Год, в который возле часовни святого Урбана, где с незапамятных времен рос лишь густой кустарник, поднялась волчиндольская школа, а рядом, совсем уже на склоне Бараньего Лба, дом виноградарского кооператива с просторным погребом, — год этот выдался довольно сносный. Урожай был, пожалуй, даже не столько обильным, сколько полновесным. С чистой совестью можно сказать ему «спасибо». Он дал созреть такому сладкому винограду, что вино из него получилось густое, как масло; и таким ароматным сливам, что, когда варили варенье, запах доносился до самой Сливницы. Совсем приличный год! Такой, какие, быть может, не особенно хвалят, но зато и не ругают.

Вот только учитель, что прибыл осенью в новую школу откуда-то из горных районов, оказался жидковат: человек молодой, безусый и хлипкий. Учить-то он учит хорошо, потому что дерет детей и за волосы и за уши. Пить он тоже научился — да так, что стал напоминать сосуд с дырявым днищем. Звать его Леопольд Восайнор. Единственное, стоящее в нем упоминания, — это смазливая физиономия, с кожей, отдающей краснотой и обрызганной веснушками.

Сначала молодого человека поселили у себя Сливницкие. Старый Томаш рассчитывал приспособить его к работе в кооперативе, потому что для Габджи хватало дела и в кредитном товариществе, где с каждым месяцем прибавлялось работы. Однако учитель не проявил никакого интереса к кооперативной деятельности, зато завел шашни с дочкой Сливницкого Анчей. За все, что выдается на ее пышном теле, хочется Восайнору подержаться руками. Старый Томаш, выпив для куражу, вынужден был как-то в воскресенье за обедом спросить жильца, не собирается ли он жениться на Анче, коли так льнет к ней глазами-руками. И тут произошло то, чего никто не ожидал: любезный Леопольд сначала покраснел от стыда, потом побледнел от злости, отложил ложку и, не простившись, удалился в дом Панчухи. Оттуда, накачавшись вином, он послал передать Сливницкому такое, что и повторять неудобно.

Все это еще больше запутало и без того сложные взаимоотношения в Волчиндоле. Панчуха и Болебрух обрели в лице Восайнора сообщника, о каком и мечтать не смели. Они с удовольствием кормят и поят его. А он, пройдоха, с первых слов понял, что они за птицы и чего от него хотят. Ему выгодно продаться им со всеми потрохами — ведь после этого он сможет как сыр в масле кататься. Он сможет, например, разъезжать в Болебруховой коляске, совать свой нос в дела общины и выступать в таких ролях, на какие не отважится ни Сильвестр, ни Шимон, при всей их злобе против волчиндольских новшеств и при всей их подлости.

Большой Сильвестр и не хочет быть подлым. О нет! Он всегда думал, что ни от кого не зависит и никому кланяться не должен. Наоборот — от него зависят односельчане победнее, а в Волчиндоле ровно половина таких, которых нужда заставляет прибегать к нему с просьбами.

Сначала, пока он отражал нападки Оливера и с помощью Панчухи притеснял Габджу, ему все было трын-трава. Он только хохотал, зная, что уж кому-кому гореть последнему, но только не ему. Но когда Сливницкому при энергичном содействии «голодранцев», как он называл Оливера и Урбана, удалось основать в Волчиндоле товарищество, кооператив и построить школу и тем самым замутить голову общине — Большой Сильвестр смекнул, что дело плохо. Первым человеком в Волчиндоле стал Сливницкий.

Какое-то время спесивый богатей тешил себя надеждой, что из кредитного товарищества и из кооператива ничего не выйдет, что нет такой силы, которая загнала бы в них волчиндольскую голытьбу, что школу не достроят, а Сливницкий, потеряв сотню-другую, бросит все как есть. И — пока еще было время — Сильвестр с Панчухой даже не пытались бороться против деревенских новшеств.

Как же Сильвестр теперь жалеет об этом!

Тридцать один волчиндольский двор слушается Сливницкого! Ему подчиняются не только люди, но и тягло. Даром подвезли лес, кирпичи, черепицу, известь и песок. Даром, работая по очереди, привели в порядок участок, выкопали погреб, принялись возводить оба здания. То, чего никто не ожидал — даже сам Сливницкий, — свершилось к середине августа: дом виноградарского кооператива и школа стояли готовые! Да еще удалось сэкономить треть отпущенных средств! Будто кто подхлестнул людей: объединив свои усилия, они показали, на что способны. И теперь волчиндольцы ухмылялись, довольные собой превыше всякой меры.

И не только это.

В течение июня должники Сильвестра, — а их было много, — выплатили ему все долги, причем именно в такую пору, когда обычно в Волчиндоле денег днем с огнем не сыщешь, когда из ящика в Сильвестровом столе убывают наличные, а взамен громоздятся долговые расписки! Однако такой оборот вовсе не радует Болебруха. Коль скоро долги покрыты — конец его влиянию на волчиндольскую бедноту, которая обычно отрабатывает свой долг в любое время, когда это потребуется хозяину. Кредитное товарищество — этот «карманный волчиндольский банк», как Сильвестр насмешливо называл его, когда Сливницкий привез из Зеленой Мисы несгораемый шкаф, — оказалось сильнее, чем он предполагал. И это заставило его протереть глаза.

Едва достроили дом кооператива, в который вступили все волчиндольцы с женами — за исключением Болебруха и Панчухи, — едва покрыли дом крышей, как уже привезли муку. Сливницкий приставил к весам Адама Ребра, вернувшегося из Америки — откуда его, ободранного как липка, выманил раньше срока плач четверых малых детей, — и за два вечера муку распределили. Эйгледьефка говорил, кому сколько причитается. Габджа записывал в книгу денежную стоимость, Ребро отвешивал.

Это уже всерьез рассердило Болебруха. Испокон веков волчиндольская голытьба брала муку у него. Все свое зерно, — а у Сильвестра его было много, — он молол на зеленомисской мельнице. Голодным волчиндольцам, не имевшим, помимо виноградников и садов, никакой земли, он продавал муку, дерть и отруби. Он шел им навстречу — и цены у него были умеренные, как в зеленомисских лавках, и в долг он давал, и даже платы не требовал деньгами — только отработкой или вином. Так получалось, что каждую божью осень почти половина волчиндольского урожая переправлялась в Сильвестровы подвалы — на покрытие денежных и натуральных авансов, которые он охотно и довольно щедро раздавал зимой и летом. Теперь, как видно, всего этого он лишался. Это и приводит его в ярость. Ярость же, как известно, — такая разновидность злобы, от которой не так уж далеко и до желания мстить. Тем более что, кроме Панчухи, у Сильвестра объявился новый союзник — учитель; Сильвестр постоянно держал его в состоянии полуопьянения, чтобы тот легче соглашался на роли, недостойные самого Болебруха. Потому что бороться против одиночек, против слабого Эйгледьефки и Габджи, было легко; но против всей деревни, против сравнительно зажиточного Сливницкого, против старосты, Апоштола, Райчины и Мачинки, против спаянных рядов волчиндольской бедноты — бороться против всех Болебрух был не в силах. Поэтому он чуть не закричал от радости, когда ему под ноги попался Восайнор.

Конечно, Сливницкий со своими людьми взялись за дело без оглядки, дерзко. А это означало взвалить себе на плечи много забот. Построить одним махом школу и кооператив не так-то легко! Рабочих-то рук нашлось довольно, но загвоздка была в другом. На школу еще выдали небольшое пособие из округа, да и из жупы[26] тоже, но в кооперативный дом пришлось всадить тысячи кровных денежек. Один Мишо Вандак смастерил бочек на триста гектолитров, все бадейки, четверти, ковши и кадки, и даже оборудование для прилавка, ящики и полки для фруктов и бутылок, кадки для браги из слив. Всю весну и все лето работал Вандак только для кооператива. Перегонный аппарат, винный фильтр, машинка для закупорки бутылок, насос со шлангами, без чего не мог обойтись кооператив, тоже сожрали кучу сотенных бумажек. Ко всему тому кооперативная деятельность, как ее ни упрощай, все равно делилась на три части: удовлетворение важнейших бытовых и производственных нужд членов кооператива, продажа вина и фруктов и — изготовление сливовицы и ракии.

Но веревку, которую уже начали вить, трудно порвать. Сливницкий чувствовал, что взялись они за дело несколько необдуманно. Он понимал, правда, что смелость — корень удачи, но успех кооператива зависел и от других обстоятельств, не подвластных человеческой воле. Что, если Габджа не справится с бухгалтерией без помощи учителя, которого не сумели уговорить? Что, если вкладчики заберут свои деньги и тем самым подорвут источник кредита? Или если волчиндольский люд не сдержит обещания, откажется поставлять вино, фрукты, брагу для сливовицы? Не раз от подобных мыслей мороз пробегал по спине старого Томаша. Кооперативный центр в Пеште[27] помог добиться необходимых лицензий и вместе с пожеланием удачи прислал несколько венгерских инструкций о том, как вести приходо-расходные книги — и ничего больше. Волчиндольцам самим приходилось заботиться о сбыте вина, фруктов и ракии со сливовицей.

Накануне сбора винограда Сливницкий созвал в новом кооперативном подвале всех своих помощников. Советоваться-то они советовались уже давно, всю весну и все лето, — теперь было, пожалуй, нужно распределить обязанности да еще раз повторить, какие трудности придется преодолеть во что бы то ни стало.

В подвал, где его встречает уже десять пар глаз, Сливницкий спускался, охваченный страхом. Он не вполне уверен в себе. У него такое чувство, какое бывает у людей, отправляющихся в дальний путь, в неведомые края, и не знающих, когда они вернутся — и вернутся ли вообще. На секунду ему показалось, что свод подвала рушится, погребая не только его самого, но и тех десятерых… Последние, однако, встречают своего пророка дружными хлопками. Это ободряет Сливницкого. Дубовые подставки и новые бочки пахнут свежей древесиной. Кисловатый запах возбуждающе действует на старика. Сюда, глубоко под землю, в полумрак, созвал он своих соратников для последнего «доверительного разговора». Пожимая всем руки, он велит снять меньшие бочки, поставленные на большие вдоль стен, и сесть кому где угодно. И навострить уши. И напрячь свой ум. Последние пожелания излишни: присутствующие и без того насторожились и ум свой напрягли до крайности.

— Милые мои! — тихим голосом начинает, стоя, Сливницкий. — Прежде всего, признаюсь, обрадовался я, когда нашел здесь всех вас. Это я считаю добрым предзнаменованием: потому что один человек у нас не сделает ничего, а все вместе мы свернем горы. Помните это!

Тут он нарочно делает паузу и по очереди смотрит каждому в лицо. Впереди других — могучий Бабинский с тучным Апоштолом. Сидят как истуканы. «Этих никто с пути не своротит», — подумал старый Томаш. По обеим сторонам старосты и Апоштола поместились на бочках тонкий Мачинка и приземистый Пажитный с заячьей губой; левее — добродушный, тощий Цибик. «В лице этих трех я имею все, что есть в Волчиндоле дельного и трудолюбивого», — мысленно подводит итог Сливницкий. Райчина стоит, прислонившись к бочке. К нему тесно прижался Ребро, как бы закрывая от опасности собственным телом. Напротив них, почти в таких же позах, застыли рыжий Эйгледьефка и Габджа — словно худшее с лучшим. «А это — мои воины!» — улыбнулся Сливницкий. Десять улыбок ответили ему — веселые и серьезные, хмурые и светлые.

— Открываю наше собрание, — благоговейно произнес старый Томаш, и улыбка сошла с его лица, освещенного пламенем свечи.

На лица мужиков ложится суровая серьезность. Сливницкий тяжело выговаривает слова. Как будто что-то сдерживает его.

— Мы объединили тридцать один двор в Волчиндоле. Для полного счета нам не хватает двух дворов. Примем это к сведению. Но оно и хорошо, что мы не все тут. Пятьдесят пять членов кооператива разобрали двести двадцать шесть паев по числу ютров земли, и то с разрешением выплатить паи наполовину натурой — вином и фруктами. В деньгах это получается одиннадцать тысяч триста крон. Четыре члена взяли сто пятьдесят паев… Но не стоит говорить об этом. Лучше просто принять к сведению.

— Ох, уж эти мне Болебрух с Панчухой! — проворчал Оливер, но Сливницкий сделал вид, будто не слышит.

— Кооперативный дом со всем, что в нем есть, со жрал более двадцати тысяч крон. Другими словами, мы почти висим между небом и землей, А этого, ребята, просто принять к сведению уже мало…

— Повысить пай! — предложил Райчина.

— Нет! И еще раз нет! — возразил Сливницкий. — Я и без того уже дивлюсь, как это волчиндольская беднота сумела внести то, на что подписалась! Давайте помнить, что с народом надо обращаться так, как умный родитель с детьми: не наказывать два раза за одну провинность! Нужно только одно — и это «одно» в нашем кооперативе есть — доверие! И не дай бог, если мы это доверие обманем, пусть даже из добрых побуждений, или если мы… да лучше нам провалиться! — если злоупотребим…

Все молчат.

— Как мы завоевали доверие? Мы старались действовать по-хорошему, прямо и честно. Народ это понимает. Он умеет различать добро и зло, правду и кривду, честность и ложь. Мы действовали честно и потому привлекли людей к кредитному товариществу, уговорили их выпустить облигации, помогли погасить долги Большому Сильвестру… Это людям по душе! Сделали мы доброе дело: продали людям муку, да дешевле, чем продавал Болебрух! А это уж подавно людям по нраву. Вообще вот что давайте запомним: надо делать то, что нравится народу, потому что дурным он гнушается, несправедливым, нечестным — брезгует. Делать добро — все равно что шагать прямо, действовать по совести. Однако для нас, одиннадцати человек, есть и другие законы…

Тишина. Староста, восхищенный речью Сливницкого, которую он так и впитывает, воскликнул:

— Слушай, ребята!

— Для нас, одиннадцати человек, действует солдатское правило: поддерживать друг дружку, одолевать все преграды, быть верными до конца!

Мужики загомонили:

— Постоим друг за друга!

— Одолеем!

— Верность не нарушим!

Лицо Сливницкого стало веселее.

— А коли так — предлагаю заглянуть в окрестные корчмы, поговорить о поставке вина да завербовать владельцев, — хотя бы тех, кто знает нас как людей честных, — пусть они внесут нам аванс в виде паев.

— Правильно! — радостно воскликнул Эйгледьефка. — И с этим лучше всех справятся Сливницкий и Апоштол! — слова его звучат почти повелительно.

— Сделаем, Оливерко мой! Да и должны мы это сделать, коли хотим заняться коммерцией. Только боюсь я. Не смейтесь надо мной: Большого Сильвестра боюсь. И его двух — двух уже! — подпевал, Панчуху и Восайнора.

Оливер рассмеялся. Габджа стиснул зубы.

— Одного-то Сильвестра, конечно, бояться нет нужды. А вот Сильвестр в союзе с другими — этого, поверьте, нам нужно опасаться! Не знаю, чего бы я сейчас не дал за то, чтоб можно было не бояться их!

— Они того не стоят, чтоб их бояться! — строптиво бросил Оливер.

— Ах ты мой храбрый Оливер, уж я-то знаю! Соедини злобу богатея с ненавистью — получится месть. А всякая месть — дело подлое! Не бойтесь ненависти и злобы, но дрожите перед подлостью! Болебрух зол и ненавидит нас; но сам по себе он еще не подлец. Подлецом он делается, только когда стакнется с Панчухой и Восайнором. А за этой объединенной подлостью, если не ошибаюсь, стоит сотня ютров земли.

Оливер перестал усмехаться. Габджа потупился. Староста почесал в затылке. Райчина откашлялся. Апоштол одобрительно кивнул.

— Не воображайте, будто Восайнор — этакий невинный ребеночек, — продолжал Сливницкий. — Он нам еще наделает хлопот.

Мужики ждали, что в защиту такого своего мнения Сливницкий приведет какие-нибудь веские доказательства, но старик перебрался на другую тропку.

— Надо быть всегда настороже. Наши одиннадцать пар глаз, одиннадцать пар ушей, наши головы — все должно быть настороже. Нам нельзя спускать глаз с кредитного товарищества, потому что только на его средства мы можем пустить в ход виноградарский кооператив. Не забывайте — нам вверили свои деньги доверчивые люди, а нигде ведь не сказано, что доверчивый человек устоит перед искушениями нечистого…

Сливницкий добрался до цели.

— Я знаю, о чем вы думаете, — молвил Габджа и принялся объяснять Оливеру, чего опасается Сливницкий.

— Но это еще не все! — продолжал старик. — Члены кооператива нам не присягали на верность. Деньги у них есть, и вкладывать они могут, но что, если им придутся не по вкусу новые порядки, которые мы заводим? В один прекрасный день услышат они какие-нибудь сплетни и скажут себе: «Стоп! Тут что-то не так», — и доверие их, еще не окрепшее, мигом вырвет с корнями ветром, что испокон веков дует с Оленьих Склонов. Вот, скажем, ни с того ни с сего вдруг начнут шептаться: мол, как же да чем же отвечают члены кооператива? зачем да к чему все эти новшества? — о них в Волчиндоле никогда и слыхом не слыхали… Пойдут шушукаться о том, сколько мы себе берем из общей кассы за труды, и о том, что все кооперативы, мол, от нечистого, да и что, если лопнет дело? Поняли, ребятушки, о чем я?

— Поняли!

— И знаете, чего хочу от вас?

— Знаем!

— Ну что ж, тогда нам остается только распределить между собой труды и обязанности, чтоб каждый знал, где его место.

Тут Сливницкий окинул взглядом Габджу и Оливера.

— Вы двое займетесь тем, что будете все записывать, регистрировать и учитывать!

Старик перевел глаза на старосту.

— Я! — воскликнул тот.

— Тебе поручается касса. Выплачивай и принимай деньги.

— Ладно.

— Мачинка с Пажитным! Следите, чтоб виноград сортировали: белый отдельно от черного, здоровый от гнилого, сладкий от кислого. Да чтоб фрукты обирали, а не трясли деревья! И брать только яблоки и груши — только зимние сорта, только здоровые, одинаковой величины; да чтоб их не побили! И чтоб в винодельнях, в подвалах чистота была! Закваску чтоб брали только от нас! Этого требует Габджа… пусть будет, как он хочет.

— Многовато для двоих, ну да ладно…

— А мы вам еще «Незная» придадим!

— Правильно! — воскликнул Райчина.

— Ребро и Цибик пусть выдают и продают товар — так будет лучше всего. Пусть привозят его и взвешивают. Но смотрите: отпускать только за наличные! Выдавать товар только вечером. И держать только самое нужное: муку, дерть, отруби, сахар, соль, — и еще все то, без чего, как дело покажет, нельзя обойтись. Хорошо, что у Цибика лошадь есть. И привезет, и развезет, и отвезет.

— Славно!

Сливницкий нашел глазами Апоштола.

— А ты, мой милый Павол, ты будешь вместе со мной хозяйничать. Будешь решать, что купить да где купить. И думать о том, как и кому продать. Короче: старайся добыть полегче, подешевле да повыгоднее превратить это в деньги. Будешь приманивать покупателей, ходить за ними, спорить и договариваться с ними.

— А я? — подал голос Райчина.

— Не бойся! Не забыл я тебя, Филипко! Ты прежде всего смотри, чтоб в кадки закладывали только зрелую, здоровую сливу, и только «быстрицкую» и «дуранзию». Будем готовить первосортную сливовицу, а не помои. Какова брага — такова и сливовица. Да еще следи за прессами, чтоб не перегревались. В общем, все водочное дело будет в твоих руках.

Райчина сам не свой.

— Спасибо! Принимаю!

Все улыбаются, и Сливницкий вместе с ними. Но старый пророк еще не кончил. Лицо его наморщилось.

— Напоследок я оставил самое щекотливое дело. И высказаться-то страшно.

— Слушаем! — крикнул Райчина.

— За наши труды — никому ни гроша!

Тишина.

— Только Ребру заплатим немного и Цибику. Им нужно. Из нас они самые бедные. Но тоже только в конце года. А пока отпустим им в долг кое-что на пропитание.

— Правильно! — выкрикнул Мачинка. Остальные в знак согласия кивнули.

— Спасибо! — поклонились Сливницкому Ребро и Цибик.

В то же воскресенье, в тот же праздничный час, в погребе Болебруха на Оленьих Склонах, в этом подземном царстве винных бочек, где множество боковых ответвлений и переходов, попивали винцо трое: Большой Сильвестр, Шимон Панчуха и Леопольд Восайнор. Они сидели за дубовым столом в одном из боковых помещений, под заплесневелым кирпичным сводом. Сильвестр с умыслом посадил гостей напротив себя — хочет видеть их лица. Он не пьян. Он на редкость трезв. И Панчуха держится. Одного Восайнора разобрало — дубасит кулаком по столу так, что подскакивают стаканы, и горланит:

Болебрух и Панчуха хлопают в ладоши.

Они явно рады Восайнору, Рады, несмотря на то что самого Восайнора они, строго говоря, ни во что не ставят. В другое время — не теперь, когда им приходится нести в себе свой гнев, — они и сапог своих об учителя не обтерли бы. И если б черти его унесли — не стали бы выручать! Но сейчас он им нужен! Нужен, как палка: не для опоры — они-то на ногах стоят ой-ой как прочно! — а для того, чтоб отбиваться, наносить удары, колошматить вокруг себя всех и все, чтоб выколотить дурь из распетушившихся односельчан!

Большой Сильвестр плетет паутину, чтоб улавливать ею волчиндольскую мошкару.

— Пан учитель, — Сильвестр воспользовался моментом, когда Восайнор перестал драть глотку, — их милость должны помочь нам!

Учитель сейчас в таком расположении духа, когда люди готовы отречься от своего первородства. Учитель штаны бы снял, пожелай этого Болебрух.

— С удовольствием, сколько угодно! Это для меня большая честь!

Сильвестр прекрасно знает: честного тут не жди. Зато денежки готовь.

— Их милость приехали, чтоб учить наших детей читать и писать…

— Вот-вот, — поддакивает Панчуха.

— Но для их милости найдется и другая работа…

При слове «работа» Восайнор насторожился. Не очень-то он стремится работать.

— Скажем, их милость могли бы немного последить за порядком…

— Чтоб всякие голодранцы не ломали наши старые добрые обычаи! — торопится Панчуха, обозленный тем, что волчиндольская голытьба не пригласила его вступить в свой кооператив.

— Вот именно! Все дело в обычаях! — Сильвестр благодарен Панчухе за то, что тот помог сразу перейти к сути дела.

Чёрта ли учителю в порядках и обычаях! Только настроение ему испортили. Он слушает одним ухом, барабаня пальцами по столу. В мыслях у него сейчас Анча Сливницкая и ее прелести. Чего эти двое от него хотят? Он зевнул.

— Сливницкого пора проучить! — услышал он резкий голос Болебруха.

Восайнор оживился. Болебрух сыграл на верной струне.

— Ого! Пусть только попадется под руку, дрянь плешивая. Я ему покажу! — загораются глаза учителя.

Его злоба искрения. Правильно поступил Сильвестр, начав со Сливницкого.

— Кабы только дрянь, а то ведь еще и бунтовщик! — добавляет Панчуха.

— Всю деревню взбаламутил! Подбил бедняков подписывать чистые листы, развел какие-то кооперативы, товарищества, всем головы задурил — наверняка в депутаты метит! А что, и ему ведь хочется повыше взлететь, вот он и вытягивает последнее у волчиндольских виноградарей… Знаем мы эту птицу!

В глубине своей еще достаточно трезвой души Сильвестр даже испугался — как это он сумел наговорить столько гадостей? Он невольно оглянулся — не подслушивает ли кто.

— И знаете, кто ему помогает? — вопросил Панчуха.

— ?

— Да эти голодранцы, Габджа с Эйгледьефкой!

Но «эти голодранцы» ничуть не трогают Восайнора. Он злится на одного Сливницкого. Сливницкий обидел его. А тут Сливницкого обвиняют в таких грехах, как будто на заказ, — только ухватись за них, покажи, что за человек Восайнор! Не будь этого старого дурака — ведь мог бы заполучить Анчу! Не как жену — еще чего не хватало, — а просто так…

— Я напишу на него жалобу! — выскакивает Восайнор. — Начнется следствие. Быть может, его и арестуют.

Восайнор уже видит Сливницкого в тюрьме. Но Болебрух смотрит на вещи иначе. Он не столь резок и прямолинеен, он глаже и мягче, хотя совести у него тоже не густо — даже по его собственной мерке.

— Жалоба, следствие, арест? Н-ну… Можно и так, но есть способ получше…

Сильвестр знает — Сливницкий не сделает ничего такого, что могло бы привести его за решетку. Даже если учитель настрочит донос — начальство, возможно, и покажет свои когти, но деятельность в кооперативе скорее поможет Сливницкому, чем повредит. С тех пор как было покончено с капелланом, Сливницкий приобрел значительный вес в глазах окружного начальства. Нет, донос ни к чему! Эдак, пожалуй, народишко еще теснее прильнет к Сливницкому. Еще больше поверит ему. Нет, нет!

— Какой же это способ? — спрашивает меж тем Восайнор.

— А взорвать все его товарищество! — брякнул Сильвестр. — Однако давайте выпьем…

Наливая, он соображает, как приняться за дело. Он хорошо знает, с чего бы надо начать, — обсудил уже все с Панчухой. Кое-что даже привел в исполнение, — к сожалению, очень немногое, потому что трудно разубеждать людей, которые отлично знают, в которой пятке у них заноза. Разве поверят люди, будто кооператив нехорош, когда этот кооператив помогает им? Или будто Сливницкий нагреть руки хочет, когда он в жизни этого не делал? Зато Восайнор явился со дна того пекла, которого не знает никто, и может болтать что угодно. Он из господ, образованный человек, он чужой здесь, и у него, скажем, нет никакой заинтересованности в волчиндольских делах. Он может сказать: «Делайте как хотите, но… не пожалеть бы вам после…»

— Хорошо было без всех этих кооперативов да товариществ, — пискнул Панчуха.

— Да господи же, надо показать людям, куда они лезут, в какое ярмо, чем рискуют! И самое главное — как могут поручать Сливницкому вести все хозяйство?! — выкладывает Сильвестр главные козыри.

— Там, откуда я родом, — с готовностью подхватывает учитель, уже сообразив, откуда ветер дует, — там обанкротились три товарищества, вся деревня… Да что деревня — весь город по миру пошел! Все хозяйство фискалы пустили с торгов. Даже в тюрьму кое-кто попал. Жульническая затея эти товарищества, господа!

Сильвестр от радости готов расцеловать Восайнора. В эту минуту учитель прикипает ему к сердцу; Сильвестр прямо чувствует, как он прикипает! Оказывается, учителишка-то куда больший ловкач, чем он предполагал.

Панчуха тоже старается, подзуживает Восайнора:

— Ай-яй-яй, знали бы наши люди, слышали бы они все это от вас самих, пан учитель, — бьюсь об заклад, через неделю рассыпалось бы все это товарищество! Их милость должны рассказывать это всем, кому только удастся. Ай-яй-яй!..

Тут Панчуха наклонился к учителю и пропищал ему на ухо, однако достаточно громко, чтобы и Сильвестр слышал и знал, что все расходы ложатся на него:

— Уж пан Болебрух не заставит их милость трудиться задаром.

— Да ну! Что вы! — жмется Восайнор.

Однако ж он очень обрадовался, когда Сильвестр подтвердил слова Панчухи.

— С паном учителем мы лучше всего расквитаемся таким образом… — И Сильвестр налил вина в стаканы. — Да не помешало бы вам почаще заходить в Зеленую Мису, — уже смело дает инструкции Болебрух, — и там, допустим, в корчме у Жадного Вола, рассказывать тому, другому, как обстоят все эти дела. И хорошо шепнуть в одном, в другом месте, что вам будто жаль тех, кто, к примеру, вложил деньжата в волчиндольское кредитное товарищество…

Учитель кивнул. Он все понял. Он пройдоха. Ему все равно. Главное — что в проигрыше будет Сливницкий, выиграет же Болебрух и он сам, — и это так же верно, как то, что его зовут Восайнор. Потому он может позволить себе пить и петь.

Сильвестр слегка покраснел: ему стыдно, что пришлось так унизиться, и он пьет, чтоб поднять настроение. Одно его утешает: он не одинок, у него есть единомышленники. Правда, он знает, что встал на подлый путь, и единомышленники его — подлецы. Даже песенка, любимая песня Восайнора — и та подлая. Но ничего, главное — теперь он им покажет… голодранцам паршивым!