поехать со всеми на весенний праздник. Лучше всего было бы отправиться домой. Сказано — сделано. Цыгане уже ушли. Девочки, окружив учительниц, играют в жмурки. А мальчики под присмотром учителей перетягивают канат — по десять человек с каждого конца. Никто не обратил внимания на Марека. Он тихонько подкрался, взял свою сумочку и ушел. Дойдет до станции в Охухлове и там дождется всех.

На опушке рощи, на пеньке, сидит девочка. Головка повязана алым турецким платочком. Сидит как гриб-мухомор… Люцийка! Сердитая. Видно, что плакала. Так ей и надо, зачем упала!

— Куда ты, Марек?

— Домой! — бросил он, не разжимая губ.

— И я!

— Еще чего! Тебя неделю проищут. Меня вот не станут искать. Таких, как я, не жалко… мы ведь не богатые.

Тут Люцийка поняла, что Марек злится на нее.

— Ты не на меня злись, а на Веронку. Это она подставила мне ножку. Вот я и упала.

— Брось? — удивился Марек.

— Отколоти ее!

Люцийка очень властная девчонка. У нее строгий лоб и гневно сжатые губы.

— Да ну ее, неохота возиться, — смягчился мальчик.

— Ты не хочешь ее побить, потому что любишь ее!

— Ха-ха! — презрительным смехом отразил упрек Марек.

Из рощи донеслись голоса. Звали Люцийку Болебрухову. Она побежала на зов. А Марек зашагал по дороге к имению. Веронку Эйгледьефкову он не любит ни капельки… Зато эту… другую — очень. Но он настолько мужествен, что упрямо вскинул голову и пробормотал с таким чувством, будто только что одержал победу:

— А чего мне ее любить, все равно ее за меня не отдадут!

В эту минуту с волчиндольского мальчика, которому пошел двенадцатый год, слетело все, что лепилось к нему до сей поры.