Поэтому в 1990-х годах архитекторы политического союза продвигались постепенно – от договора к договору. Каждый шаг должен был сделать политический союз немного лучше. За Маастрихтским договором последовал Амстердамский договор 1997 года, который должен был уладить нерешенные вопросы ( left-overs) Маастрихта, прежде всего относительно принятия решений большинством голосов. Но как говорят, «великий европеец» Жан-Клод Юнкер тогда пошутил: в Амстердаме европейцы хотели нарисовать корову, но получилась коза. Другими словами, Амстердамский договор оказался ни плох ни хорош, он просто не дал того, что должен был. Был и позитив: больше прав для Европейского парламента, нормы европейского социального права и многое другое. Но базовые институциональные проблемы сохранились.
В 1990-е годы ЕС не захотел или не смог перейти тот Рубикон, который отделял его от федерации, от союзного государства, вследствие чего по сей день остается обремененным масштабной недееспособностью.
Углубление и расширение – единое целое
Волны расширения ЕС не помогали решению институциональных проблем. Первыми в 1995 году к ЕС присоединились Швеция, Финляндия и Австрия, причем уже тогда планировалось большое расширение ЕС на восток на двенадцать стран.
В те годы расширение ЕС было похоже на попытку приготовить майонез, которая всегда неудачна, если слишком быстро добавить очень много растительного масла. Амстердамский договор 1997 года должен был стать институциональной реакцией на «северное расширение», но федеративный прорыв снова не удался. Едва высохли чернила на этом документе, как ЕС уже устремился к своему следующему договору, договору в Ницце 2000 года, который должен был утвердить институциональные преобразования, подготавливавшие объявленное на 2004 год расширение ЕС на восток: относительный вес голосов [при голосовании в Совете ЕС], европейский бюджет, аграрная политика, распределение еврокомиссаров по ведомствам, – всё это, когда-то рассчитанное на шесть, а теперь уже на пятнадцать членов ЕС, надо было приспособить к 27 странам-членам. Некоторые решения были приняты уже в Ницце, например таким крупным государствам-членам, как Франция и Германия, пришлось сократить количество своих комиссаров ЕС с прежних двух до одного. Также удалась крупная реформа европейской аграрной политики, что высвободило средства для расширения ЕС на восток. С другой стороны, в Ницце получил первую трещину немецко-французский тандем, потому что Берлин теперь настаивал на том, чтобы при оценке весомости голосов учитывалось население Германии, достигшее после воссоединения 80 миллионов человек, – то есть чтобы отныне при голосованиях учитывалось различие между Германией и Францией. Это привело к нарушению институциональной симметрии между Германией и Францией в ЕС, выступавшей основой тандемной функции двух этих государств. Для Франции – страшный сон. Не прошло и десяти лет после Маастрихта, как конструкции политического союза вовсю заскрипели.
Из всех областей политики наиболее значительный прогресс наблюдался с евро. Обменные курсы были зафиксированы в 1999 году, в совет Европейского центрального банка вошли по одному директору от каждой страны. Таким образом, только валютный союз демонстрировал в принятии решений федеративные структуры, но возникла и масса проблем: у евро не было оптимальной валютной зоны, без общей фискальной политики евро словно стоял на одной ноге, в Европе была невозможна координация валютно-финансовой политики, не удавалось встроить евро в политические структуры, направленность евро исключительно на поддержание стабильности беспокоила все страны, кроме Германии, европейский социальный союз, этот любимый проект Жака Делора 1989-го, всё еще откладывался и десять лет спустя. Когда в 2002 году евро наконец попал в карманы большинства европейских граждан, политическая Европа уже обессилела, так толком и не начавшись. Появилось ощущение, что долго так продолжаться не может, во всяком случае успешно. Но еще до того, как в 2004 году восточные европейцы залезли под европейское одеяло, ЕС все-таки решился, возможно, в последнем порыве величия, двинуться в сторону Европейской конституции, которая раз и навсегда решила бы институциональные проблемы и свела бы воедино процессы расширения и углубления ЕС. Соответствующая декларация была принята в 2001 году в бельгийском Лакене.
США можно простить то, что они никогда не хотели принимать во внимание политический процесс объединения Европы. Эта часть европейской интеграции с 1989 года даже не становилась трансатлантическим яблоком раздора, за исключением, возможно, поля европейской политики безопасности.31 Скорее, следует констатировать, что США тогда, вполне разумно, этим не заинтересовались, и вместе с тем признать, что без американской «балансирующей силы» европейские государства зачастую не могли договориться друг с другом. В этом отношении США всегда оказывались для Европы и проклятием, и благословением одновременно.
Так что в новом тысячелетии европейцы начали жить на два дома, оба шаткие и недостроенные!
Laurent Gaudé/Roland Auze. – L’Europe. Banquet des Peuples
Ce que nous partageons, c’est d’avoir traversé le feu, d’avoir été, chacun, bourreau et victime, jeunesse bâil onnée et mains couvertes de sang. Ce que nous partageons, c’est d’être inquiet. Nous savons ce que l’homme peut faire à l’homme, nous connaissons l’abîme, nous avons été avalés par sa profondeur. L’Europe est né là, de ces ruines que l’on a voulu transformer en projet. De ces douleurs que l’on a voulu panser avec la paix. Ce qui nous lie, c’est d’être un peuple angoissé, qui sait l’ombre qui est en lui. L’Europe, c’est une géographie qui veut devenir une philosophie.
Un passé qui veut devenir boussole. Un territoire de 500 millions d’habitants, qui a décidé d’abolir la peine de mort, de défendre les libertés individuelles, de proclamer le droit d’aimer qui nous voulons, d’être souverain en nous-mêmes, libre de croire ou de ne pas croire aucun Dieu unique en Europe, aucun panthéon devant lequel s’agenouiller.
Le territoire est et vaste et doit le rester. Nous sommes le continent Babel étrange et compliqué qui ne tient que dans cet équilibre subtil entre l’indépendance et la fraternité, la liberté et l’unité.
Лоран Годе/Ролан Озе – Европа. Пир народов
Общее нам – то, что мы прошли через огонь, что мы, каждый из нас, были палачами и жертвами, юнцами с кляпом во рту и кровью на руках. Общее нам – то, что мы обеспокоены. Мы знаем, что один человек может сделать другому, мы знаем бездну, нас поглотила ее глубина. Там и была рождена Европа, из этих руин, что захотели претворить в проект. Из этих мучений, что захотели исцелить миром. Общее нам – то, что мы тревожный народ, знающий о тени в себе. Европа – это география, что хочет стать философией. Прошлое, что хочет стать компасом. Территория с 500 миллионами обитателей, решившими отменить смертную казнь, защитить личные свободы, провозгласить право любить кого нам угодно, быть суверенными в самих себе, свободными верить или же не верить в какого-либо единого бога в Европе, в какой-либо пантеон, перед которым преклоняют колени.
Эта территория обширна и должна такой оставаться. Мы – континент Вавилона, странный и сложный, что держится лишь в этом равновесии тонком между независимостью и братством, свободой и единством.
«Моя европейка», Дамьен Саез
На наш взгляд, песня «Mon Européenne» Дамьена Саеза очень наглядно выражает то, как далеко ЕС отошел от тех мечтаний о единой, социальной, эмансипированной и постнациональной Европе, которые преобладали на этом континенте еще в прошлом веке.
Крах тех европейских мечтаний также является постоянным мотивом нашей книги, в которой мы, сквозь три десятилетия, прослеживаем то, почему политическая Европа до сих пор не смогла ни достаточно демократично сложиться, ни эмансипироваться.
В своей поэзии Саез идет даже дальше карты «Королевы Европы»: «На деле у нее нет границ / Ее тело – вся планета (…)»
Он также явно высказывается против пропаганды: «Это не вальс пропаганды / И не слова ненависти в пивной (…)».
Саез явно придерживается мысли, что Европе нужны два крыла, Россия и Америка: «Она Шербур и Санкт-Петербург (…) /
Она русско-американская (…)». И не менее важно, что он говорит и о «красавице-украинке».
Мы считаем, что именно это и дóлжно теперь сохранить в континентальном, федеративном мирном порядке…
Мы рекомендуем всем нашим читателям послушать эту песню на YouTube и познакомиться с ее текстом, свободно доступным в интернете.*
*
https://www.youtube.com/watch?v=–edXOkfNsp4 – Прим. перев.
«Die macht mir mein Europa kaputt» .1
Helmut Kohl*
* «Это разрушает мою Европу». Гельмут Коль.
Поворотный момент
Ретроспективно как особо значимые представляются годы на рубеже нового тысячелетия, примерно с 1998 по 2004: в 2000‑е годы Европу развернуло от энтузиазма и подъема, up hill, – на спуск, down hill, к европейскому унынию и за-стою. Работа над политическим союзом Европы заглохла, едва удалось ввести евро (2002) и расширить ЕС на восток (2004).
Что же произошло?
Коротко перечислим важнейшие вехи: в 1998 году, после шестнадцати лет работы, Гельмут Коль, последний немецкий европеец, покидает ведомство канцлера. Параллельно этому, в том же 1998‑м, ХДС незаметно удаляет из програм-мы партии цель создания европейского федеративного государства. После легендарного Жака Делора, вдохновителя внутреннего рынка и евро, который хотел «дать Европе душу», пост президента комиссии ЕС перешел сначала к бесцветно-му люксембуржцу Жаку Сантеру, а затем к столь же бесцвет-ному Романо Проди. Время Grands Projets Européens, «больших европейских проектов», и стремления к политическому союзу прошло, а вместе с ним и время больших государственных деятелей – Коля, Миттерана, Делора.
Введение евро
Евро появился (упомянем, что вопреки существенному американскому сопротивлению) в начале 2002 года в карманах европейских граждан, и никто его по‑настоящему не любил.
Немцы опасались неустойчивости европейской валюты, другие европейские страны – «европейской дойчемарки», а американцы – валютной конкуренции со стороны евро. Герхард Шрёдер назвал евро «хворающим недоношенным ребенком».2
Известный американский экономист Мартин Фелдстайн писал в журнале Foreign Affairs в декабре 1997 года: «Евро изменит политический характер Европы таким образом, что это может привести Европу к конфликтам и конфронтации с Соединенными Штатами».3
Примерно через десять лет, во время банковского кризиса, его предсказаниям предстояло сбыться в том смысле, что хотя Европа и не угодила в войну, но во время банковского кризиса образы Ангелы Меркель с гитлеровскими усиками красовались на греческих плакатах, а тема похищения наци-стами греческого золотого запаса из Афин во время Второй мировой войны снова стала предметом обсуждения. Нескрываемая ненависть, только на этот раз без оружия. Европа и ее история в бесконечной петле… Банковский кризис впервые дал почувствовать, насколько слабой была европейская «цивильность».
Сейчас речь не о том, чтобы оценивать, хорош или плох евро, стал он экономической ошибкой или благословением для Европы, но лишь о том, что его введение потребовало от всех государств Европы огромных хозяйственно‑политических усилий для приспособления к новой ситуации. Прежде всего от Германии, которая из‑за собственного высокомерия решила перейти на евро с переоцененным обменным курсом и потому поначалу оказалась « sick man of Europe», больным человеком Европы. Герхард Шрёдер, на тот момент уже федеральный канцлер, решил проблему через закон [о понижении пособий] Hartz IV и создание сектора «низкооплачиваемого труда» на американский манер. Но сначала Шрёдер (по рассуждениям некоторых, поддавшись американскому нажиму) настолько усложнил работу министра финансов и экономики Оскара Лафонтена, захотевшего таких «неподобающих» ве-щей, как регулирование финансового рынка, – что тот потерял выдержу, всё бросил и подал в отставку. Если бы Европа тогда смогла отрегулировать свои финансовые рынки, то она оказалась бы лучше подготовлена к тому банковскому кризису, что обрушился на нее спустя десять лет.
Герхард Шрёдер, не самый большой «европеец», говорил в своей инаугурационной речи в бундестаге о «нормализа-ции» (можно также сказать: деевропеизации) немецкой внешней политики. Это стало началом «немецкой Европы», путь которой был расчерчен уже тогда и далее осуществлялся Ан-гелой Меркель, впрочем, под прикрытием ХДС, пользовавшей-ся репутацией немецкой проевропейской партии. Вот почему ползучую перемену курса с европейской Германии на герман-скую Европу, происходившую в первую декаду нового тысячелетия, сначала никто не заметил.4
Европейские большие проекты
Итак, три больших европейских проекта 1990‑х годов – внутренний рынок, евро и европейская конституция – формально выступили пиком миллениума. Но все эти три идеи и достижения относились к предыдущим правительствам, проистекали из духа 1990‑х, когда, с сегодняшней точки зрения, во всех государствах ЕС царило невероятное настроение подъема в отношении единой Европы. Ни популизм, ни национализм, ни социальный кризис его еще не омрача-ли, Европа пребывала как бы в затишье перед бурей. Конечно, существовали бесконечные политические трудности, в частности, сильно оспаривались подготовительные мероприятия по введению евро.5 Параллельно этому всех в Европе занима-ло расширение ЕС на восток, углубление и расширение должны были пойти рука об руку. Перед ЕС стояли геркулесовы задачи, но – failure was no option – неудачу никто бы не принял. Евро, конституция, расширение на восток – это был большой прыжок с тремя препятствиями, к которому изготовился ЕС. Разбег все страны начали одновременно. В отличие от се-годняшнего дня, повсюду существовал широкий общественный и политический консенсус относительно того, что всё это правильно, важно и всё будет хорошо. И пусть в корпусе европейского корабля уже проявлялись мелкие трещины, но никто не хотел их замечать.