В погребе Томаша Сливницкого, вырытом в суглинке Волчьих Кутов, перед огромным деревянным прессом перевернута вверх дном овальная кадка, а на ней — что только душе угодно: вареный окорок, колбаса, солонина, каравай хлеба, кувшин с вином и стаканчики. Вокруг кадки на пустых бочонках сидят семеро смелых.

Спокойнее всех ест и пьет староста Венделин Бабинский. Он знает: Томаш Сливницкий зря гостей созывать не станет. И догадывается Бабинский, что у волчиндольского пророка, помимо школы, есть еще что-то на уме. До сих пор, хотя за плечами его почти семьдесят лет, Томаш еще ни разу не сделал ошибочного шага. Самому Бабинскому пошел уже пятый десяток, а это — достаточно устоявшийся возраст, чтобы не удивляться, когда затевает дело еще более устоявшийся человек. Бабинский доверяет Сливницкому и потому ест так, что за ушами трещит. Оно и подобает человеку его объема и общественного положения. И Габдже, самому младшему из семерых, не о чем раздумывать. Он ест так же, как и работает, — энергично. Окулировочным ножом отделяет от окорока тонкие пластинки; ломоть хлеба аккуратно режет на кусочки, — однако не до конца, чтобы не распадались. Смотреть приятно, как он ест. Оливер попросил отрезать себе окорока и жадно глотает огромные куски. Пьет он тоже залпом! Только Мачинка еле-еле жует, вино едва пригубливает. Ни еда, ни питье не идут ему впрок. Говорит, что-то кислое накопилось у него в желудке, отчего желудок пищи не принимает. У Апоштола левая нога чуть короче правой, он слегка припадает на нее, но силища у него — держись! Он еще сравнительно молод, а уже весь облысел; говорят, сердце у него пошаливает. Райчина похож на Эйгледьефку сложением и манерами, только лицо у него красивое, румяное, здоровое. Он любит пошутить, поддразнить людей.

Лицо у Сливницкого сегодня какое-то просветленное, одухотворенное; и всем ясно: старик высказал еще не все, что было у него на уме. Но он мастер весело потчевать гостей, подливая в стаканчики. Спорить с ним нельзя. В голосе его звенит что-то праздничное, что жалко растрачивать в будний день.

В погребе Сливницкого — кирпичный свод, затянутый плесенью; от главного помещения отходят два боковых; формой своей погреб напоминает крест. Всюду чистота. Бочки с вином хранятся в правом боковом отсеке; центральное помещение, довольно высокое, служит винодельней. В ней расставлен весь инвентарь: в глубине — деревянный пресс, по правой стороне — кадки, бочонки, дробилка, опрыскиватели, ковши и всякая мелочь. В левом, меньшем отсеке вдоль стен тянутся полки. На них разложены фрукты: яблоки, груши. Верхняя полка почти совсем уже пуста. Самая нижняя заставлена горшками и крынками. В погребе сталкиваются два приятных запаха: винный и яблочный.

Старое, выдержанное вино у Сливницкого! Пройдешь по его винному хранилищу, — а оно гораздо длиннее фруктового, — и совсем растеряешься: уж не в монастырском ли ты подземелье? Потому что на каждом шагу — новый святой… В отсеке стоят пять огромных бочек, не считая бочек поменьше и совсем маленьких, уложенных на больших и средних. Четыре громадины лежат по две с каждой стороны, и на доньях их изображены угодники или угодницы. В глубине покоится пятая гигантская бочка, гектолитров этак на тридцать; она пуста. В нее Сливницкий собирает молодое вино. На днище ее вырезан святой Урбан с епископским жезлом в руке. На бочках по правую сторону изображены святой Лаврентий со стрелами в теле и святой Фома с книгой, по левую — Мария с младенцем и святая Вероника.

В эту-то часть подвала и перебрались со стаканами в руках наши семеро смелых, после того как хорошенько наелись около деревянного пресса. Сливницкий приставил лесенку к бочкам, вытащил затычки, набрал вина стеклянным ливером и, сидя на лесенке, разлил по стаканам гостей. Свечи, прилепленные к святому Урбану и деве Марии, освещали его мудрое и справедливое лицо. Томаш Сливницкий красив даже в старости.

Место действия и само действие привели к тому, что Оливер, не в силах сдержаться, вдруг запел своим приятным, высоким, почти женским голосом:

Но Томаш перебил его:

— Позволь-ка мне, Оливерко, сказать пару слов. А потом все вместе запоем.

— Слушаем! Слушаем! — отозвались все шестеро.

Томаш Сливницкий опустился на нижнюю ступеньку лесенки, прислоненной к святой Веронике, уселся удобно, как на стуле. С ливером в руке, он восседал подобно королю со скипетром.

— Друзья мои! Много гостей побывало у меня в этом погребе, но никогда еще не был я так рад, как сегодня, когда здесь собрались вы. Созвал я вас, ребятушки, потому что вы помогли мне великое дело сделать. Это наш первый шаг. Но еще много работы в нашем Волчиндоле.

— Прикажите только, все сделаем! — воскликнул Оливер.

— Хорошо, Оливерко! Спасибо тебе!.. Не знаю вот только, имею ли я право заниматься волчиндольскими делами больше, чем у нас в обычае. Но думается мне, я уже достаточно стар и могу без ущерба сказать и то, чего у нас еще никто не говорил…

Сливницкий замолчал, как бы собираясь с мыслями. И гости навострили уши.

— Ведь мы в этой грязной дыре не живем, а прозябаем. Люди наши борются за жизнь. И скажу, что борьба эта тяжелее, чем в других местах, в других деревнях, — потому что у нас больше забот, мучений, страхов и опасностей, чем где бы то ни было! У нас филлоксера, у нас пероноспора; у нас морозы и град, — эти, правда, бывают и в других местах, но там они губят только посевы, а у нас ударяют прямо в души и сердца! У нас злоба, всякие козни и подлости; они есть и в других местах, но там они когда-нибудь приходят к концу, а у нас тянутся бесконечно! Есть у нас Панчуха и Болебрух; они, правда, вышли из нашей среды, но они не наши, — в этих людях оскудела любовь к ближнему. Есть у нас люди, которым хорошо живется; скажем прямо, это — Бабинский, Апоштол, Мачинка и Райчина! И я… Есть обиженные — например, вы, двое молодых, Габджа с Эйгледьефкой. Но есть и вовсе обездоленные, и таких у нас половина жителей — например, Ребро. Вернулся из Америки гол как сокол, и никто не спросит, чем он живет с семьей!..

Гости стоят между бочками; одни глаз не сводят с хозяина, другие потупились. Все понимают, что не зря созвал их Томаш Сливницкий.

— Я, например, благодарен Панчухе за то, что он донес на нас с Урбаном и Оливером по делу о капеллане. В тюрьме я многое передумал. Не хочется мне поминать злом Зеленую Мису и ее власти, а надо. Тамошняя «святая троица» — вы знаете, о ком я, — вот уж приятная компания: настоятель людей не любит, нотариус так и пылает патриотизмом. Жадный Вол сосет кровь, как клоп. А мы уже знаем, что выходит, когда нелюбовь к людям соединяется с патриотизмом и кабацкими доходами. Когда-то Зеленая Миса вела себя куда достойнее и умнее, чем теперь. Она представляется мне капустным кочаном, на который напали три гусеницы: одна грызет и выплевывает, вторая грызет и пачкает, а третья жрет даже то, что выплюнула первая и нагадила вторая…

Жесткие слова говорит Сливницкий. Никто до него не решался произносить такие. Урбан поежился. Сливницкий заметил это:

— Знаю, что говорю сурово. Но думаю, что говорю это мужчинам, а не старым бабам!

Он налил мужикам вина.

— В тюрьме я додумался до таких вещей, какие никогда не пустил бы себе в голову на воле. И не о Панчухе с Болебрухом речь. Нам, в Волчиндоле, надо придумать что-нибудь против зеленомисской троицы и волчиндольской парочки. Да так, чтоб никто не упрекнул нас, будто мы нечестно поступаем, ломаем добрые порядки.

Мужики тем временем расселись на бочонках, тихо слушают: речь Сливницкого оказалась длиннее, чем они думали, — негоже слушать такую речь стоя.

— На последней сходке кредитного товарищества я собрал вас вокруг себя. Вас шестерых. В Волчиндоле не нашлось лучших. Но не возгордитесь! «Лучший» еще не значит «хороший», а значит только, что в этом человеке хорошего больше, чем плохого. Урбан Габджа в моих глазах лучший потому, что он самый разумный виноградарь и смелее всех берется за новое. Плохо, однако, то, что он избил Панчуху! Хорошее в Оливере Эйгледьефке то, что он горяч и умеет быстро делать то, что считает полезным; а про его худшее я ему только на ухо скажу.

Сливницкий спустился с лесенки, отвел Оливера в сторону и шепнул ему:

— Ты уже старый козел. Что Филомена иной раз и заслуживает трепки, это и мне известно, но не бери привычки колотить ее за то, что вместо Эвы она в твоей постели лежит!

Рябое лицо Оливера наливается кровью, мужик багровеет, сжимает кулаки и зубы, но молчит. Сливницкий с серьезным видом снова забирается на лесенку.

— Наш староста? Ну, о тебе — самое лучшее, почти одно только хорошее. Твоя справедливость в десять раз перевешивает твою твердость. Старайся держать в своих руках посох старосты, пока сил хватит.

— У Павола Апоштола один недостаток: больно неповоротлив он, — плотный чересчур да на ногу припадает, — зато основательный. Всегда ему кажется, что времени впереди еще много. Надо тебе, Павол, больше жену слушать, она у тебя поживее будет… Завидую я веселости Филипа Райчины. Только не так много сразу, Филипко, — лучше чаще, да меньшими стаканчиками! А тебе, Мачинка, больше пристало родиться девкой. Твой дом с садом и виноградником Волчиндол мог бы послать на выставку — получил бы золотую медаль. Жаль, незавидный аппетит у тебя… Думаю, первое тебе поручение будет — устроить сад при святом Урбане по твоему вкусу. Потому что… угадайте, что мы там сделаем?

Все подняли головы.

— Мы построим там кооперативный дом и оттуда станем подгонять Волчиндол, чтоб двигался поживее!

— Это что ж такое будет? — удивился Оливер.

— Кредитного товарищества нам мало. Теперь уже сам собой напрашивается кооператив виноградарей. Пусть продает муку, соль, керосин и сахар. Пусть достает купорос, сероуглерод, ножницы, опрыскиватели, яд против вредителей! И пусть гонит ракию и сливовицу. Пусть продает наши фрукты, зеленую фасоль, виноград и вино. Погреб выкопаем…

— Господи, дядюшка! — вне себя восклицает Урбан. — Но как строить, где взять деньги… и кто будет всем этим заниматься? Все это очень хорошо, но тогда придется нанять человека, который платы потребует и обмануть может!

Сливницкий усмехнулся.

— Деньги есть и будут в кредитном товариществе. И сложимся еще. А работать будем все, сколько нас тут есть. И заметьте: пять лет — бесплатно! Не нужно никакого служащего; ни один служащий не сможет работать так, как мы все, вместе взятые. Будем делать постепенно, не все сразу, частями!

— Утвердят ли власти наш кооператив? — усомнился староста.

— Он для них не опасен. Это ведь не читательский кружок! Здесь нет никакого бунта — просто кооператив. И три тысячи паев мы распределим среди наших.

— Вряд ли, — грустно сказал Габджа.

Сливницкий опять слез с лесенки, взял свечу и подошел к кадке в центральной части помещения, где лежали остатки еды.

— Приберите тут, ребята!

Он вышел из подвала и вскоре вернулся с бумагой, чернилами и ручкой. Сел на бочонок и, окруженный мужиками, доедающими окорок и колбасу с хлебом, стал писать при свете свечи, громко диктуя сам себе:

— «Мы, нижеподписавшиеся, основываем в Волчиндоле виноградарский кооператив. Каждый из нас вносит столько паев стоимостью в пятьдесят крон, сколько ютров земли ему принадлежит, но не менее одного пая».

Дописав, Сливницкий с молчаливым вопросом оглядел остальных.

— Идет! — воскликнул староста.

— Тогда подписывай! — И Сливницкий подал ручку Бабинскому.

Тот неуклюже присел на бочонок, обмакнул перо, внимательно оглядел его, еще раз по слогам прочитал строчки и написал под ними:

«Венделин Бабинский, виноградарь и староста Волчиндола, дом № 26. 6 ютров — 6 паев».

После него подписали остальные: Томаш Сливницкий, Флориан Мачинка, Филип Райчина, Павол Апоштол, Оливер Эйгледьефка и Урбан Габджа. Подсчитав, увидели, что Сливницкий внес ровно половину основных средств кооператива: взял намного больше паев, чем насчитывал ютров земли. Сливницкий доволен и даже подбивает Оливера:

— Ну-ка, давай веселую, Оливерко!

Но петь никому не хочется. Расходятся солидно и серьезно.

По дороге Урбан дернул Оливера за рукав.

— Сливницкий задумал школу построить, чтоб привлечь народ для дел посерьезнее.

— Скорее основал кредитное товарищество, чтобы школу построить!

— Одна школа нам не поможет: читать, писать, считать, правда, надо уметь, а тут придется переворачивать вверх дном обычаи, отношения, да и мозги людей…

Оливер безнадежно махнул рукой, но все же последовал за Урбаном в его погреб. Там оба, распаляясь вином, до утра облекали кооператив Сливницкого в рабочее платье.