Виды на урожай неважные. В конце мая виноградники чуть тронул заморозок, летом их слегка подпортил грибок, да и осенняя плесень немного проредила гроздья. Эти «чуть», «слегка» и «немного» сняли уже две трети урожая, но и то ладно, что хоть третья часть дозреет для волчиндольских виноградарей. Их ряды тоже поредели: трети мужчин как не бывало! Воюют за отечество и императора. Победоносные их подвиги длятся третий месяц.

Кристина, заплаканная, бродит по дому. Удивляется сама себе: уже настолько оправилась, что, спасибо, хоть горшки из рук не валятся. Марек пришел в себя раньше матери и, хотя был он тоненький, как прутик, взялся за отцову работу. Он добросовестен до крайности. Сильнее всего его подхлестнули слова матери, которая жаловалась женщинам, что придется ей нанять работника для сбора винограда. Ей даже посоветовали, кого взять, только тот человек нанялся уже в другое место, и Кристина отправилась с утра к сестре в Подгай — не пришлет ли она на несколько дней сына с дочкой, коли уж сама прийти не может на помощь, — ведь и у Катарины муж на фронте!

Марек не тратит слов даром. Он и так знает, что надо делать. И когда мать ушла, он согнал Магдаленку с кровати — через неделю ей стукнет семь лет, и, значит, по понятиям Марека, она вполне может усвоить и выполнить то, что он ей наказал: когда проснутся близнецы, как следует умыть их, одеть, накормить. При этом Марек намекнул сестре, что плохо ей придется, если малыши станут пищать. Что касается его самого, то он идет работать! Марек был очень строг, даже неумолим в эту минуту.

Прежде всего он выкопал яму для костра за домом. Видел — так делал отец. Потом, выложив яму кирпичами, перебросил через нее железную жердь, а на жердь повесил медный котел. Натаскал в него воды, развел огонь. Сначала в огонь клал только сухие виноградные прутья, а потом — когда костер хорошо разгорелся и дым стал чистый — начал подбрасывать полешки из коротких колышков, подгнивших снизу и трухлявых сверху.

Покончив с приготовлениями, мальчик берется за настоящее дело: с бьющимся сердцем распахивает двустворчатую дверь винодельни, которая открывается полностью только на время сбора винограда, и сначала выносит крупный и мелкий инвентарь, потом разбирает пресс, частями вытаскивает его в сад, затем берется за кадки. Сопя и кряхтя, выкатывает их из винодельни; под конец начинает сражение с бочками. Самые большие оставил в подвале — знает: в этом году им стоять пустыми. Он помнит, что сказал как-то Сливницкий, утешая маму: в этом году можно рассчитывать на двадцать гектолитров. Пять из них Марек сбрасывает со счетов — ведь Сливницкий человек доброжелательный и всегда старается утешить. Марек зажег свечу и подсчитал цифры, вырезанные на доньях бочек, — вышло, что надо ему выкатить из подвала все небольшие бочки, оставив на месте пять великанш, покоившихся на заплесневелых подставках из ствола акации. Тогда у него посуды хватит на шестнадцать гектолитров. Это значит, что придется выкатить из подвала по лестнице три бочки в шесть оковов, две четырехоковные, четыре двухоковные да пять малых, а всего четырнадцать бочек, бочонков, бочечек. А на тот случай, если подсчеты Сливницкого окажутся более верными, можно будет прямо тут, в подвале, выпарить крайнюю бочку, вмещавшую восемь оковов.

Обдумывая эту смелую затею, Марек не представлял себе с полной ясностью, что придется ему, упершись ногами, толкать спиной огромные бочки; не знал он еще и того, что в таком положении крепче всего бывает человек.

Марек не забывает и о котле. Воду, кипящую ключом, он ковшом переливает в четверть, из нее — в бочки. Половина воды входит в круглую кадку для белого винограда, вторая половина — в овальную, куда складывают красные сорта. Теперь что? Ага, поскорее снова наполнить котел — вода припасена в бочке для розового вина, татенька тоже всегда так делали, сначала наполняли бочку водой. Умный были наш татенька… Эх, где-то они теперь?

Однако кадки, над которыми поднимается пар, не дают Мареку думать о том, что не относится к делу. Он прикрывает обе кадки овчинами. А чтоб они натянулись, как кожа на барабане, привязывает к углам овчины валики пресса. Татенька тоже так делали. Если так натянуть овчину — кадки пропарятся лучше, и лучше стянутся рассохшиеся клепки. Мареку не надо напоминать, он и сам знает — ведь и отец так делал, — что еще до того, как закипит вторая вода, нужно сложить в кадки всю деревянную мелочь, какая только влезет, и еще раз обдать кипятком. А путны — их у Марека шесть штук — достаточно просто поставить у колодца и налить в них холодной воды. Не забыть бы только проверить обручи — плотно ли прилегают, а если нет — набить их с помощью долота и молотка. Да отстегнуть веревочные лямки — они дорогие. И незачем носить воду ведром, чтоб переливать в путны (хотя отец так и делал): можно подставить под кран колонки старую трубу и качать — вода сама польется в путну!

Ах, какая радость! Такая радость, что даже жжет изнутри. Чтоб слегка остыть, Марек забегает в сарай — что-то поделывает коровушка? Ничего — лежит, жует жвачку. Марек почесал под ее мощной челюстью, провел пальцами по шее. Корова запрокинула голову, высунула шершавый язык — ей ужасно хочется лизнуть Марека. Она тоже радуется. Весь двор полон радости. Веселее всего у котла — туда прибежали близнецы с Магдаленкой. Уселись, глупые дети, у огня, подбрасывают полешки. Не иначе, хотят обжечься! Марек бросился к шалунам, по очереди отшлепал их, — татенька тоже так делали, потому что глупые дети лезут куда не надо! Малыши развизжались, как будто он их резал, зато держатся они теперь на почтительном расстоянии от того места, где горит огонь и кипит вода. А Марек трудится не покладая рук: приготовил бочки, подложил под них трехгранные поленья, чтоб не качались, в верхнее отверстие сунул воронку; снял курточку — это он мог сделать и раньше, но забыл — и, наполнив четверть кипящей водой, обхватил ее обеими руками, пыхтя потащил к бочке. Это совсем не так легко, как кажется, но Марека поддерживает мужество. Он чувствует себя таким крепким, будто мускулы у него налились сталью! И сам не думал, что стал уже таким молодцом! Вода льется через воронку на дно бочки, звенит-поет свою песенку. Так. Одна бочка в шесть оковов напилась; теперь налить воды в следующую. И залить котел в четвертый раз, чтоб не пережечь медь. Котлы — вещь дорогая. Теперь надо забить затычки в отверстия и руками поворачивать бочки, чтоб они вращались на одном месте: надо, чтоб вода внутри плескалась, чтоб она обмыла все клепки и оба дна. Сделать это сумеет только тот, кто видел, как это делают татенька! Бочки рассохлись изрядно: вода просачивается на доньях, и даже кое-где через щелочки в брюхе бочки шипит пар. Значит, придется возиться с ними несколько дней. Отец всегда так говорил, когда вода просачивалась на доньях или пар вырывался на брюхе!

Марек находит даже время посидеть у котлов на колоде, поглядеть, как трещат в огне полешки. Хорошо, что у забора за сараем растет куст грабинника. Можно отломить сухую веточку, зажечь от углей. Татенька тоже так делали, только они раскуривали ею трубочку, но трубочку они взяли с собой на войну… А вот сплевывать можно и от веточки грабинника, от нее ужасно щиплет кончик языка.

— Что ты делаешь, малыш?

Марек вздрогнул; первое его движение — бросить в огонь горящую ветку. Потом он поднял виноватые глаза, — на забор всем телом налег старый Сливницкий.

— Бочки выпариваю!

— Вижу, что выпариваешь. А маменька где?

Марек успел прийти в себя. Ответил смело:

— Ушли к тетушке в Подгай.

Старик покачал головой. Странный он сегодня какой-то.

— Это маменька тебе велела?

Марек не знает, как ответить. Краска заливает его лицо. Но ведь до забора — шагов пятнадцать, и вообще — он у себя дома! И он решительно произнес:

— Ага! И татенька говорили, как уходили на войну, что теперь я остался за хозяина!

Томаш Сливницкий пробормотал что-то себе под нос, не понять — что. И медленно, сгорбившись, отошел от забора. Слава богу! Ой, хочет вернуться?.. Нет, не возвращается. Только сказал еще наставительно — любят старые люди наставления:

— Смотри, осторожнее с огнем, как бы дом не сжечь. Да, и еще вот что… грабинник не трогай, язык облезет!

Но Марек уже понял, что старик его одобряет, — и потому ничего не ответил. Да ему и некогда — вода в котле замутилась в четвертый раз, на поверхности стали выскакивать пузыри. Подошла очередь ошпаривать третью бочку на шесть оковов, и первую — на четыре. Остатки ветки грабинника Марек бросил в огонь — на ее дымок, пожалуй, опять Сливницкий набежит… Теперь можно подмести винодельню и вымыть в ней пол. А полдень совсем близко. Негреши проковылял к звоннице у святого Урбана. Марек оглянуться не успел, как затенькал колокол с детским голоском.

Надо перекреститься, потом подбросить корове сечки, поросятам и гусям — осота, а главное — загнать в дом Магдаленку с Кириллом и Мефодием, стать всем на коленки у сундучка и прочитать им вслух молитву к ангелу господню. Маменька очень строго следят за этим. Так. А теперь — принести на совочке раскаленных углей из-под котла, всыпать в плиту. Это тем удобно, что огонь разгорается сразу. А чтоб дети не пищали, им надо строго сказать, что они плохо молились, пусть начнут еще раз. Пока малыши твердят молитву, Марек вынимает из духовки пустую лапшу, половину перекладывает на сковородку. Когда лапша подогрелась — он разбивает о край сковороды два яйца, перемешивает все. Дети обрадовались было, что покончили с молитвой, но они ошибаются: еще «Отче наш» за татеньку! Пока они тоненькими голосками тянут «Отче наш», лапша с яичницей поспевает, только надо еще достать миски и ложки. Пока он все это нашел и расставил на столе, детям пришлось прочитать еще по разу «Отче наш» и «Богородицу» — за коровушку, чтоб давала молоко. И уже тогда только, когда миски наполнены доверху дымящейся едой, ребятишки опрометью бросаются за стол. Понукать их не нужно — едят так, что за ушами трещит. А юный повар вылизывает сковородку. Лапши на ней осталось мало, и он соскребывает пригоревшие корочки. Ложка так гремит по сковороде, что в ушах звенит. Маменька тоже так делают.

Пока малыши едят, Марек успевает сбегать в сад, посмотреть, как там ведет себя котел с водой и не начался ли пожар. За то время, что дети ели, мылись, убирали посуду, в котле в пятый раз закипела вода, и Марек взялся за вторую — четырехоковную бочку, и за две первых — двухоковных. Еще один котел — и все бочки пропарены!

После этого он моет пол в винодельне, — кирпичный пол стал красный, будто на него пролили кровь! И железный стержень пресса успел Марек почистить золой. И низкий деревянный чан под прессом, в который ставят тяжелые отстойники, стянутые железными обручами, залит водой — настоящее озеро. И нигде вода не вытекает — отверстия заткнуты тряпкой.

— Боже мой, сынок, что ты делаешь?!

Кристина, едва переводя дух от испуга, остановилась в дверях. Посмотрела в угол сада, где парились бочки, и застыла в изумлении. А Марек торжествующе глядит на мать, глаза его блестят… Ах, не радует это Кристину! Подошла неверными шагами, с несчастным, убитым выражением, обхватила сына, слезами облила.

— Ох, сыночек мой, какие же мы с тобой убогие!..

Марек, недовольный, отстранился. Не любит он слез и малодушия. И, подождав, пока мать немного успокоилась, молодцевато выпрямился.

— А я вовсе не убогий, смотри, какие у меня сильные руки!

И протянул ручки, тонкие, как щепочки. Кости-то еще ничего, крепкие, да мускулов на них нет! И не знает бедная мать — плакать ей или смеяться. Нет, определенно в мальчике есть что-то такое, что гонит прочь отчаяние, что всеми силами старается отвести молот войны, бьющий прямо по темени. Что ей остается делать? Только одно: подчиниться радостному чувству, созвать детей и — приготовить ужин…

В мисочку Марека она с верхом наложила жареной картошки. Но этого ей показалось недостаточно — и она вывалила содержимое миски опять на сковороду, подбавила еще сала. Все это она проделала любовно и торжественно, будто снова кормила своего первенца грудью.

Из Подгая на помощь никто не пришел, только передали оттуда весть, что Катарина внезапно слегла. Упала с пятой ступеньки лестницы, и ребеночек у нее сразу родился, пожил немного, да и помер. Весть запоздала, и Кристине пришлось срочно отправляться в Подгай, оставив Марека в винограднике на Волчьих Кутах, куда она с ним только что поднялась. Не в одеяльце к святому крещению понесет она племянника, а в гробике на кладбище… Ах, как много горя на этой земле! И больше всего горя скопляется именно тогда, когда работы по горло.

Марек этого не ощущает. Ему некогда раздумывать о горестных событиях. На Волчьи Куты перенесены все шесть путен. И первая из них почти полна. Близнецы и Магдаленка бегают по междурядьям: виноград уже совсем созрел. А Марек рад — хорошо, что дети не хнычут. Путна, наполненная до половины, стоит между шпалерами лоз, всыпать еще ведро, приладить ее на спину, надеть на плечи лямки… Путна не так даже тяжела, как неудобна! Сюда бы спину пошире. А когда и спина узенькая и лямки длинны — путна сползает чуть не до пят. Приходится очень низко наклоняться и так, согнувшись, шагать вниз. С каждым шагом путна становится тяжелее. Спускаться под гору с грузом на спине трудно даже самому сильному мужчине. Легче уж взобраться в гору, например, с путной навоза, чем спуститься с виноградом. Но Марек этого еще не знает. Ногами он перебирает быстро, как тот конь в песенке — гордый вороной конь. Глаза мальчика лезут на лоб, лицо посинело. Он должен выдержать! Ведь он уже в своем саду… Ноги болят, словно их рвут крючьями… Вот уже и колодец… Только бы выдержать! Хорошо, что никто не видит. А если?.. Но сам Марек уже не видит ничего. Глаза его полны слез — от отчаяния, что он такой слабый. Возле сарая он падает ничком, путна придавливает его к земле, виноград вываливается ему на голову. Ему даже не больно — зато как сразу легко стало! Как хорошо не шевелиться… Он полежал, отдыхая. Потом начал подниматься. Усилий никаких не понадобилось — путна сама снялась. Марек перевернулся, разъезжаясь руками по просыпанным гроздьям… О ужас! Над ним стоит прабабушка!

Она не смеется, не плачет, не бранится. Безмолвно подняла мальчика, отвела к колонке. В голове у него шумит, но это ничего. Вода в кадке для розового вина окрасилась в красноватый цвет, когда прабабушка обмывала ему лицо. Рот, нос и лоб — все было в крови, потому что, падая, он проехался лицом по дорожке, усыпанной острым щебнем. И из ладоней сочится кровь. Старушка, вводя в дом маленького носильщика, пробормотала про себя:

— Так мало у него крови — и та вытекает!

Чуть ли не сердито уложила его в постель. Сердится прабабушка на весь свет. Марек трясется в ознобе, стучит зубами. С большим трудом стащил с себя штаны. Разуваться не нужно — он бегает босой. Ладони, губы, лоб уже подсохли, только нос еще надо спасать — прикладывать к нему мокрую отжатую тряпочку; это помогает. Хуже то, что у мальчика испуганные глазки. Бегают, как затравленные зайчата.

— Не бойся, Марко! До свадьба заживет!

Детские глаза перестают метаться. Чудесные лекарства есть у прабабушки! Она быстро растапливает плиту, потом со свечкой спускается в подвал. В углу стоит двухоковник. Он отзывается звуком сытой полноты, когда прабабушка стучит по его дну согнутым пальцем. Вынув затычку, она сняла со стены стеклянный ливер, опустила длинный конец в бочку и начала подсасывать. При свете свечи видно: вино быстро поднимается, клокочет в стеклянном сосуде, будто кипит. Красное, вино. Оно — как кровь: сколько ее вытекло, столько же и возвратится! Прабабушка ловко вытащила ливер, указательным пальцем заткнув конец, закупорила бочку и чуть ли не бегом взбежала по лестнице. Красная жидкость со свистом потекла из-под указательного пальца старушки прямо в кастрюльку на плите; в комнате всхлипывал Марек, но сначала надо было вскипятить вино. Только тогда, налив в чашку ароматный напиток, прабабушка вошла к нему.

— Больно тебе? — спросила озабоченно.

— Нет! Но кто работать будет, если я слег?

В жизни не слыхала еще прабабушка таких слов из детских уст. И трудно ей удержаться от слез. Но она крепка, как бычья жила. Быть может, не плакала никогда.

— А я тебе вина принесла. И провалиться мне на этом месте, если завтра ты не сможешь работать, — только выпей сразу, не переводя дух!

Марек жадно пьет, хотя оно очень горячее. И что бы вы думали — лихорадка действительно проходит, и вскоре мальчик засыпает. Дышит хорошо. Кукушка в часах прокуковала десять. В комнату на цыпочках входят Магдаленка с Кириллом и Мефодием… Близнецы прячутся за юбку сестрички. Прабабушка простирает свои невероятно костлявые руки к бесконечно милым правнукам — и плачет. Наверное, впервые в жизни.