Европейская конституция

Лакенская декларация 2001 года открыла путь к европейской конституции. Европейская идентичность, гражданские права, социальные вопросы: как мы в будущем хотим вместе жить в Европе? Эти вопросы широко обсуждались уже заранее.

В Брюсселе провели слушания с участием различных ассоциа-ций и организаций с фокусом на европейские гражданские права: состоялись десятки слушаний и конференций. Также поучаствовал в дебатах и федеральный президент Йохан-нес Рау, вместе со своим итальянским коллегой Карло Азе-лио Чампи представивший в [немецко‑итальянском центре Европейского диалога] Вилла Вигони «Манифест к европейской конституции».⁶ Юрген Хабермас и Жак Деррида сопровождали процесс доверительным германско‑французским диа-логом, исполненным connivence d‘esprit [«сообщностью духа»].

В то время германско‑французский тандем еще функционировал и политически, и интеллектуально. Сегодня достаточно одного взгляда на то множество появившихся тогда текстов и книг о политической Европе, чтобы удивиться – и испытать ностальгию. В мае 2000 года Йошка Фишер произнес свою ле-гендарную гумбольдтскую речь об «авангарде Европы».⁷ Тогда еще казалось, что в ЕС всё складывается хорошо. Редко когда еще у Европы был такой живой момент подъема, как тогда. Даже трудно себе представить – всего двадцать лет назад о европейском государстве рассуждали всерьез! Французский философ Жан‑Марк Ферри опубликовал книгу «К вопросу о Европейском государстве».⁸ Размышлять о Европе как государстве было круто, а не отстойно. Было ясно, что должна появиться европейская финансовая конституция⁹, о «транс-ферном союзе» речь не шла, европейский словарь еще не был отравлен. Предстоящее расширение ЕС на восток – с этим со-глашались все – должно было повлечь за собой его углубление, а конституция как раз и была этим углублением.

Но Европейская конституция, разработанная конститу-ционным конвентом ЕС под руководством бывшего президента Франции Валери Жискар д’Эстена, натолкнулась в 2005 году одновременно на французское и нидерландское «нет» и не состоялась. Мы не собираемся здесь восхвалять этот сложный текст конституции ЕС общим объемом в 272 страницы, вокруг которого тогда шла жесткая борьба, – то был действительно сложный, почти нечитаемый пакет соглашений. Не следует скрывать и тот факт, что ратифицированная конвентом европейская конституция оказалась далеко позади связываемых с ней ожиданий: например, относительно настоящего европейского министра иностранных дел, который бы назывался именно так, а не «Верховным уполномоченным по иностранным делам и политике безопасности»; или в связи с сильными социальными основами, а не всего лишь опорами для позднейшей «директивы Болькештайна» о либерализации западноевропейских рынков труда для восточноевропейской рабочей силы, как и многое другое. Конституционный договор [о введении Конституции для Европы] содержал много раз-очарований, он был продуктом многогранного политического процесса с большим количеством колебаний, проявлений амбиций и сопротивления.¹⁰ «Большой скачок» снова не удался, ЕС так и не стал ни федеративным государством ( Bundesstaat), ни союзом государств ( Staatenbund). Но символическое воздействие самого понятия «конституция» не следует недооценивать. С провалом европейского конституционного договора сгинул сам замысел политической Европы!

Незабываемы те два дня, когда два государства‑основателя, Франция и Нидерланды, вдруг сказали Европе «нет».*

* Референдумы по Европейской конституции во Франции и Нидерландах, соответственно, 29 мая и 1 июня 2005 года. – Прим. перев.

Почему? Европейский континент накрыло похмелье, похожее на то, что было после Брексита. Европа предпочла это не заметить, никто не захотел знать причин происшедшего в обеих странах, а они были разноплановыми: свою роль тогда сыграл и «польский сантехник» как фигура кампании страха перед восточноевропейской рабочей силой во Франции, и страх перед намечавшимся вступлением в ЕС Турции, с которой начались переговоры в октябре 2004 года, и убийство режиссера Тео ван Гога, которое в одночасье повернуло либеральные и то-лерантные Нидерланды к национальному регрессу и замыканию. А после этого в Европе распространилась политическая летаргия и отсутствие институциональных амбиций, из которых ЕС так до сих пор и не выбрался.

Война в Ираке (2003–2011)

Здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы ука-зать на временнóе соответствие между Европейским консти-туционным договором и американским вторжением в Ирак.

20 марта 2003 года Соединенные Штаты вторглись в Ирак – якобы потому, что у Саддама Хусейна имелось оружие массового уничтожения, которое, однако, как констатировал позднейший отчет инспектора ООН Ханса, так и не было об-наружено. Одновременно с этим на финишную прямую вышли дебаты в конвенте по европейской конституции, проект которой был доработан к июлю 2003 года.¹¹

Важно здесь то, что из‑за совпадения во времени этих событий европейская конституция уже не смогла привлечь к себе внимание. Теперь внимание медиа было поглощено освещавшей войну в Ираке «прикомандированной журнали-стикой» ( Embedded Journalism), которая, по словам одной ре-портерши из CNN¹², функционировала примерно следующим образом: все американские журналисты сидят в одном отеле в Багдаде, а утром за некоторыми из них заезжает генерал.

Усаживают их на танки: « Здесь — пожалуйста, фотографируй те. Но только в эту сторону, – уточняет генерал, – и потом предоставьте нам фотографии для контроля». Вот такие военные репортажи.

Временнáя взаимосвязь между войной в Ираке и [выра-боткой] европейской конституции интересна в двух отношениях. С одной стороны, поскольку в ноябре 2002 года, через несколько месяцев после введения евро, Саддам Хусейн захотел, чтобы на спотовых рынках цена барреля нефти номи-нировалась в евро, что привело бы доллар и, соответственно, США к радикальной утрате контроля над рынком нефти.¹³

С другой стороны, поскольку война в Ираке сразу же расколола Европейский союз (который как раз собирался дать себе конституцию) на Восточную и Западную Европу – еще до фор-мального завершения расширения ЕС на восток.

Примерно в то же время, когда Герхард Шрёдер и Жак Ширак – в последнем порыве европейского скепсиса по отношению к США – осудили войну в Ираке, а Йошка Фишер на Мюнхенской конференции по безопасности в 2003 году дал отповедь министру обороны США Дональду Рамсфельду своим ставшим знаменитым « I am not convinced» («Я не убежден»)*, когда миллионы западноевропейцев вышли на улицы Берлина, Парижа, Рима, Мадрида и Лондона в знак протеста против войны в Ираке¹⁴, – на страницах Wall Street Journal появилось воззвание «United We Stand» («Вместе мы выстоим»)¹⁵, подписанное гла-вами десяти восточноевропейских государств и правительств.

Президент Буш‑младший торжествовал. Шрёдер и Ширак – да это просто old Europe («старая Европа»), и он счастлив, что теперь появилась и new Europe («новая Европа»). Так восточные европейцы стали троянским конем США в ЕС, и это изменило всё: европейское равновесие, европейские места памяти, внешне-политические цели и интересы ЕС. А углубление Европы и тем более политический союз на повестке дня больше не стояли!

Расширение ЕС на восток

Расширение ЕС на восток в 2004 году изменило облик Европы. Присоединившиеся восточноевропейские государства уже имели мало общего с поколением Пражской весны, польской Солидарности или «Хартии 77». Это были уже не Бронислав Геремек или Вацлав Гавел, интеллектуалы или государственные деятели той Центральной Европы, которая в межвоенный период выступала культурным хранилищем Европы, в которой от Будапешта и Вены до Праги и Варшавы работали одни и те же кофейни, а за железным занавесом появлялась схожая самиздатовская пресса и интеллигенция. После расширения ЕС на восток молодые, американизированные элиты со связя-ми в Гарварде и Вашингтоне взяли в свои руки политический штурвал и заняли посты редакторов восточноевропейских газет; их примерный прототип – Радек Сикорский¹⁶, позднее министр иностранных дел Польши. Для них США выступали бес-спорным дирижером европейских событий, primus inter pares в Европе; настоящей целью было НАТО, сутью расширения ЕС на восток – его разворот от Москвы, а деньги ЕС – просто са-харок для проведения всех этих мероприятий. Политический союз Европы никак не был вписан в ДНК их политических намерений.

* https://www.youtube.com/watch?v=CpuN-yM1sZU – Прим. перев.

Таким образом старая Европа и ее связанные с политическим союзом амбиции действительно оказались на обочи-не, но прежде всего произошли огромные культурные потери.

Молодая, либеральная, американизированная Восточная Европа уже не помнила Центральную Европу. Наоборот – также и посредством шоковой терапии – новые элиты перетрясли восточноевропейские общества. Выиграли те, кто был молод, образован и мобилен. А все остальные проиграли – бывшие коммунисты, сельское население, пожилые, без образования, все не‑гибкие и не‑мобильные. Все те, кто сегодня голосует по‑популистски, – ЕС не был для них хорошим.

Резюмируем. Первое десятилетие нового тысячелетия Европа начала с евро, способствующим неолиберализации ЕС; с провала Европейской конституции, что препятствовало институциональному углублению и одновременно укрепле-нию социальной основы Европы, и с формально удавшегося расширения ЕС на восток, которое, однако, изменило культурный облик и институциональный баланс ЕС. Начало, всё еще полное надежд, но лишенное настоящих целей, особенно – цели политического союза.

Какое‑то время это еще не чувствовалось. После французского «нет» Европа словно не заметила ударной волны. Ангела Меркель заново сверстала части конституционного договора в так называемом Лиссабонском договоре, который, хотя и с немалым трудом, ратифицировали в 2009 году.¹⁷ Но на тот момент им уже никто не интересовался. Построение Европейской дипломатической службы пока оставалось на повестке дня, и в 2004 году Хавьер Солана сделал всё возможное для формулирования Европейской стратегии безопасности, пред-назначенной для определения внешнеполитических амбиций ЕС, но – всё это было больше видимостью, чем действитель-ностью. Но кто же захочет признаваться в самообмане насчет политической Европы?

Германия уже шла к своему «национальному моменту» – чемпионат мира по футболу 2006 года был «немецкой летней сказкой», певица Лена спела « Satellite» на Евровидении‑2010, Schlаnd* стала «страной идей» и погрузилась в самолюбование. «Ну наконец‑то никто не ноет против немецких фла-гов!» Флаги Европы свернули. Франция погрузилась в экономическую депрессию, не справившись с введением евро.

К тому же пригороды Парижа и Лиона зашумели от мигрантов. В 2004 году, после того как министр внутренних дел Николя Саркози назвал Jeunes Beurres, молодых французов с мигрант-скими корнями, отребьем, в пригородах вспыхнули беспорядки. Былой европейский тандем всё больше сходил на нет.¹⁸

Уже во второй половине 2000‑х годов ЕС кренился в сторону политической недееспособности и растущей ничтожности, но тогда это еще легко вытеснялось. Быстро забылись намерения включить в зону евро Венгрию (в 2008 году) и Польшу (в 2011 году). А через пару лет банковский кризис окончательно поставил крест на этих планах.

Европейская реальность больше не поспевала за амби-циями: крупные проекты – евро, расширение, конституция —ввергли ЕС в политическую чрезмерность. Европа мысленно спроецировала себя в великое будущее, и это уже ощущалось: книга британца Марка Леонарда «Почему Европа будет править в XXI веке» стала в начале нулевых бестселлером.¹⁹ Отважится ли кто‑то на такую формулировку сегодня? В этой книге Европа изображается как ведущая сила, основываю-щаяся не на военном превосходстве, но на нормах, на вер-ховенстве закона ( rule of law), регулировании и торговле. Soft Power было тогда европейским ключевым словом – на кон-трасте с уродливой войной США в Ираке. Схожим образом американский социальный философ и экономист Джереми Рифкин в своей книге «Как европейское видение будущего потихоньку затмевает американскую мечту»²⁰ прям‑таки умо-лял европейцев взять на себя глобальное лидерство вместо Соединенных Штатов, – настолько США, по его мнению, опозорились. В 2000 году Буш‑младший выиграл у Эл Гора президентские выборы в США – при очень спорных обстоятельствах.

* Шланд ( Schlаnd): шуточно-саркастическое сокращение от Deutschland.

Для США это был первый populist turn, популистский поворот. С тех пор в Вашингтоне ужинали в 17.30, а затем молились. Либеральная Америка тоже желала чего‑то другого, нежели гегемонизма США, соскальзывавшего в национальную регрессию Homeland Security, чтобы залечить раны 11 сентября, но одновременно жаждала мести. И Европа должна была стать такой альтернативой…

Европа и неоконсервативный поворот в США

В этой связи – давайте взглянем на смену времен вокруг 2000 года с американской точки зрения. Что делали США в Европе и с Европой? Как они воспринимали евро, расширение ЕС на восток и [Европейскую] конституцию? Не забудем и про параллельные усилия по выстраиванию второ-го европейского проекта – евразийского мирного порядка.

К тому времени Владимир Путин уже стал президентом России, проявлял осторожный интерес к сближению с Европой, как и не возражал против сотрудничества в создании кооперативной архитектуры безопасности.²¹ Сегодня в это трудно поверить, но в то время на конференциях по политике безопасности действительно обсуждалось членство России в ЕС.²² В 2001 году Путин произнес длинную речь в бундестаге на немецком языке и получил standing ovations, «бурные и продолжительные аплодисменты». Примерно через десять лет после 1989 года ЕС находился в апофеозе обоих своих проектов. Несмотря на все проблемы, ЕС каким‑то образом оказался близок к тому, чтобы заменить США в их «роли глобального лидера». Могло ли это понравиться США, которые в XX веке, после 1949 года, выкармливали Европу чуть ли не из бутылочки? Те, кто бывал в Вашингтоне в те годы, часто сталкивались с командирским «отчитыванием» (downtalking).