У мальчика — Кристинины карие глаза и овальное лицо. От Урбана он взял только каштановые волосы, да и те росли у него не густо. Это был странный мальчик: то ли застенчивый, то ли робкий. Требовалось очень много времени, чтоб он к чему-нибудь привык или отвык от чего-то. Когда Урбан привел Марека в зеленомисскую школу и закрыл за собой дверь, никак он не думал, что сынок его доведет учителя до такого состояния, когда человек готов выпрыгнуть из собственной шкуры. Мальчишка не переставал хныкать и не спускал глаз с двери. Он даже почти не видел, что его окружает. А уж рот раскрыть — куда там! Учитель, понимавший свои обязанности слишком уж «по-учительски», твердо убедился, что в класс к нему попал дурачок, какой-то наследственный идиотик. И учитель, соответственно своему убеждению, посадил дурачка на лавку, на которой пересидели все зеленомисские олухи. И перестал обращать внимание на мальчика. К чему? Едва шагнув на улицу через школьный порог, мальчишка несся через всю Зеленую Мису прямиком к Паршивой речке, за которой, как известно, уткнувшись в глину, притаился Волчиндол. Никак не удавалось заставить Марека идти в парах со всеми детьми и приветствовать встречных зеленомищан певучим, приспособленным к детскому разумению христианским приветствием:

— «Тысичертикйезушкристуш!»[18]

Марек, школьник без году неделя, вполне был убежден, что в Зеленой Мисе не много сыщется хороших людей. И он был совершенно прав, подобных исключений село насчитывало очень мало. Вот только прабабушка! Она ежедневно подстерегала его, и примерно на восьмой день ей удалось изловить Марека и затащить к себе в кухню. Там правнук бросился на пол, бил ногами, кричал, словно его резали. Это было тяжелое зрелище для присутствующих. Старушке пришлось удалить из кухни Габджу-деда и Габджову-бабку, чтобы выжать из мальчика хоть слово. Она посадила его за стол, поставила перед ним тарелку лапши с маком и принялась расспрашивать. Оказалось, что Марек довольно приятный собеседник. Старушка уже целый час беседовала с правнуком, и они вместе прочитали половину букваря, когда подтаяло жесткое сердце деда и он решил посмотреть, что у него за внук. Злость и ненависть Марека понравились старому крестьянину. Никто из его детей не выказывал в таком возрасте подобной злости, не говоря уже о лягании и кусании! Габджовская жизнеспособность ключом била в Мареке. Это и выманило деда из его горницы, это и дало понять Габдже, что у него такой внук, которого не только надо великодушно простить за преждевременное появление на свет, но даже больше — которого надо воспитать. Быть может, оставить его у себя, чтоб не так далеко было ходить в школу… И вообще — сделать из него хорошего хозяина…

Тихо, как вор, с виноватым видом прокрался старый Габджа в кухню, оставив дверь приоткрытой, и дружеским тоном обратился к мальчику:

— А ты чей, сынок?

Марек сорвался с места и — под стол! Посидел там, потом на четвереньках бросился прямо к двери. Габджа перехватил его, поднял на руки, заглянул в лицо. На него сверкнули Кристинины карие глаза, доверху наполненные Урбановым упрямством. Дед вздрогнул.

— Не бойся, я тебя не съем, ведь я твой дедушка…

Последние слова прозвучали почти нежно. Но пойманный мальчонка схватил зубами руку деда, укусил и, освободившись, вихрем промчался через сени и двор на улицу. Не найдется такого быстроногого зеленомищанина, чтобы догнать улепетывающего волчиндоленка.

— Вот паршивец! — сердито проворчал Габджа, потряхивая рукой, из которой потекла кровь. — Так я и думал, что «эта» не произведет на свет ничего хорошего.

Прабабушка с ненавистью глянула на зятя.

— Запомни лучше: «эта» родила тебе подходящего внука, только дед-то у внука подгулял, вот что!

Габджа никогда не противоречил теще.

— Яблоко от яблони недалеко падает! Невоспитанный мальчишка.

Прабабушка вспыхнула. Она поняла, что теперь Марека сюда уже не заманишь, и ей стало больно.

— Ты очень воспитанный! Уж куда дальше! Что и удивительного, коли ребенок на тебя смотреть не может: мать его по имени никогда не назовешь, отца его проклял, да и на него от самого рождения ласково еще не взглянул! А по вечерам четки перебираешь, фарисей!..

Габджа зеленеет от злости. А старуха, уже не помня себя, хватает голой рукой лапшу, швыряет ему в лицо. Он выбегает из кухни.

На другое утро прабабушка взяла сумку Марека, в которой хранились грифельная доска и букварь. Погладила сумку старая и вышла на улицу — стеречь. Недолго ей пришлось ждать: на противоположной стороне показались Марек и Урбан. Мальчик ни за что не хотел больше подвергаться опасности и далеко обходит страшный дом, из которого ему удалось спастись лишь с риском для жизни.

— Прибежал вчера перепуганный, без сумки. Долго мы бились, пока узнали, в чем дело, да и то не все поняли…

Прабабушка погладила правнука по шапочке. Ребенок чуть-чуть улыбнулся ей, не выпуская руки отца, которую он судорожно сжимал.

— Деда за руку укусил. Другого бы малыша следовало отшлепать, но этого… А рука-то опухла; уж и подорожник прикладывал… А бить его все же не смей!

Урбан рассержен. Марек упорно смотрит в землю.

— Вот твоя сумка, Марек, возьми и беги в школу. И не бойся! Больше я никогда не стану звать тебя к нам.

Мальчик поцеловал руку отца и — по приказу отца — руку прабабушки и побежал к школе.

— Кажется мне, Урбан, трудно Мареку привыкать к новым людям. Но ты этого не пугайся — это бывает со всеми «умными» детьми.

Урбан горько усмехнулся.

— Учитель передает, что не может справиться с Мареком, слова из него не вытянет. А дочка Апоштола сказала Кристине, что Марек сидит на «ослиной» скамье! Кристина свету невзвидела.

Прабабушка задумалась. Сердце ее тронули и слова Урбана, а еще больше почти отчаянное выражение его лица. Надо собраться с мыслями.

— Ну вот что: вы с Кристиной сами еще глупенькие!

Она сказала это весело, чуть ли не со смехом. Взяла Урбана за плечи, повернула лицом к Гоштакам.

— Ступай-ка ты с богом, а я уж сама поговорю с учителем.

Вернувшись домой, она надела праздничное платье и отправилась в школу. Едва она ступила в класс, все дети — а их человек пятьдесят, — не дожидаясь «szabad»[19] учителя, весело пропели при виде прабабушки Габджи:

— Тысичертикйезушкристуш!

Учитель вытаращил глаза на необычную посетительницу. А прабабушка шла к кафедре, улыбаясь и отвечая на приветствия детям.

Учитель не совсем понимал, что старухе надо, и смотрел на нее довольно сердито. Но сердиться на прабабушку невозможно. На нее никто не сердится.

— С чем пожаловали?

— Да вот, господин учитель, коли позволите, хочу я на правнука своего поглядеть, как он учится.

Она увидела Марека в третьем ряду, одного на скамье, стоящей впереди, у печки. Кивнула ему головой, улыбнулась. И он улыбнулся смущенно.

— Слова из него не вытяну. А бить еще не хочу, это успеется, да и не пойму я — он просто застенчив или уж от роду такой?.. Знаете, бывают дети…

Прабабушка смерила учителя проницательным взглядом. Учитель опустил глаза. Ему неприятно высказывать то, что он думает. А она видит перед собой человека очень молодого и исполненного сознания собственного достоинства, мальчика, едва соскочившего со школьной скамьи. И старая женщина поняла: она имеет тут дело с чем-то незрелым, с чем надо обращаться деликатно.

— Пан учитель, пожалуйста, не сердитесь… разрешите мне попросить вас кое о чем?

— О чем же, бабушка? — растерянно спрашивает учитель, который, в свою очередь, чувствует, что отделаться от бабки можно только добром.

— Хотелось бы мне, чтоб Марко — вон тот, что у печки! — прочитал мне из букваря две-три строчки.

Учитель глаза раскрыл.

— Да что вы! Я их еще и читать-то не учил, мы только учимся называть картинки на первой странице.

— А все-таки! — настаивает прабабушка.

Настойчивость старухи немного выводит учителя из терпения. Глупая бабка воображает, что он уже бог весть чему научил олуха с «ослиной» скамьи, — а он-то еще толком и не разглядел сопляка!

— Ну, если вы уж так хотите… пожалуйста, — великодушно согласился он.

Старушка подошла к «ослиной» парте, погладила правнука по жиденьким волосам, велела вынуть букварь. Марек сделал это с большой охотой. Букварь раскрылся на странице, где нарисован гусь.

— Прочитай, Марко, прочитай мне; мне прочитай, — понял?

И «олух с ослиной скамьи», водя пальчиком по буквам, залепетал:

— Эл, и, ли-ба[20]. Ли-ба, ла-да[21], ла-да, ла, лу, ле, либа, ли, лаба, ла…

Учитель поднял голову. Даже с кафедры сошел — хотя сначала решил было не вставать — и направился к печке.

— Ну-ка еще, Марко мой, — попросила бабушка. — Прочитай пану учителю там, где у тебя святой отец нарисован.

Мальчик перевернул несколько страниц, нашел нужную.

— Пе, пе, пап[22], па-па, а-па[23], нап[24], пап, па-пи-рош[25], пе, пе, а пап…

Учитель от удивления слова не мог вымолвить, но улыбался. Погладил Марека по головке.

— Ай, Марко, какой же ты молодец! Ничего, мы с тобой еще так подружимся, что куда там! Как тебя зовут?

Мальчик поднял голову.

— А вы разве не знаете? Да Марек Габджа!

— Откуда ты?

— Из Волчиндола. Мы живем на Волчьих Кутах, в маленьком домике, рядом со Сливницкими.

— Надо будет к вам заглянуть.

— Только если пойдет дождь, вы идите садами, потому что на дороге измажете башмаки!

Прабабушка сияет от счастья. Счастье это, быть может, больше материнского… И на молодого учителя смотрит она добрым взглядом, тоже почти материнским. А учитель берет Марека за руку и подводит к парте, стоящей прямо против кафедры, — там есть свободное место. На этой парте сидит один голубоглазый Иожко Болебрух.

— Знаешь, Марко, ты мне нравишься, и потому пересаживайся сюда, чтоб мы друг друга видели.

Радостный, обернулся учитель к старушке, видимо готовый оправдываться. Но прабабушка заговорила первая:

— Пан учитель, я только хотела вам сказать, что эти Габджи никогда сразу не обвыкнут на новом месте, для этого им надобно много времени. А до той поры слова из них не вытянешь.

И она вышла из класса, легкая, веселая и счастливая.

Волчиндольским школьникам трудно даются предписанные законом знания. Можно сказать, дети овладевают ими с напряжением всех сил. А ведь они не тупицы: наоборот, головки у них умненькие, коль скоро сумели одолеть чужой язык, которому учат их немудрые зеленомисские наставники. Трудность в другом. В том, что от Волчиндола до Зеленой Мисы сорок пять минут ходу. Половине детей, правда, посчастливилось: у них есть бабушки или дяди с тетками в Зеленой Мисе, у которых можно жить. Зато обделенная счастьем половина по четыре раза в день проделывает этот путь: на утренние и послеобеденные уроки, туда и обратно! Другими словами, им приходилось скакать галопом. Можно было, правда, оставаться на обед в школе и протирать штаны на партах, но пользы от этого никакой не получалось: еда, которую дети могли приносить с собой, была недостаточной. Оттого и были они худыми, как щепки. Физическое перенапряжение и еда всухомятку сказывались особенно сырой осенью и морозной зимой: нет такой болезни, которая не нападала бы на волчиндольских детей. Прежде всего заявляли о себе ангина, корь, потом через коклюш, как через мост над Паршивой речкой, ребятишки уверенно переходили к дифтериту и воспалению легких.

Что же удивительного, если волчиндольцы всю жизнь болтают о школе? Уже двадцать лет, как ее строят возле часовни святого Урбана… языками!

И вряд ли перешли бы когда от слов к делу, если б не событие, перепугавшее сразу троих жителей Волчиндола: Сильвестра Болебруха, Павола Апоштола и Урбана Габджу. Трех первоклашек застигла в дороге метель — северный ветер, гнавший снежную крупу. Дети устали, продрогли, и когда их, ревущих, доставили по домам, выяснилось, что дело плохо: мороз покусал веки Иожку Болебруху, Аничка Апоштолова отморозила носик, у Марека Габджи пострадали уши. Обмороженные места воспалились, гноятся — страшно смотреть.

Это происшествие согнало волчиндольских выборных в общинную винодельню. Проголосовали за то, что и так было ясно: построить школьное помещение на сорок детей и домик для учителя, — конечно, возле святого Урбана; там был пустырь, ни для чего не пригодный. Учли и мнение непосредственного начальства — зеленомисского настоятеля и нотариуса. Первый потребовал, чтобы школа стала тем местом, где бы волчиндольские детишки, склонные ко всему диавольскому, обращали свои мысли к богу; второй настаивал на том, чтобы детям в школе внушали подлинный патриотизм. Оба эти условия были в глазах выборных пустыми словами, на которые незачем тратить время. Их занимали более реальные вещи: сколько понадобится денег на школу и кто их даст.

Панчуха мог себе позволить предложение: собирать по две сотни с каждого ребенка. У кого сколько детей, с того столько и брать! В общем, совсем как в Зеленой Мисе, где с каждой коровы в стаде брали по два гульдена. Для Панчухи не существовало другого решения, — у него-то детей не было. Но остальные выборные возмутились.

Странно вел себя и Большой Сильвестр. Он, который в любое время был в состоянии построить в Волчиндоле хоть пять школ, — он впервые в жизни обозлился на Шимона. У Болебруха четверо детей — выходит, он должен выложить восемь сотен?!

Оливер Эйгледьефка придерживался совсем другого принципа. От бессмертных душ он обратил свой взор к тленной материи: он советует платить с ютра земли. Оливер куда справедливее Панчухи. Однако же этот последний, вкупе с Болебрухом, увидев, что в таком случае им двоим пришлось бы покрыть треть всех расходов, вскочили как ошпаренные. Сильвестр гаркнул, что в школу будут ходить не ютры, а дети. И предложил платить всем одинаково.

На такие речи, конечно, плюнуть, да и только.

Староста Бабинский, который никогда не одобрял несправедливых предложений, заговорил было о том, чтобы построить школу за счет общины, но это значило истратить всю наличность, да еще занять денег под общинное имущество и выплачивать потом проценты. Долго ходили вокруг да около, пока Сильвестру с Панчухой не удалось похоронить предложение. Они убедили головку волчиндольской общины — правда, за исключением Сливницкого и Оливера, — что есть более важные задачи, на которые следует тратить общинные деньги. Задачи действительно были, потому что доро́ги, разбитые Сильвестровыми возами, превращенные в бездонные озера, могли поглотить тысячи. И в конце-то концов — Сильвестр может отвозить и привозить своего Иожка на лошадях. Именно так он и решил делать впредь и направился к двери, но Сливницкий задержал его.

Этот Сливницкий, единственный из всех выборных, сохранил ясность мысли в ссоре, которая вспыхнула в винодельне. Строгим взглядом укротил он Оливера, который уже готов был смазать Болебруха по физиономии, и спокойно осведомился:

— Можно и мне слово сказать?

О да, конечно!

— Школу построить надо, и тут уж ничего не поделаешь!

Он посмотрел на выборных и рассортировал их на три группы: «за», «против» и «ни то ни се». Прежде всего он счел нужным успокоить Оливера.

— Школа у нас будет, и это так же верно, как то, что меня зовут Томаш Сливницкий!

И он продолжал, уже не обращая внимания на Оливера, обернувшись к Сильвестру и Панчухе, которые держатся вместе:

— Но я понимаю: ни отдельные жители, ни наша община школу не осилят. Я хорошо знаю каждого волчиндольца: гроша с них не получишь. Тот, кто и хотел бы дать, — не даст, потому что у него нет; а тот, кто имеет, — не даст, потому что не хочет, — а кто не хочет, тот и не может. Для меня это ясно. И потому я ставлю на этом точку.

Он стукнул пальцем по столу. Напряжение возросло.

— А община — господи боже, какая же мы община? Есть у нас виноградник, вот эта винодельня, пустырь да святые Венделин с Урбаном! Коли задумаем дороги наши исправить — они все пожрут: и виноградник, и винодельню с пустырем, и наших святых!

— Правильно! — обрадовался Панчуха. Сливницкий бросил на него презрительный взгляд.

— Но не бойтесь, уважаемые выборные, к осени школа в Волчиндоле будет!

Воцарилась тишина. Сливницкий сделал паузу, как бы ожидая, не отзовется ли кто из выборных; никто не отозвался. Слышно было, как они дышат. Широко раскрытые глаза блестели в полумраке.

— Школу в Волчиндоле поставлю я!

Сливницкий прокричал это гневно. Лицо его сморщилось, остыло. Щедрость Сливницкого поразила всех присутствующих.

— Только поймите правильно: поставлю не как житель Волчиндола, а как председатель кредитного товарищества!

Напряжение разрядилось. Сильвестр и Панчуха готовы рассмеяться.

— Одного я требую: пускай община перепишет на кредитное товарищество сад при часовне святого Урбана, за продажную цену в одну крону!

Мысль присутствующих усиленно заработала. Земля, о которой говорит Сливницкий, — это три четверти ютра у подножья Бараньего Лба. Участок густо зарос кустами, над которыми торчат десятка три деревьев, главным образом диких груш, каштанов и рябин. Пользы от этой земли никакой. Даже под застройку, по общему мнению, не идет: весь участок изрыт ямами, да и расположен на довольно крутом склоне. Совсем не имеет цены этот уголок Волчиндола.

Предложение Сливницкого приняли, ничего не меняя, единогласно, — с тем условием, конечно, что и правление кредитного товарищества даст свое согласие. Сильвестр и Панчуха развеселились. Одного Оливера, беднягу, охватили сомнения: в здравом ли уме Томаш Сливницкий?

Та же мысль пришла в голову и членам правления кредитного товарищества, когда они в тот же день вечером собрались в той же винодельне, чтоб обсудить сей головоломный вопрос. Довольно скоро товарищество стало на ноги, заработало, как колесики в часовом механизме. Сливницкий с Апоштолом оказались способными вербовщиками и нашли вкладчиков во всей округе, даже в самой Сливнице; а Оливер с Урбаном внушили зеленомищанам, что те так дешево отстроят свои дома и амбары на волчиндольские денежки, что сами до смерти будут удивляться, как это получилось.

Зеленая Миса не забыла доброго дела волчиндольцев. Должники помаленьку вылезали из долгов и по воскресеньям забегали в волчиндольскую винодельню не только за вином, но и с деньгами — чтобы погасить ссуду.

Все это, конечно, прекрасно, но никак не связано со школой. Руководителей кредитного товарищества семеро: Сливницкий, Апоштол, Эйгледьефка — в правлении; Райчина, Мачинка и Бабинский — ревизионный совет и Габджа — счетовод. Все уверены, что Сливницкий свалял дурака. И в то же время все чувствуют, что Томаш Сливницкий единственный человек в Волчиндоле, который имеет право позволить себе даже такое. Одна его честность перевесила бы стоимость десяти школ, не говоря уж о его имуществе. Поэтому Сливницкому не очень долго пришлось объяснять, что он имеет в виду, чего хочет добиться и почему именно этим путем, а не каким-либо другим. Подписывается не только протокол, но и долговое обязательство на пять тысяч крон. Фамилии ставятся в обычном порядке: первым — Сливницкий, Габджа — последним. Ссуда беспроцентная, с обязательством погашения в течение десяти лет. В благодарность за доверие, с каким отнеслись к нему остальные руководители товарищества, Сливницкий торжественно отказывается от всякого вознаграждения, на какое мог бы претендовать за свою работу в правлении и связанную с этим потерю времени.