После 1989 года Европе не хватало интеллектуального аналитического центра для формулирования собственных позиций, а также воли для их отстаивания. В 1990-х годах Европа была полностью занята задачей «промыслить Европу»23, то есть выработать собственную идентичность и институциональные структуры для своего политического объединения, и не размещала себя в глобальном контексте, не говоря уже о том, чтобы чувствовать ответственность за него. И вот так, сама того не замечая и не беспокоясь об этом, Европа переняла американское восприятие действительности. Европейские медиа, как показывает детальный анализ24, играли центральную роль в этом моменте [формирования] pensée unique, «единомыслия», которое c 1990-х охватило европейский континент.
Европа слишком пристрастилась к своей роли «любимицы» Запада, чтобы через последовательную политическую эмансипацию захотеть – духовно и политически – занять срединное положение между США и поднимающейся Россией – место, собственно указываемое ей картой 1534 года, на которой Европа прочно стоит на русской земле и лишь слегка склоняет голову в сторону Атлантики.
Югославская война и медийное управление европейской политикой
Уже с Артура Шопенгауэра мы в Европе знаем, что мочь и хотеть – одно и то же, и тот, кто не может сделать то, что хочет, должен хотеть то, что возможно. Для Европы это политически означало подчиняться Соединенным Штатам. Там, где эмансипация оказывалась слишком напряженной, выбор делался в пользу политического и духовного удобства, которое затем быстро превращалось в европейскую уступчивость, если не сказать покорность. Особенно четко это проявилось в югославских войнах (боснийской войне 1992–1995 годов и так называемой косовской войне, первой операции сил НАТО «out of area» [«вне зоны» их ответственности] в 1999 году), омрачивших европейское настроение подъема начала 1990-х. Эти войны бросили тень на Европу и выставили в беспомощном виде ЕС, только-только принявший в Маастрихте решение выстраивать Европейскую политику безопасности. Вереницы беженцев и разрушение бесчисленных населенных пунктов пополнили список европейских злодеяний и цивилизационных провалов. В 1994 году президент Франции Франсуа Миттеран прилетел на один день в Сараево, словно в подтверждение этого европейского бессилия. Но именно США в 1995 году посредством Дейтонских соглашений привели войну к концу, а европейцам продемонстрировали их бессилие. В плане интерпретации собственно военных событий, эта якобы смелая операция США была лишь одним из многих случаев американского вмешательства в европейские события под чужим флагом (« false-flag»), движимого скорее их собственными стратегическими интересами, чем желанием примирения на Балканах.25 О том, что США не были заинтересованы в миротворчестве на Балканах, также свидетельствуют натовские бомбардировки Сербии в период с 24 марта по 10 июня 1999 года – противоречащее международному праву нападение без мандата ООН. Это стало прецедентом желаемой для США «обязанности вмешиваться».
Ученые уже исследовали югославские войны как информационную войну.26 В США существует восходящий к 1930-м годам так называемый Закон о регистрации иностранных агентов (FARA), предписывающий любому агентству по связям с общественностью, работающему в США по заказам иностранных партнеров, предоставлять свои трудовые договоры американскому Министерству юстиции. Таким образом предполагалось получать сведения о пропагандистской деятельности иностранных правительств. Если изучить документы FARA, касающиеся войны в Югославии, то можно увидеть, что за период 1991–2002 годов 157 американских пресс-агентств получали заказы от различных республик или регионов Югославии.
То есть 157 американских агентств сопровождали пиар-стратегиями войну в Югославии. При этом заметно преобладают пиар-агентства, действовавшие против Сербии или же против сохранения Республики Югославия. Восприятие войны в Югославии в медиа было сформатировано профессиональной пиар-работой таким образом, чтобы вмешательство НАТО в войну воспринималось европейцами как необходимое.
На фоне пугающих новостей о злодеяниях в зоне боевых действий, о плане мнимой операции «Подкова»27 и о якобы созданных концентрационных лагерях28 – силы НАТО внезапно оказались out of area, Германия проголосовала за использование комплексов АВАКС, а Йошка Фишер изгнал из «Зеленых» всякий пацифизм.
Также и сербская война уже была опосредованной войной Америки на территории Европы, направленной против России. Как позднее было констатировано в отчете ОБСЕ, предположенный (angebliche) геноцид в Косове, давший для США повод бомбить Белград, в такой форме не имел места.29
Но какой толк в позднейших опровержениях? США воспользовались бессилием Европы для того, чтобы утвердиться в качестве игрока на Балканах, расположились в шаге от (ориентированной на Россию) Сербии и далее определяли ход политических событий на (европейских) Балканах, вплоть до последовавшего 18 февраля 2008 года официального признания Косова в качестве независимого государства. Тогда, в результате выступления НАТО в роли глобальной полиции, два из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, а именно Россия и Китай, были фактически лишены надлежащих полномочий. И историкам еще предстоит установить, была ли с этим как-то связана произошедшая тогда бомбардировка китайского посольства в Белграде. В любом случае сервильные и пристыженные европейцы с удовольствием поверили американскому рассказу и неловко промолчали.
Up Hill: пробуждение Европы в 1990‑е годы
В 1989-м у Европы не было ни стратегии, ни особых политических структур, но были смелые мечты. Политический союз и совместный европейский дом от Лиссабона до Владивостока! – Европа принялась за многотрудную работу. Фундаментом для европейского дома от Лиссабона до Владивостока стали уже упомянутая Парижская хартия ноября 1990-го, а также договор ДОВСЕ 1991 года. В нем очерчивалась идея кооперативного мирного порядка, включая договоренности о контроле над вооружениями и гарантии коллективной безопасности. ДОВСЕ был своего рода политической квинтэссенцией 1980-х годов, породивших под давлением движения за мир и после споров о [не-размещении] американских «першингов» против советских ракет РСД‑10 (SS‑20) в 1983 году уникальную политику ограничения и сокращения вооружений, чему далее сопутствовали: внутригерманское примирение, легендарная встреча на высшем уровне Рейгана и Горбачёва в Рейкьявике в 1985-м, гласность, оттепель, переговоры по СНВ. Тогда все чуть ли не каждый день пересчитывали ракеты – сколько их сняли с дежурства. Всё это непосредственно предшествовало поворотному 1989-му, вдохновляя надежду на то, что блоковую конфронтацию удастся преодолеть через кооперативный мирный порядок. Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), согласовавшее в 1975 году Хельсинкский заключительный акт, ставший важной вехой тогдашней политики разрядки, в итоге преобразовалось в 1994 году в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Совещание стало политической институцией.
Маастрихтский договор 1992 года, в свою очередь, заложил краеугольный камень политического союза. Все три архитектора этого договора, Гельмут Коль, Франсуа Миттеран и Жак Делор, принадлежали к поколению детей войны. Отныне европейское объединение больше не означало только «долой войну» – ведь холодная война принесла Европе как минимум сорок лет «холодного мира». Проект Маастрихтского договора должен был сделать объединение Европы необратимым. С точки зрения Гельмута Коля, сюда же входили общая валюта и Европейская политика в области безопасности и обороны.30 Теперь предстояло заняться и тем и другим, потому что, как не уставал повторять Коль, немецкое и европейское объединение неразрывно связаны (gehören zusammen). То есть Европе был нужен такой же договор об объединении, какой получила Германия в октябре 1990 года.
Путь в валютный союз
Положения Маастрихтского договора 1992 года относительно евро не упали с неба. Раздумья об общей валюте занимали Европу со времен «евросклероза», того интеграционного застоя в 1970-х годах, когда конец Бреттон-Вудской системы привел к бурным валютным колебаниям в Европе. С 1970 года соответствующие планы министра финансов Люксембурга Пьера Вернера лежали наготове в ящике стола. В 1979 году Гельмут Шмидт и Валери Жискар д’Эстен дали им толчок, введя в валютную корзину экю, то есть европейскую искусственную валюту, которой, однако, можно было торговать на финансовых рынках. В 1986 году тогдашний президент Комиссии Жак Делор позаботился о том, чтобы план введения европейской валюты был включен в Единый европейский акт [EEA]. Затем Ганс-Дитрих Геншер сделал европейскую валюту пунктом повестки дня на Европейском саммите в Ганновере в 1988 году.
Так что этот план уже витал в воздухе еще до падения Берлинской стены. Однако после него открылось то окно истории, через которое общая валюта смогла стать договорной реальностью в Европе.
Реализация Маастрихтского договора была отнюдь не поездкой на пони, но проведением жесткой, очень оспариваемой политики, преодолевавшей серьезное сопротивление.
Франция подготовилась к валютному союзу еще в 1980-х годах, пройдя через болезненную политику Franc Fort, сильного франка, и путем дезинфляции приблизив уровень своей инфляции и процентной ставки к показателям немецкой марки.
Для Франции это было невероятным напряжением сил, как и для всех других стран, которые собирались присоединиться к евро, прежде всего для Бельгии и Италии, которые обе не соответствовали критериям вступления в валютный союз.
Когда 20 сентября 1992 года Миттеран проводил референдум по Маастрихтскому договору, который в конечном итоге был выигран с небольшим перевесом, финансовые рынки внезапно бросились дико спекулировать против франка. Вся Европа вздрогнула. Однако в конце концов рынки не стали играть против европейского решения пойти на риск введения общей валюты. В тот момент у Европы имелась и политическая воля, и сила!
Здесь не место и не время для того, чтобы прослеживать все многоуровневые проблемы Маастрихтского договора. Мы не собираемся и приукрашивать этот договор: все принятые им решения – относительно евро, общей внешней политики и политики в области безопасности, как и об общем пространстве свободы, безопасности и права, – были еще сырыми. Но этот договор стал основанием так называемого европейского дома с тремя колоннами: валюта, внешняя политика и внутренние дела. Договор боролся за федерализацию ЕС, однако федеративный принцип (например, правило принятия решения большинством голосов или равноценность голосов всех государств-членов) не смог пробить себе дорогу.
Европа не стала благодаря Договору ни союзом государств (Staatenbund), ни федеративным государством (Bundestaat), хотя дебаты по этому поводу и начались в 1990-х годах. Тем не менее в Маастрихте принимается решение о неотъемлемом европейском корпусе основных прав, что также обосновывает европейское гражданство. Еще более усиливается Европейский парламент, уже с 1979 года избираемый прямым голосованием. Фундамент европейского дома был заложен.
Les grands projets européen – большие европейские проекты и европейская душа Жак Делор, французский президент комиссии ЕС в период с 1985 по 1995 год, принялся за политическую реализацию договора. С сегодняшней точки зрения 1990-е можно назвать годами упорного строительства «европейского собора».
В 1992 году Европейское экономическое сообщество становится настоящим внутренним рынком. Товары и продукты поэтому больше не различают по «национальности». Несмотря на закон о чистоте для немецкого пива, теперь на полках супермаркетов [в Германии] можно было найти и другие сорта европейского пива. Также в 1992 году по франко-германской инициативе создается Европейский корпус (Eurocorps), форматируется Европейская политика безопасности и обороны (ESVP). В 1994 году создается Европейский валютный институт ( European Monetary Institute), который позднее преобразуется в Европейский центральный банк (EZB). Шенгенское соглашение об отмене пограничного контроля, принятое уже в 1985 году, с 1995 года расширяется, образуя европейское пространство свободы, безопасности и права. Кроме того, в обращение входит бордово-красный европейский паспорт, а в качестве европейского гимна используется Девятая симфония Бетховена. Дальнейшее развитие получают ежегодно меняющиеся, провозглашаемые начиная с 1985 года культурные столицы Европы; к писателям обращаются с призывом осмыслять европейскую идентичность. Все те моменты, которые Жак Делор как председатель Комиссии закрепил уже в Едином европейском акте 1986 года, в 1990-е начинают действенно развертываться. В эти прорывные годы в Европе отчетливо ощущается политическая воля; быть против Европы было политически почти невозможно, пусть даже так называемый разрешительный консенсус уже заметно пошатнулся вследствие введения евро. Быть принципиально за Европу – да, конечно! но пусть уж европейское объединение и заканчивается на валюте, – такую позицию в то время разделяли многие.
Таким образом, в 1990-х годах возникли именно те структурные проблемы, которые до сих пор обременяют ЕС: его механизмы согласования работают не так, как в нормальной демократии. Европейская «трилогия» из Европейской комиссии, совета и парламента – сложный комплекс. Трудно реализовать что-то политически, институты ЕС медлительны. Граждане почти ничего не знают о европейских решениях. Несмотря на самые лучшие намерения стать политическим союзом, ЕС уже на старте имеет дефицит демократии и недостаточную легитимность, и эти открытые институциональные раны до сих пор не залечены. Легитимность и суверенитет ЕС по сей день являются мучительными политическими вопросами, поскольку ключевая проблема так и остается прежней: кто в ЕС принимает решения?