Победитель, увидев, что противника его оставляют силы, разъяряется до потери самообладания и добивает жертву, если та еще дышит. Это непременное условие полной победы: из остывшего трупа кровь не течет. И все победители, сколько их ни было за долгую, мучительную историю человечества, были хищниками, одолеваемыми страшной жаждой. Они утоляли ее, вволю напившись крови. Вот почему они до сих пор еще не погубили наш удивительно прекрасный мир.

Но в Волчиндоле действуют иные законы. Там враг терпеливо, как паук в паутине, выжидает, пока его противника, часто ничего не подозревающего, уморят насмерть его собственные терзания. Единственная забота такого храброго паука — хитро сплести сеть из самых угодных богу и ловко расставленных паутинок. Он велит утешать свою жертву притчами, чтобы она издохла в самом приятном расположении духа; вот когда она уже похолодеет — тогда он накинется на нее, наложит арест на имущество, объявит распродажу с торгов. Этому пауку не нужна кровь — у него и своей хватает, темной до синевы оттого, что он жадно пожирает самые разнообразные трупы. Для него представляет ценность только имущество да записи в поземельных книгах сливницкого окружного суда. Пауки, враги волчиндольских виноградарей, замученных собственными заботами, называются: Экономический банк в Сливнице, Жадный Вол в Зеленой Мисе да Сильвестр Болебрух в Волчиндоле.

Ближайшими жертвами этой чертовой троицы неизбежно станут оба волчиндольских мастера — Урбан Габджа и Оливер Эйгледьефка.

Они уже окончательно запутались в паутине, развешанной над Волчиндолом: у них и задолженность банку, и у Жадного Вола брали они ссуду под сельскохозяйственные орудия, да тут еще тяжба с сообщающимися сосудами под названием «Панчуха — Болебрух». В начале зимы все три петли разом затянулись вокруг их горла: банк опротестовал их векселя, Жадный Вол готов был в любое время присоединиться к другим кредиторам, чтоб извлечь свою выгоду от продажи с торгов, а судебная инстанция в Западном Городе решила спор не в пользу Оливера с Урбаном. В утешение им оставили месяц — в лучшем случае даже два или три — драгоценного времени. До тех пор надо было или уплатить — с Габджи требовалось двадцать три сотни, с Эйгледьефки двадцать шесть, — или проститься с Волчиндолом, и тогда к весне, в то самое время, когда их лозы, выросшие на американском подвое, начнут наливаться новой, быть может, очень радостной жизнью, в Волчиндол приплетутся две ломовых телеги с пьяненькими возчиками на козлах, и две семьи отправятся на этих телегах к новому поприщу — в имение барона Иозефи, что болячкой гноится среди пашен за Зеленой Мисой.

Но, к счастью, всякая беда тянет за собой другую, и чем большую — тем лучше. В Волчиндоле живет еще одно существо, более несчастное, чем наши должники. Это старый Томаш Сливницкий. Он никому ничего не должен, но за последние два неурожайные года сильно сгорбился, похудел, и лицо его покрылось морщинами. Зато, еще в молодости разучившись долго спать, он теперь думает за весь Волчиндол. Пригодилось ему и то, что он участвовал в оккупации Боснии и Герцеговины. Как старый фельдфебель, он великолепно знаком со всеми двадцатью четырьмя шулерскими приемами при игре в очко. Когда в банке накапливается денег от пятидесяти и выше — всегда к десятке, которую держишь на руках, приходит туз. Благодаря такой школе бывший фельдфебель прекрасно видит, какие карты на руках у упомянутой чертовой троицы. Всеми своими костями чувствует Сливницкий — плохо дело в Волчиндоле и часто вздыхает:

— Эх, холера вам в бок! Ох и свиньи!

А свиньи они отменные: в Сливнице целых четыре, в Зеленой Мисе среди нескольких баранов — одна, и в Волчиндоле — две, не считая подсвинка — Восайнора. Юная Анча, дочка Сливницкого, девчонка кровь с молоком, никак не может вытряхнуть из сердца этого подсвинка.

Главные акционеры Экономического банка в Сливнице, составляющие правление, вместе с директором давно уже отступили от принципов, на которых с десяток лет тому назад основывался банк. С помощью толстокожего адвоката, обладающего заскорузлой совестью, банк накладывает руку главным образом только на то, что уже попахивает мертвечиной. А сам еще хвастает, что поддерживает здоровый прогресс в округе! Впрочем, быть может, он прав: во всяком случае, банк радикально очищает экономическую атмосферу от разных организмов, находящихся в стадии разложения. Это почетная и полезная деятельность, ибо она, подобно нужнику над выгребной ямой, опирается на солидные параграфы мудрых законов, упорядочивающих все стороны жизни подданных монархии. Неприятнее всего то, что сам возмущенный Томаш Сливницкий хоть одним мизинцем, да принадлежит к компании «толстокожих» свиней: он владеет пятью акциями этого кредитно-похоронного учреждения!

В глазах Томаша Сливницкого зеленомисский Жадный Вол — свинья беконской породы. Он отличается способностью быстро нагуливать сало. Жирные выбритые подбородки свисают у него спереди, Как вымя, а затылки громоздятся один над другим, подобно ступенчатым холмам над Святым Копчеком. В остальном Жадный Вол — мужик что надо: помогает по мере сил. Беднота, которой испокон веков приходится довольствоваться тем, что похуже, вряд ли поставила бы без него батрацкие Гоштаки в Зеленой Мисе. Да и Местечко, где осели зеленомисские богачи, хранит о корчмаре добрую память, если не считать двух распродаж с молотка, происшедших по его вине. Во времена неурожая Волчиндол прямо на шею ему вешается, так нужен он людям, этот Жадный Вол. Вот и теперь — один бес знает, чем бы набивал Волчиндол голодные рты, не будь Жадного Вола. Так что зеленомисский корчмарь — нечто вроде общественного паромщика, который перевозит измученные человеческие души к более счастливым берегам; ну, конечно, при перевозке и ему кое-что перепадает… Он добрый человек и христианин, но стоит ему увидеть, что банк припирает кого-то к стенке, — и он быстренько обмакивает перо в чернила и заполняет свой векселек. Так уже повелось: едва какой-нибудь растяпа стараниями каких-нибудь негодяев садится в лужу, тут в приливе милосердия и наш Жадный Вол, наподдает ему под зад: пусть уж совсем валится в грязь, не мается больше.

Сообщающиеся сосуды под названием «Панчуха — Болебрух» нет надобности представлять: они с рождения на глазах у волчиндольцев. Но именно они-то и доставляют Томашу Сливницкому чуть ли не две трети всех неприятностей. Эти двое с помощью подсвинка-учителя перерыли почти весь Волчиндол. Куда ни глянешь — всюду ямы да бугры. Хуже всего то, что они повадились рыть ночью, как дикие свиньи: утром встанешь — а перед дверью яма!

Виноградарский кооператив после успешного начала в первый год своего существования (хотя и тогда уже кое-кто испугался и продал часть своего винограда и слив Болебруху) бездействует уже второй сезон. Лежит как мертвый великан с перерезанными сухожилиями. Деревянные кадки и бочки рассыхаются, металлический инвентарь ржавеет или обрастает зеленой медянкой. Деньги — эта кровь кредитного товарищества, разместившегося в общинной винодельне, — закисают в кооперативе, вспухают в Восайноровой школе. Если б не учитель, которому, по наущению Сильвестра и Панчухи, удалось так напугать зеленомисских мужиков (а Восайнор знал: чем богаче мужик, тем он трусливее), что они забрали из кассы кредитного товарищества свои тридцать тысяч крон, — если б не учитель, то, пожалуй, Томаш Сливницкий сумел бы отогнать беду от ворот Волчиндола. И уж, во всяком случае, не вышло бы так, что в самые трудные месяцы волчиндольский кооператив перестал продавать продовольствие, необходимое для голодных волчиндольских ртов. Теперь же, как ни старается Томаш Сливницкий, нигде ему не удается открыть новые источники столь нужных средств, потому что Экономический банк уже прекратил прием векселей, даже подписанных коллективно и солидарно. Таким образом, бедствие, постигшее Волчиндол, оказалось посильнее, чем все средства спасения, находящиеся в руках и кооператива и товарищества. И теперь, когда близится рождество, Сливницкому остается только с сердечной болью наблюдать, как его милые кооператоры один за другим бегают в Зеленую Мису с пустыми мешками, чтоб наполнить их мукой на складе Жадного Вола. Другой поток кооператоров под вечер, как стемнеет, направляется вверх по дороге меж сиреневых кустов, над которой, как известно, расположилось крепкое хозяйство Большого Сильвестра. Там выдаются записочки, которые можно — с небольшим начислением — обменять на продукты; тут уж никто не ломается и принимает обязательства отработать долг на виноградниках Сильвестра. Расчет простой: сколько раз по две кроны указано в записочке, столько рабочих дней предстоит отработать. Женский труд идет, конечно, за полцены.

Но всем этим, хоть оно и нелегко далось, Томаш уже перестрадал. Однако когда объявили продажу с торгов недвижимости Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки — это случилось как раз в первую неделю рождественского поста, — когда Штефан Негреши трясущимися руками приколол оба извещения к закрытой двери волчиндольской винодельни — торги назначались на 20 января 191. . . года в три часа пополудни — и когда в тот же день разнеслась весть, что постигнутые этой бедой еще и в суде проиграли дело, петлей накинутое на их некогда непокорные выи, — тогда старому искупителю волчиндольских грехов стало яснее солнца, что один он ничего уже не сделает, потому что не осталось такой силы в Волчиндоле, которая могла бы предотвратить катастрофу.

По всему по этому старый Томаш, не сказав ни слова никому, кроме тех, кого необходимо было известить, нарядился в праздничный костюм и, опираясь на черешневую палочку, бодро взобрался на вершину вскопанных Волчьих Кутов, откуда начинается уже прямой путь к большому миру. В этом мире он пробыл неделю; посетил Будапешт и Вену, только уже никто не помнит, в которой из столиц он побывал сначала, в которой — потом; но это не меняет дела, как бы безнадежно оно ни было запутано. Главное, что Сливницкий вернулся не один, а с уполномоченным будапештского кооперативного центра (по глазам уполномоченного сразу было видно, что он еле-еле справляется с языком волчиндольцев) и с капелланом — с тем самым, который выдумал читательский кружок и кредитное товарищество и якобы по милости которого Паршивая речка затопила бедняцкие Гоштаки, а пламя испепелило богатое Местечко.

Неутомимый Томаш Сливницкий, хоть и вернулся поздно ночью в пятницу, с субботнего утра сразу же взялся за дело. Созвал своих единомышленников, показал приезжим помещение кооператива и все оборудование, затем — бухгалтерские книги и счета, показал все, что они создали в Волчиндоле, не исключая Восайноровой школы, в общем — все, что тут было и что ввелось заново, лишь бы поскорее вытянуть убогий Волчиндол из вязкого болота, в котором он гниет уже веками. Волчиндольские дерзания произвели неожиданный эффект. Уполномоченный, порывшись вместе с капелланом в счетах и документах кредитного товарищества и вернувшись в помещение кооператива, похлопал по плечу старого пророка, а капеллан — волосатый человечишко с длинной тощей шеей, посреди которой будто застрял кусок непрожеванного яблока, — тот даже обнял старика на глазах у изумленных кооператоров. Разговор шел, правда, главным образом на чужом, жестком языке, чтобы будапештский уполномоченный мог побольше уразуметь, однако даже самые глупые волчиндольцы понимали, какое тут замешивают тесто. В тот же день пополудни приезжие в сопровождении вернейших помощников Сливницкого посетили самых разоренных, самых задолжавшихся волчиндольцев; и тут не понадобилось долгих слов: ходатайства о долгосрочной ипотечной ссуде, подлежащей погашению равными частями каждые полгода в течение двадцати пяти лет, были заполнены и подписаны без лишних вопросов и разъяснений. Ходатайства адресовались учреждению с головоломным названием: «P. T. Magyar Királyi Kisgazdaalap mint Szövetkezet, Budapest, Ferenc József ú. 25»[30]. Таких ходатайств — тринадцать от отдельных виноградарей, четырнадцатое от виноградарского кооператива. В общинной винодельне Урбан Габджа приложил к ним продолговатую печать с еще более головоломным, но внушающим надежду текстом: «Farkasvölgyi és zöldföldi hitelszövetkezet, mint az Országos Központi Hitelszövetkezet tagja 613 sz.»[31], …а под этим дивом поставили свои подписи Томаш Сливницкий и «Rajcsina Fülöp»[32]. Пока они подписывались, Габджа обратился к капеллану:

— Мы никогда не забудем, что вы нас этому научили!

— Спасибо, Габджа. Все это предназначалось для Зеленой Мисы, но я рад, что дело принялось и на вашей волчиндольской почве. Не ждал я, что в вашей дыре может развиться кооперативная идея… да еще, говоря честно, так великолепно развиться!

— Не удивляйтесь, дорогой капеллан, утопающий и за бритву хватается, — заметил Сливницкий и пригласил приезжих к себе на ужин и на ночлег.

На другое утро, во второе воскресенье рождественского поста, весь простой люд Волчиндола хлынул на раннюю мессу в Зеленую Мису. Из ризницы вышел зеленомисский капеллан и в сопровождении причетников последовал к главному алтарю. Но еще до того, как он возгласил «gloria»[33], из той же самой ризницы появился волосатый человечишко с длинной тощей шеей и огромным адамовым яблоком; он преклонил колени перед главным алтарем, но сразу встал и сделал знак причетникам следовать к боковому алтарю, над которым висел образ святого Урбана.

Алтарь этот велел воздвигнуть в свои молодые годы сам зеленомисский настоятель, поскольку Волчиндол неотступно требовал, чтобы в общем храме было хоть что-нибудь исключительно волчиндольское. И теперь, вслед за волосатым капелланом, в боковой придел двинулось все волчиндольское благочестивое стадо, изнуренное и тощее. Их пример увлек и благоденствующих дебелых и ленивых зеленомисских овечек. На скамьях не осталось ни одного волчиндольца, ни одной волчиндоланки… Это нарушило привычный порядок мессы. Торжественность была утрачена, и все стало похоже на массовое покаянье. Такую беспорядочную толкучку можно видеть в зеленомисском храме только перед крестным ходом. Однако сейчас не время думать о внешней стороне — волчиндольские дела зашли уже так далеко, что того и гляди польется кровь.

Все время богослужения в боковом приделе волчиндольцы простояли на коленях. Преклонил колени даже будапештский уполномоченный: он понял значение того, что разыгрывалось на его глазах. Для него это была еще одна печать на ходатайствах — печать, которую волчиндольцы оттиснули… коленями! Уполномоченный знал, что кооперативная идея, которой он служит, нередко — гораздо чаще, чем принято думать, — натыкается на такие препоны, преодолеть которые можно только вот таким исступленным коленопреклонением…

Месса в боковом приделе продолжалась немного дольше, чем у главного алтаря. И когда капеллан кончил и осенил молящихся крестом, когда заглянул он в глаза коленопреклоненного народа — увидел, как жадно смотрят на него все, как сверкают слезы в щелках их глаз. С правой стороны стояли женщины. Будто во сне увидел он их, особенно приметив двух молодых, заплаканных, — они еще судорожно потягивали носом. Это были две самые несчастные волчиндоланки: Филомена Эйгледьефкова и Кристина Габджова.

Увидев все это, капеллан вскинул голову кверху и постоял так на ступеньках бокового алтаря. Быть может, таким образом священник борется со слезами? Нет: он энергично повернулся и сошел со ступеней. У алтаря опустился на колени и долго молчал, как будто посвящая скорбные думы дорогому умершему. Но вот ясным, тонко откованным голосом начал капеллан молитву. Нет, это не молитва по мертвому: он ощущает в себе горячую, страстную потребность молиться за живой Волчиндол, за живых людей, за то, чтоб они не умерли.

— Господи, ты, который заботишься о былинках в поле и кормишь малых птиц в поднебесье! Вот стою на коленях перед тобой, истомленный несчастьем убогих и униженных, и молю тебя неотступно: взгляни со своей вышины на волчиндольских виноградарей. Не наказывай их морозом. Не побивай градом. Не допусти, чтоб погибли они в нужде и позоре среди этого богатого, дивно прекрасного мира! Ниспошли им обильный урожай винограда и иных плодов. И отведи от них руку врагов их, пораженных слепотою гордыни и ненависти, святой Урбан, покровитель виноградарей!..

Когда священник начал молиться, мертвая тишина воцарилась в костеле. Но уже в середине молитвы она начала рваться — из грудей бедствующих волчиндольцев выскакивали огненные язычки вздохов, они все учащались, пока не слились наконец в единый прерывистый, судорожный плач. Он заглушил жалобные, почти неразборчивые призывы к святому покровителю:

— За-сту-пись за на-а-ас!

После обеда в Волчиндол явились жандармы, но капеллан с будапештским уполномоченным еще утром сели в поезд на блатницкой станции. В Сливнице они разделились: к вечеру экспресс уносил уполномоченного в направлении на Эстергом, капеллан же перешел границу где-то за Западным Городом и теперь приближался к Вене. Поздненько побеспокоил жандармов Шимон Панчуха — ему бы часика на четыре раньше сбегать за ними…

Кроме посещения жандармов, произошло еще кое-что: волчиндольское кредитное товарищество приняло вклады от дюжины зеленомищан, заприходовав около пятнадцати тысяч наличными денежками. Восайноровские пугала подвели!.. Зато молитва капеллана, в равной мере адресованная и богу и зеленомищанам, тотчас возымела действие и, едва произнесенная, уже принесла неотложную помощь в самую критическую минуту! Томаш Сливницкий считал банкноты, распространявшие приятный запах денег. Он считал их со страстью, как игрок, сорвавший банк. Он знал, что через полчаса его поведут в Сливницу под охраной штыков, и все же сиял от радости, которая все время не сходила с его лица. Прежде всего он прогнал всех мужиков, сбежавшихся в волчиндольскую винодельню. Потом вручил деньги Паволу Апоштолу со строгим наказом:

— Бери Урбана Габджу и с утра отправляйтесь в Сливницу: накупите продовольствия, сколько потребуется Волчиндолу на самые трудные зимние недели. Не забудьте, что подходит рождество. Взвешивайте и меряйте так, чтобы накормить все голодные рты!

Сливницкий встал. Попрощался со всеми за руку и кинул взгляд на жандармов.

— Можно трогаться!

Он вышел из винодельни молодой походкой. И хотя по бокам его следовали два жандарма, выглядел он веселым и счастливым. Возле часовни святого Урбана окликнул женщин, что стояли там, комкая в руках уголки передников:

— Идите по домам, завтра прибудет продовольствие! А жене передайте, пусть ждет меня к ужину…

На мосту через Паршивую речку тучей столпились мужики: зеленомисские вкладчики всполошили всю Зеленую Мису. Среди них болтался и Оливер Эйгледьефка. Жандармы сняли с плеч винтовки, но старый Сливницкий не утратил хладнокровия. Он похлопал Оливера по плечу и, обернувшись к жандармам, сказал:

— Вот этого возьмите, остальные разойдутся.

Так и сделали. Вчетвером веселее стало идти. Жандармы отвинтили штыки.

После часовой беседы глава округа пожал руку «главе» Волчиндола, и старший по должности сказал младшему:

— Подлец этот Шимон Панчуха, какого я еще не видывал!

— Совершенно справедливо, вельможный пан.

— Удивляюсь я настоятелю.

— Я тоже, вельможный пан.

— Izé…[34] Быть может, мне удастся из средств округа выделить вашему кредитному товариществу для покрытия задолженности по школе… скажем, тысячу крон…

— Покорно благодарю, вельможный пан!

«Magyar Királyi Kisgazdaalap» в Будапеште, при всем своем желании помочь утопающим волчиндольцам, немного опоздал. И не потому, что учреждение это было нерасторопно — нет: опоздание нужно, без сомнения, отнести за счет того, что от Будапешта до Сливницы не близкий путь. По дороге три раза надо пересекать Дунай — в то время как сливницкое земельное управление, бог весть под влиянием чего, но скорее всего под воздействием старого рислинга из Болебрухова подвала, уже за три дня до назначенных торгов, по настоянию министра земледелия, прислало необходимые для сего случая выписки из волчиндольской кадастровой книги! Тогда даже в затуманенном винными парами мозгу сливницкого судьи мелькнула мысль, что волчиндольскую шкуру туже не натянешь, тем более что оно вовсе и не нужно: сегодня пятница, а торги назначались на понедельник. В понедельник Томаш Сливницкий получил, правда, телеграмму с извещением о том, что долгосрочная ссуда разрешена и что официальное письмо послано, но он сразу понял, что такая телеграмма — слишком слабая веревочка, чтобы привязать ею к Урбану Габдже и Оливеру Эйгледьефке их собственную, разбухшую от долгов недвижимость,-Едва успел старый Томаш потолковать с Бабинским и Апоштолом да передать несколько слов кое-кому в Зеленой Мисе, как из Сливницы прикатила коляска, из Зеленой Мисы — другая; а пока открывали общинную винодельню, под сливовыми деревцами пониже часовенки святого Урбана блеснули штыки жандармов…

Однако пока то да се, пока господа выбрались из колясок и удобно расселись за столом, к месту действия сбежалась целая толпа. Из господ явились: судья Аладар Сарваш, адвокат Экономического банка, адвокат обоих ответчиков, зеленомисский нотариус и секретарь суда. Кроме того, прибыл Жадный Вол — в качестве зеленомисского старосты, кредитора и возможного покупателя в одном лице. Бабинский, Апоштол и Сливницкий вошли в винодельню первыми, так как они же и отпирали ее, и у жандармов, стоявших перед дверью, не было никаких причин не впускать их. Столь же невозмутимо стояли жандармы, пока мимо них важно шествовал Большой Сильвестр, а за ним тенью прошмыгнул Шимон Панчуха. Но как быть с толпой, сгрудившейся перед винодельней? И жандармы объявили, что вход разрешается лишь тем, кто может предъявить в наличности двести пятьдесят крон для внесения залога, необходимого для участия в торгах.

— А пятака тебе мало, артиллерийская ты кляча? — бросил Филип Райчина в лицо встревоженному вахмистру и подошел к дверям; за ним двинулось все волчиндольско-зеленомисское стадо.

При словах Райчины вахмистр сурово нахмурился, но тут же смешался: в краснорожем нахале он узнал своего однокашника по эстергомской артиллерийской казарме. Этого секундного замешательства оказалось достаточным, чтобы Райчина с помощью нескольких мужиков затолкали вахмистра и его помощника внутрь помещения.

— Все за мной! — победно крикнул Райчина.

Закрытая половина двери затрещала под напором тел; господа в испуге поднялись, храбро поглядывая на окна, но те были забраны решеткой. Волчиндольцы и зеленомищане — особенно беднота из Гоштаков, у которой, по мнению Сливницкого, всегда билось в груди более горячее сердце, чем у ленивой местечковой скотинки, — ввалились, заполнили и заднюю комору, вплотную стеснились даже на ступенях широкой лестницы, ведущей в подземную тьму общинного подвала. В дверях тоже застыла кучка мужиков, да в каждое окно заглядывали по две-три ухмыляющихся физиономии!

А мороз стоял трескучий…

— Закройте дверь! — крикнул судья.

Он уже понял — от жандармов ждать нечего. Их оттеснили в угол и теперь держат под стражей Павол Апоштол с Филипом Райчиной. Однако видя, что народ ведет себя тихо, судья уже стал надеяться, что торги состоятся. Он испытующе оглядел лица собравшихся — на них почти одно только любопытство — и несколько успокоился. Впрочем, торги ведь предприятие публичное, и доступ должен быть открыт для всех…

На требование судьи закрыть дверь из толпы у входа летит вызывающий ответ:

— А нам не холодно!

Судья цепенеет. Мороз пробежал у него по спине. Не от холода — желудок его еще не успел переварить остатки болебруховского старого рислинга, — мурашки побежали по спине судьи от волнения.

— Говорю вам по-хорошему — закройте дверь! — повторяет он твердым начальническим тоном.

— Нам не холодно! — слышится тот же ответ.

Пот выступил на лбу судьи. Он вытер лоб платком и бессильно опустился на стул. Волчиндольцы и зеленомищане дружно загоготали — сначала несмело, потом во всю глотку.

— Csend legyen! — Тихо!

Гогот оборвался, словно отсеченный: это попытался исполнить свои обязанности жандармский вахмистр. Стесненный мужиками, он зашевелился, хотел поднять винтовку — да ремень был прижат к полу шестипудовой пятой Павола Апоштола. Второго жандарма подобным же образом обезвредил Райчина.

— Не воображай, Миклошко, тут тебе не эстергомские рекруты!

Как видно, Филип Райчина вовсе не принимал вахмистра всерьез. Это ободрило всех, кто набился в винодельню, — за исключением официальных лиц. Смелость Райчины стоит вознаградить хохотом — и он вспыхивает снова. Судья перекладывает бумаги на столе, встает, садится, истекает потом. Сливницкий доволен. Он тихо шепчется с адвокатом ответчиков. Болебрух с Панчухой, в свою очередь, трутся возле адвоката Экономического банка. Зеленомисский нотариус приглушенным голосом о чем-то разговаривает с Жадным Волом; не поймешь, что придает последнему такой благодушный вид — то ли его тучность, то ли спокойный характер.

Атмосфера накалена; никто не знает, что произойдет в следующую минуту. Один Сливницкий понимает: только сбившись в кучу, бывает волчиндольский и зеленомисский люд непоколебимым; и еще понимает Сливницкий, что господа из Зеленой Мисы и Сливницы только тогда слабы, когда они затиснуты в угол. До тех пор, пока расположение сил именно таково, победа — за народом. Но стоит жандармам вырвать свои винтовки и освободить вокруг себя немного места — и дело проиграно. Потому, обводя своими стариковскими глазами всех присутствующих, Сливницкий поближе придвинулся к жандармам и крикнул:

— Эй, кто там в дверях и за дверью, пожалуйте сюда, все поместимся!

Мужики ввалились внутрь. Кто помоложе, вскочил на прессы, кадки, бродильные чаны. Как в переполненном театре, люди чуть ли не на стенах лепятся, сидят на подоконниках, на отстойниках и корзинах. Стало темнее — закрылись двери. И Сливницкий отметил про себя, что теперь уже по-настоящему тесно — даже трудно пошевелиться.

Болебрух выше всех — и он зажег лампу.

— А то кошкам не видно! — доносится откуда-то из самого темного угла.

Сильвестр кусал губы, превозмогая гнев.

— Слава господу Иисусу Христу! — приветствовал он разгоревшийся в лампе огонек.

— Не поминай всуе имя божие! — крикнул ему кто-то из середины.

Судья пригрозил вывести дерзкого. В ответ раздался смех. Вообще все сегодня что-то очень веселы. Лузгают тыквенные семечки, — а это весьма умиротворяющее занятие. Зеленомищане принесли полные карманы семечек, угощают волчиндольцев. Те не умеют разгрызать зубами скорлупки и вытягивать ядрышки языком. Они просто жуют семечки, что помягче — глотают, остальное выплевывают. Те, кто сидит на прессах и бродильных чанах, норовят сплюнуть за ворот Панчухе и Жадному Волу. Народ это видит и покатывается со смеху.

Какой-то гоштачанин прокричал из глубины подвала:

— Подстегните волов! Пора трогаться!

— Пан судья, начинайте! — поспешил вставить банковский адвокат прежде, чем грянул хохот.

— Зачем начинать? — обратился к судье Сливницкий. — Вот у меня телеграмма от «Magyar Királyi Kisgazdaalap», в ней написано, что оба ответчика получают долгосрочную ссуду, через неделю фонд мелких крестьян покроет всю их задолженность! — И он протянул телеграмму адвокату Габджи и Эйгледьефки.

Тот встал. Водворилась тишина.

— Такую же телеграмму получил и я. Уважаемый судья, утром я ходатайствовал об отмене или отсрочке торгов. Мой коллега, представитель истца, — тут адвокат посмотрел в глаза другому юристу, — не принял моего предложения. Я и залог предлагал — он отверг… Я расследовал все обстоятельства этого печального дела. У меня есть свидетели, которые расскажут вам, кто получил в подарок вино и кто постарался сделать так, чтобы «Magyar Királyi Kisgazdaalap» не мог вовремя разрешить долгосрочную ссуду. Уважаемый судья, у меня на руках телеграмма от самого министра земледелия…

Адвокат стал рыться в бумагах, отыскивая сей важный документ. Но крестьянам и виноградарям, которые уже кое-как разобрались в деле и поняли, какая тут вершится несправедливость, не по нраву шуршание бумажек. Ропот прошел по толпе, люди подняли головы, вызывающе уставились на господ.

— Все это ложь, я требую начать торги!

Лучше бы представитель банка оставил эти слова при себе. Какой-то гоштачский верзила, хлебнувший ракии, неожиданно вытащил из отстойника массивный медный клин и с высоты пресса, где сидел, швырнул его в адвоката. Хорошо, что Сливницкий, подметивший движение гоштачанина, вскочил и поймал клин — уже в опасной близости от лысой головы юриста…

— Жандармы, исполняйте свои обязанности! — заверещал Панчуха.

Но диво дивное — в тот же миг щуплый, болезненный Мачинка нагнулся к Панчухе и ударил его по губам. Всегда бледный, чуть ли не прозрачный Мачинка теперь покраснел, как пион…

— Ах ты паршивая свинья! — выругался он, хватаясь за сердце.

Тут вахмистру удалось высвободить винтовку, он поднял ее кверху и выстрелил. Огонь в лампе вспыхнул и погас. Через окна, несмотря на тесные ряды сидящих на подоконнике, пробивался, правда слабый, дневной свет, — но все же стало темнее, чем было до того, как зажгли лампу. Народ понял: пришло его время. Поднялся шум, господа попрятались под стол. Апоштол двинул жандарма в живот, вырвал винтовку и снова наступил на ремень. Пора было вмешаться Сливницкому. Прежде всего он крикнул:

— Зажгите свет! И чтоб никто не двигался с места!

Большой Сильвестр встал, снова засветил лампу. Господа вылезли из-под своего укрытия. Народ, перебудораженный страхом и гневом, постепенно успокаивался. Уже кое-где зазвенел и смех. Смеялись над теми, кто вылезал из-под стела. Расступились: Кукия и Ребро выносили Мачинку, сердце которого оказалось слишком слабым для такой тесноты. Двери открылись, да так и остались открытыми, потому что в помещении стало душно и жарко — надышали.

— Уважаемый судья! — заговорил Сливницкий; он не спускал глаз с судьи, который сидел сморщившись, подперев лицо ладонями: такие лица бывают у пьяных, когда они приходят в себя; малодушие написано на этом лице. — Быть может, я не имею права вмешиваться в параграфы, именем которых вы явились сюда, чтобы согнать с земли наших самых усердных работников, — с той земли, которой они служат верой и правдой, не жалея сил. Да я и не хочу вмешиваться в ваши параграфы…

Слышалось только тяжелое дыхание, вырывающееся из самой глубины легких.

— Но вижу я, по вине кое-кого из Сливницы, из Зеленой Мисы, да и из Волчиндола параграфы эти перекрутили больше, чем нужно. Сейчас, здесь, я понял, что их и вовсе вывернули наизнанку. И тут я беру себе в помощь свою стариковскую совесть и предостерегаю всех, кто вывернул эти параграфы наизнанку. Все, что тут говорил защитник Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки, — хотя, как видно, слова его пропали даром, — это все правда. Наша правда, волчиндольская, — голодная и страшная… Я все знаю. Прошу уважаемого судью отсрочить торги. И стою на том, что торгов не будет вовсе, потому что на этой неделе господа кредиторы получат наличными деньгами все, что им задолжали наши люди.

— Требую начинать торги!

Речь Сливницкого не тронула адвоката банка. Панчуха с Болебрухом оживились. Старый греховодник с дубленой кожей полез в карман, где приготовлен его залог. Давно ему хочется прибрать к рукам Габджово добро. А Жадный Вол точит зубы на виноградник Оливера Эйгледьефки.

— Протестую! Требую отложить торги и назначить новый срок.

У адвоката ответчиков голос звучит устало. Сливницкий не удивляется тому, как осторожно он себя держит.

Народ молчит — молчит тяжко, как сама земля. Подайте ему сейчас знак — и он разнесет в щепы винодельню, сотрет в порошок господ законников…

— Так, — снова вступает Сливницкий. — Один представитель закона требует начать торги, другой протестует. Эти двое никогда не встретятся на одной дорожке — совесть у них не одинаково чиста. А мы все, кроме нескольких, знаем, чья совесть чище. Но я обращаюсь прямо к тому, кто тут представляет или должен представлять справедливость, обращаюсь к тому, кто явился к нам именем короля… Вот его-то я и прошу…

— Нечего просить, дед, торги состоятся, и точка! Кто хочет участвовать — вносите залог!

Судья морщится. Он уже хотел встать и покончить с этой неприятной историей, потому что успел протрезвиться. Но Сливницкий, взбешенный, повысил голос, чтоб перекрыть ропот, уже приближающийся к страшному взрыву, и гневно воскликнул:

— Хорошо, чудесно, замечательно! Но я заявляю, что не ручаюсь, сможете ли вы выйти отсюда живыми! Да если и выйдете — целыми не останетесь… Я все сказал!

Судья наклонился к адвокатам, тревожно и испуганно пошептался с ними. Встал. Проговорил что-то по-венгерски. Сливницкий тотчас перевел:

— Суд постановил, что продажа с торгов недвижимости Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки откладывается до пятнадцатого февраля 191. . . года, но состоится лишь в том случае, если до того дня должники не удовлетворят все претензии кредиторов.

Напряжение разрядилось. Люди повалили наружу, Апоштол снял ногу с ремня вахмистровой винтовки, Бабинский и Райчина отошли от второго жандарма. В толпе образовался проход — люди стояли шпалерами от дверей винодельни до часовни святого Урбана, где ждали коляски. Господа двинулись. Шли мимо молчаливых, но вызывающе смотревших мужиков, лузгавших тыквенные семечки.

Впереди шел судья, удрученный, с несчастным видом. За ним — адвокат Экономического банка, надменный и надутый. Адвокат противной стороны улыбался, пожимал кое-кому руки. Он остановился с Габджой и Эйгледьефкой, поговорил с ними о чем-то. Они проводили его до коляски, и он на прощанье похлопал их по плечу.

Следом брел зеленомисский нотариус — скользкий человек, не то волк, не то лиса; за ним пыхтел Жадный Вол, грузный, как винная бочка. Сзади его оплевывали шелухой… За Болебрухом и Панчухой вплотную шагали жандармы, как будто гнали их перед собой.

— Арестуйте их! — выкрикивали в толпе.

Но люди со штыками молчали. Молчали, хоть и были до горла налиты гневом. Только гнев жандармов испарится через неделю, а вот злоба волчиндольских тузов все будет бродить, вздуваться от унижения, будет расти до тех пор, пока не разорвет, не уничтожит жалких носителей этого страшного порока.

Господа уехали; затих стук колес по замерзшей дороге. Сливницкий со старостой и Апоштолом расхаживали между рядами односельчан, как три волхва. Они улыбались мужикам, мужики — им. Возле часовни святого Урбана образовался круг: постояли, поболтали о погоде. Теснота была такая, что старому пророку пришлось попятиться, и он поднялся на ступеньки, ведущие к часовне. Апоштол с Бабинским, дородные и могучие, стояли при нем, как причетники при священнике.

Сливницкий поманил кого-то рукой. Из толпы тотчас вышел молодой гоштачанин. Старик показал ему свою правую ладонь, покрытую засохшей кровью, подержал эту ладонь перед глазами буяна и легонько шлепнул его по губам. Потом той же самой рукой вынул из кармана медный клин и, отыскивая глазами Кукию, стал подбрасывать его раненой рукой. Кукия подошел, взял клин.

— Помните, ребята, не так надо бороться, — сказал Сливницкий.

Толпа стала расходиться.

«Magyar Királyi Kisgazdaalap» не только пообещал, но и действительно предоставил долгосрочную ссуду, и потому торги, отложенные на 15 февраля, не состоялись. Волчиндол постепенно оправился после пережитого страха и унижения и теперь уже только с нетерпением ждал, когда зима повернется к весне.

И в первый же весенний день, когда зеленомисский люд вместе с волчиндольским, изможденным, но уже поднявшимся на ноги, собрался в костеле, — пришла расплата. Храм трижды поколебался до основания, статуи святых подпрыгнули на своих подставках, и кресты откачнулись и снова шлепнулись об стену. Тогда же оборвалась средняя из боковых люстр и засыпало осколками стекла и пылью трех молящихся: Шимона Панчуху, Сильвестра Болебруха и Жадного Вола.

Кроме этих трех, никто не пострадал — ни овечки, ни настоятель у алтаря, ни пьяный органист за органом. В народе стали поговаривать — и совершенно справедливо, — что все их грехи, взятые вместе, как бы ни были они тяжки, все равно не могут так разгневать господа бога, как неправые дела тех троих, отмеченных ранами на голове.

Землетрясение, случившееся на плоской сливницкой равнине в первое весеннее воскресенье, было одним из тех, что хоть и пугают насмерть людей, — особенно если оно повторяется тремя довольно длительными толчками, — но материальный ущерб обычно приносят небольшой. Старые люди даже ясно помнили — и лучше всех бабушка Габджей, — что в их молодые годы землетрясения происходили чаще и с более неприятными последствиями. Кое-где заваливались стены, даже рушились целые дома — как, бывало, в Святом Копчеке, — засыпало и калечило людей. Габджова бабушка говорила, что до сих пор слышит и никак не может забыть, как страшно и жалобно ревела в такую пору скотина и выли собаки.

Такого, однако, еще не бывало, — и разговоры об этом были характерны для положения дел в обеих деревнях, — чтобы землетрясение застигло верующих в храме, да к тому же еще во время святой мессы. И надо же, чтоб большая люстра, увешанная сверкающими стеклышками, как виноградная кисть — ягодами, оторвалась и свалилась на грешную голову Шимона Панчухи, слегка зацепив при этом левое плечо гордого Болебруха и правое — алчного Жадного Вола! Крайние-то мерзавцы, хоть и испугались и побелели, как известка, — все-таки просто встряхнулись и пошли себе. А вот бесчувственного, окровавленного Панчуху пришлось вытаскивать из-под скамей. Его понесли в ризницу, но в это время в костеле разразилась настоящая паника. В боковых и задних дверях, у входа в ризницу столпились люди обоего пола и всех возрастов, жутко причитая и крича. Панчуху пришлось опустить на пол, прямо перед алтарем.

Органист, с каплей под носом, насквозь пропитавшийся красным португалом, слепой и одурманенный собственным искусством и страстью, заметил только одно: что в органе кончается воздух и клавиши перестают слушаться. По привычке он зарычал на своего помощника у мехов, кивнув в его сторону старой взлохмаченной башкой:

— Мишо, олух, раздувай мехи!

Настоятель обернулся от алтаря, посмотрел на Панчуху, на толкавшихся у выходов людей, на детей, в испуге метавшихся по костелу, — и в глазах его появилось выражение отеческой жалости. Воздев руки к небу, словно изгоняя сатану и прочих злых духов, бродящих по свету, он торжественно воскликнул полным, звучным голосом:

— Во имя отца и сына и святого духа! Успокойтесь, успокойтесь!

А «олух» Мишо налег на педаль сапогом из свиной кожи, и обвисшее чрево божьего инструмента начало вздуваться. Органист же прекрасным голосом средневекового певчего, под аккомпанемент органа, продолжал славить господа.

Люди, спасавшиеся от беды и в давке прокладывавшие себе путь между скамьями к дверям, застывают на месте. Дыхание у них перехватывает, и крики умолкают. Мало-помалу они поворачиваются к алтарю и видят: их дородный пастырь невозмутимо продолжает богослужение; и они смущенно возвращаются на свои места и даже начинают подтягивать органисту. Когда распелись уже все, почти забыв о своих страхах, мужчины вынесли Панчуху через ризницу на свежий воздух, где он и пришел в себя. А настоятель меж тем снова повернулся к молящимся и благодарным голосом, приличествующим верному служителю божию, возгласил: «Credo in unum Deum!»[35]

Органист, склоненный над клавиатурой, будто ястреб, подстерегающий жертву, пустил свои гибкие, хотя и изуродованные подагрой пальцы по клавишам и воспарил в горния:

Народ выходил из костела почти успокоенный. В глазах людей можно прочесть, что они только что геройски перенесли смертельную опасность. Совесть волчиндольцев, гоштачан и местечан убедилась воочию: не без причины всколыхнулась земля под ногами. Эти люди верят. И, переступив порог своего дома, тотчас укладывают свою веру за толстенные потолочные балки в задних или передних горницах — туда, где хранятся календари святого Войтеха; им нужно доказать самим себе, что землетрясение постигло их на сей раз уже не в отместку за капеллана (на что же тогда был бы пожар в Местечке и наводнение в Гоштаках!), а за вопиющие к небу паскудства в Волчиндоле! Эти люди верят: если волчиндольский карлик, именуемый Шимоном Панчухой, не перестанет противиться воле божией и местным старинным обычаям (вина Большого Сильвестра и Жадного Вола, как оказалось в костеле, не совсем ясна), то Иисус Христос вытащит из пекла огненную метлу и, по милости двух-трех негодяев, выметет все окрестности! Вот во что верит народ! И будет верить до тех пор, пока зеленомисская жирная земля не подсохнет так, что можно будет взрезать ее плугом. До тех пор, пока после зимней спячки не оживет лиловатая щебнистая почва Волчиндола, протканная сизыми прожилками глея. Придут тогда виноградари, возьмутся переворачивать ее широкими железными лопастями мотыг. Тогда уже эта опасная вера покроется защитным слоем пыли и пота. Пыль поднимется над растревоженной землей, а с напряженных человеческих тел польется пот. В седло вскочит госпожа, имя которой Страда, и пойдет скакать по плоской Сливницкой равнине с весны до поздней осени, с востока на запад, от дунайской стороны до отрогов Малых Карпат. И будет госпожа строгой и неумолимой, но никому из тружеников земли, никому из волчиндольских виноградарей и на ум не придет противиться ее повелениям…