КАМИ

Ждать...

Как же мне это не удавалось... Как мало у меня было терпения. Я всегда считала себя терпеливым человеком, спокойным, человеком, который, если приложит достаточно умственных усилий, может идти против течения, если это необходимо, но это ожидание...

это чертово ожидание было самым худшим.

Тьяго не просыпался.

Врачи настаивали, что все прошло хорошо, что операции, которым его подвергли, прошли успешно, что есть активность мозга, но, к сожалению, на данный момент он не показывал признаков того, что собирается проснуться.

Меня пустили к нему, его мать попросила, чтобы я пришла, и я была там... молча, наблюдая за ним. Белая повязка обвивала его голову. Он дышал сам, но был очень неподвижен..., очень спокойный; да, он, похоже, спал.

Его мать говорила мне, что он вскоре проснется, что она уверена в этом, и я верила в то же самое. В моих мыслях не было другой возможности, я не могла даже представить себе обратное.

Тьяго должен был проснуться.

Но дни проходили, а потом недели.

Жизнь продолжала идти своим чередом, и мне пришлось принимать важные решения. Одним из крупных обсуждений было, в какую школу нас отправят.

Школа Карсвилла закрыла свои двери, никто не хотел возвращаться в его коридоры, никто не хотел даже проходить мимо этого здания. Нас, выживших, перевели в школы близлежащих городков, но я решительно отказалась.

— Ты должна закончить школу, Камила, — сказал мой отец очень серьезно, когда мы ужинали на Рождество.

Он решил вернуться в Карсвилл, хотя бы на время, чтобы быть поближе к нам. Моя мать, казалось, была рада его возвращению.

Это было странно, но то, что случилось в школе, вызвало у нее что-то вроде катарсиса или что-то в этом роде... С того момента все изменилось для всех. Также и для моего отца. Не нужно было пережить все это лично, чтобы понять, что за те часы, когда он не знал, живы ли мы, он переосмыслил многое, и одно из этого было его отношение к жизни.

Похоже, что как семья мы могли извлечь что-то хорошее из произошедшего, но теперь мои родители казались объединенными против меня и хотели решать за меня, что лучше для меня. Но я не позволю этого: если бы хоть что-то научило меня то, что произошло в институте, так это то, что жизнь — это дар, который может исчезнуть, не успев, мы этого понять, и что она слишком хрупка, чтобы жить так, как хотят другие.

— И я сделаю это, — ответила я, глядя на него спокойно, — но сделаю это по-своему.

— Школа Святого Майкла— лучшая в штате... Они дадут вам стипендии, даже платить не придется...

Вот еще что... То, что произошло в школе, было настолько медийным, что все, казалось, захотели сделать все для того, чтобы мы, выжившие, получили все, что можно. Нам приходили подарки, с нами связывались знаменитости, нам предлагали стипендии... Все забывали, что единственное, что мы хотели, это проснуться от этого кошмара, и этого никто нам не мог подарить.

— Я не поеду, — заявила я очень серьезно.

Мой отец ударил по столу, и мы все, я, мой брат и мама, вздрогнули.

— Ты закончишь школу и поступишь в университет! Я не позволю этим убийцам разрушить тоже твоё будущее!

Он сказал «тоже», потому что моя жизнь была разрушена.

Теперь все было не так, как прежде, как будто у меня забрали душу.

Я стала существом, выполняющим жизненные функции. Я ела, спала, занималась чемто...

Но на этом все.

Я не захотела идти к психологу.

Не захотела продолжать работать.

Не захотела делать ничего, кроме как ходить в больницу к Тьяго.

Вот в чем заключалась моя жизнь.

Ходить к нему и составлять ему компанию.

Я даже не говорила с ним... Просто сидела рядом с его кроватью и наблюдала за ним.

День за днем... вот это была моя жизнь в то время, и это продолжалось, пока он не откроет глаза.

— Тейлор начнет учёбу с января, учась дома. Его мать сказала мне об этом вчера... Это еще одно предложение, которое вам сделали бесплатно, так ты сможешь закончить школу по своему графику и не придется никого видеть...

Вот еще одна тема.

Я не хотела видеть никого.

Никого.

Даже Тейлора.

Я не могла смотреть ему в глаза и не чувствовать вину, не могла быть с ним, когда в глубине души я ощущала, что все, что произошло, отчасти моя вина. Я была подругой Джулиана... Я должна была понять, что с ним что-то не так, что он скрывает что-то темное, и, что самое ужасное, они меня предупреждали. Оба. Тейлор и Тьяго предупреждали меня о нем, а я не захотела их слушать.

А теперь их жизни разрушены из-за меня.

— Мне не кажется хорошей идеей. Ками должна закончить с отличными оценками, если хочет попасть в Йель, а это она не добьется, учась дома.

— У меня уже нет интереса идти в Йель, папа, — сказала я, положив вилку на стол и взглянув на него так, как никогда раньше — прямо в глаза. — Ты правда думаешь, что мне сейчас важен университет, когда тот, кого я люблю, лежит в коме?

— Ты не можешь остановить свою жизнь из-за этого, Камила, — ответил он, пытаясь поддержать мою серьезность или даже превзойти ее.

— Я остановлю ее только до тех пор, пока он не проснется, а потом я смогу...

— Он не проснется! — закричал он, и это поразило меня. Увидев мое лицо, он понизил голос и попытался взять меня за руку.

Я отдернула свою руку почти инстинктивно.

— Прости, — извинился мой отец. — Я не хотел быть бесчувственным, не хотел отнимать у тебя надежду, но, доченька, вероятность того, что он выйдет из комы после трех недель...

— Он проснется, — сказала я решительно, чувствуя, как мое сердце учащенно бьется. — Он проснется, я знаю это, и когда это случится, я буду рядом, ожидая его.

Я не позволила ему сказать больше ничего, и мне было все равно, что было Рождество.

Я встала из-за стола и закрылась в своей комнате.

Никто не заставит меня оставить его... Я этого не сделаю.

Никогда.

В конце концов, я решила продолжать учебу дома. Мой брат пошел в школу Святого Майкла, и каждое утро я наблюдала, как, в своем синем школьном костюме, он покидает дом с улыбкой, направляясь в свою новую школу, которую, по его словам, просто невозможно было не любить.

Это удивительно, как дети иногда способны пережить любую травму. Нужно учитывать, что Кам видел "мало" по сравнению с тем, что происходило в нашей школе... со всем тем, что пришлось пережить мне или Тейлору.

Тейлор приходил ко мне почти каждый день после того, как его выписали из больницы, и за ту первую неделю, пока продолжались похороны, мы сказали друг другу все, что должны были сказать, но после этого я сказала ему, что мне нужно пространство. Единственным моментом, когда мы виделись, было в больнице, когда мы иногда пересекались, приходя или уходя от Тьяго. В конце концов, мы пришли к какому-то соглашению с его матерью, его братом и мной, и мы поочередно составляли ему компанию.

Если бы зависело от меня, и если бы мои родители позволили, я бы проводила с ним весь день и ночь.

Интересно, что, несмотря на все часы, проведенные с ним, я так и не смогла ничего сказать. Я едва могла открыть рот, просто смотрела на него. Я смотрела на него, пока стрелки часов продолжали двигаться, и наступал тот момент, когда мне нужно было уходить. Я не издавала ни звука, но внутри меня было желание кричать.

Самым трудным было видеть, как его тело начинает разрушаться. Его борода, которую он всегда оставлял небольшой, стала густой, а волосы, которые всегда были растрепаны, выглядели аккуратно уложенными медсестрами так, что я была уверена, если бы он мог это увидеть, он бы это ненавидел. Он также терял мышечную массу, несмотря на усилия физиотерапевтов. Было больно ощущать, как исчезает его атлетическое тело, но еще больнее было видеть, как его забирают из больницы в клинику для специального ухода.

Моя душа разбивалась, и сердце кровоточило, когда я осознавала, что шансы поговорить с ним с каждым днем становятся все меньше.

Его мать была разрушена, но каждый раз, увидев меня, она улыбалась. Она верила, что если я продолжу его навещать, он снова откроет глаза, и я хотела ей верить... Я так сильно этого хотела, что это заняло все мое время и мысли.

Даже Тейлор, спустя три месяца после стрельбы, стал приходить не так часто. Ему было больно видеть его таким, он признался мне однажды вечером, когда пригласил меня на кофе в кафе клиники.

— Ты должна двигаться дальше, Ками, — сказал он, крепко сжимая мои руки. — Я не могу видеть, как ты тоже исчезаешь, — признался он с слезами на глазах и горечью в голосе.

Я покачала головой.

— Он проснется, Тейлор..., я знаю это, — настояла я, и мне пришлось держать себя в руках, когда он попросил обнять его.

— Когда все это стало таким, Ками? — спросил он, его губы поглощены моей шеей, а его аромат наполнил все вокруг.

Я не знала, что сказать... Я не знала, что сказать ему, чтобы исцелить его разбитое сердце, сердце, разбитое вдвойне — из-за меня и из-за его брата. Я просто обняла его, а потом ушла оттуда.

Месяцы продолжали проходить, мне исполнилось восемнадцать, и я была благодарна, что мои родители уважали мое решение не отмечать этот день. Я сказала им, что не хочу подарков, тортов или вечеринок, я не хотела абсолютно ничего, кроме того, чтобы провести этот день с Тьяго в больнице. Восемнадцать были бы очень счастливыми, если бы Тьяго был в сознании. Это означало бы, что мы больше не нарушали закон, потому что оба уже стали совершеннолетними. Проблема со школой и тем, что он был учителем, а я ученицей, все равно оставалась, но хотя бы она решилась бы с течением времени, когда я бы окончила школу.

Но исполнившиеся восемнадцать не стали тем, что я планировала... И все, кажется, поняли это, никто ничего не подарил мне. Никто, кроме матери Тьяго, которая решила сделать мне подарок той январской ночью.

Она подошла к комнате, где был ее сын, и протянула мне маленький бархатный конверт.

— С Днем Рождения, дорогая. Я знаю, что Тьяго хотел бы, чтобы это было у тебя.

Когда я открыла его, я увидела в нем разноцветный браслет, который он всегда носил... Браслет, который его сестренка сделала для него, и который он никогда не снимал. Это был браслет из цветных камешков, пластиковых, с которыми мы играли, когда были маленькими, пытаясь продать их у дверей наших домов.

— Его пришлось снять для операции...

Я улыбнулась, как могла, несмотря на то, что слезы начали затуманивать мой взгляд.

— Спасибо, миссис Ди Бьянко, — сказала я срывающимся голосом, надевая браслет, а она помогала мне завязать его крепким узлом. — Я не сниму его.

Она поцеловала меня в лоб и ушла.

Зима уступила место весне, а с весной пришли финальные экзамены.

Должна признаться, что учеба дома помогала мне сосредоточиться, и учеба стала тем, что мой разум использовал как временную отговорку, чтобы не думать о Тьяго, хотя бы в течение нескольких часов. Отсутствие других занятий, кроме учебы и посещений больницы, привело к отличным результатам на вступительных экзаменах в университет. Когда я их увидела, не могла в это поверить, и маленькая часть меня порадовалась и почувствовала гордость за себя, но другая часть только подумала об Элли... о моей подруге. Сколько раз мы говорили о том, чтобы поступить в университет? Сколько раз мечтали о жизни в общежитии, вечеринках и веселых моментах? И, вспоминая Элли, я не могла не думать и о других... обо всех них: о своих друзьях. Друзьях, которые уже не смогут поступить в университет, не смогут закончить учебу, не смогут вырасти, влюбиться, ничего... потому что они мертвы, мертвы из-за этих чертовых оружий, заряженных дьяволом... или точнее, тремя отвратительными психопатами.

Мои родители были безумно рады и настояли, чтобы я подала заявки в разные университеты, включая Йель. Я всю свою жизнь ждала этот момент с нетерпением... Однако, когда мне нужно было заполнить анкету, в которой спрашивали: «Напишите о трудном моменте в вашей жизни, который вам пришлось преодолеть», радость превратилась в худший опыт в моей жизни.

Пережить все это снова и написать об этом... Я даже не знаю, получилось ли у меня это правильно, потому что ни одно слово не могло описать то, что я пережила в школе, и с чем мне приходится сталкиваться каждый день, каждое утро, когда я открываю глаза. Не было человеческих слов, чтобы описать, как больно было видеть, как человек, в которого я была влюблена, умирал с каждым днем все больше... наверное, потому, что в словаре не было таких слов, чтобы описать такую боль.

Однако мое эссе, похоже, подействовала, потому что благодаря ей и моим оценкам меня приняли в три университета Лиги Плюща.

Пять больших конвертов ждали меня на кухонном столе, когда я вернулась с больницы в тот жаркий день. Мои родители, которые становились все более неразлучными, нетерпеливо ждали, чтобы я их открыла, хотя это было и не нужно.

— Тебя приняли везде, Ками... в Принстон, в Гарвард и...

— В Йель, — сказала я, подходя к столу и поднимая тот тяжелый конверт с синими и золотыми буквами.

— Дорогая, ты поступила! — воскликнул мой отец, крепко обнимая меня. — Энни, достань бутылку шампанского...

Я обняла отца, но единственное, что звучало в моей голове снова и снова, было следующее:

«Йель находится в Коннектикуте, Нью-Хейвен».

«Йель находится в Коннектикуте, Нью-Хейвен».

«Йель находится в Коннектикуте, Нью-Хейвен».

Я не могла уехать отсюда...

— Я не могу уехать... — начала я говорить, и мои родители замолчали. Моя мама остановилась перед холодильником, а мой отец посмотрел на меня с недоумением.

— Что ты имеешь в виду?

Я не хотела сталкиваться с ними, не в этот момент, когда реальность того, что я не могу уехать, больно ударила меня и терзала внутри.

Мой отец, похоже, прочитал мои мысли.

— Ты не собираешься намекать, что...

— Я сделаю, как обещала. Я буду ждать, пока он не проснется, а потом...

— Ни в коем случае! — закричал он, яростно. — Я терпел и ждал, что дни, недели и месяцы помогут тебе это пережить, но все кончено, Камила, все кончено!

Я посмотрела на него с недоумением.

— Что кончено?

— Ты не будешь больше ходить в эту больницу.

Я горько рассмеялась.

— Ты не можешь мне говорить, куда я могу идти, а куда нет.

— Ты поедешь в университет... Слышишь меня? Ты поедешь в Йель!

— Нет! Ты не понимаешь? — закричала я, не веря своим словам. — Я не хочу уезжать от Тьяго, я не собираюсь уезжать...

— Я поговорю с Катей, Камила... Если ты продолжишь настаивать на этом, ты заставишь меня сделать то, чего я не хочу.

Вот тут он действительно привлек мое внимание.

Я застыла, глядя на него.

— Катя хочет, чтобы я была там, она, как и я, считает, что если мы продолжим ходить, если мы будем рядом с ним...

— Хватит, Камила! — закричала моя мама, со слезами на глазах. — Ты должна это пережить и продолжить свою жизнь! — Она глубоко вздохнула и медленно подошла ко мне. — Он не проснется, дорогая... — сказала она мягким тоном. — Он не проснется, и когда ты оглянешься назад, ты поймешь, что упустила свою жизнь, ожидая того, что никогда не случится.

— Вы ничего не понимаете!

Я вышла из комнаты в ярости и плакала часами.

Перед сном я посмотрела в окно, надеясь, что Тьяго появится там как по волшебству, мечтая о чуде, и представляла, как он открывает глаза, спрашивает обо мне и возвращается домой, чтобы выглянуть в окно, как это делал я, и улыбаться мне оттуда, как он делал это несколько раз.

Но его комната была темной.

На следующий день после того, как я получила письмо о поступлении в Йель, я проснулась рано, хотя едва ли смогла заснуть, и пошла в больницу. Нам разрешали оставаться там весь день, если мы хотели, и его мать добавила меня в список тех, кто мог его посещать.

Я пришла, села рядом с ним и осталась там на несколько часов. На все те часы, которые мне позволили провести, пока его мать не пришла в комнату и не попросила меня выйти, чтобы поговорить.

— Твои родители звонили мне, Кам... — сказала она. Услышав это уменьшительное, мое сердце сжалось от боли. — Они сказали, что ты не хочешь идти в университет...

— Я пойду, когда Тьяго проснется.

Его мать улыбнулась и потом обняла меня.

— Ты не знаешь, как мне помогает то, что ты, как и я, так веришь, что мой мальчик снова откроет глаза, но, Камила, я не могу позволить, чтобы ты разрушила свою жизнь...

Я отошла от нее и посмотрела на нее, не понимая.

— Но это мой выбор, Катя... Я хочу быть здесь, мои родители не понимают, но они поймут... — я остановилась, когда она начала качать головой.

— Прости, дорогая... — сказала она, с глазами полными слез, — я не могу позволить тебе продолжать так...

— Но... — начала я, чувствуя, как в моем голосе проявляется страх, ощущая, что я захлебываюсь...

— Сегодня твой последний визит, — объявила она мне, глядя серьезно, несмотря на печаль в ее взгляде.

— Нет...

— С завтрашнего дня ты больше не будешь в списке посетителей... Прости, Кам... Поверь, мне больно делать это больше, чем тебе, поверь, но это правильно.

— Нет... нет, пожалуйста, — умоляла я, подходя к ней и беря за руки, — пожалуйста, не разлучай меня с ним... Не делай этого, пожалуйста, я знаю, что смогу заставить его проснуться, я знаю, что он проснется. Пожалуйста, не отдаляй меня...

Я начала плакать, и мои ноги подкашивались. Я упала на колени перед ней и продолжала умолять, чтобы она позволила мне его навестить, но это было бесполезно.

Она плакала со мной, пока я, наконец, не поняла, что ничего не могу сделать.

Меня отдаляли от Тьяго... Меня отдаляли от него, и это означало, что я больше никогда его не увижу... Это было, как если бы он умер.

Я плакала недели. Плакала, кричала, ломала вещи, заперлась в своей комнате и почти не разговаривала с родителями все лето.

Я плакала так сильно, что иссякли слезы, и когда это случилось, мне нужно было найти способ не потерять связь с Тьяго. Мне нужно было знать, как он продвигается, мне нужно было знать, есть ли какие-то улучшения.

Тейлор навещал меня дважды, и я плакала на его плече. Мы оба плакали, потому что он чувствовал мою боль и понимал ее. Его приняли в Гарвард... и он тоже уезжал, тоже оставлял своего брата позади. Его мать оставалась одна с этим бременем, но она понимала, что ему нужно двигаться вперед, что он должен жить ради своего брата, потому что именно ради этого Тьяго вернулся за ним, ради этого он пожертвовал своей жизнью ради его, чтобы Тейлор смог реализовать все свои мечты. Он должен был жить ради него, и именно это мне и сказал.

Когда он уехал, я села за стол, посмотрела в окно и отправила письмо в университет, подтверждая свое поступление.

Когда я рассказала об этом родителям, они посмотрели на меня, как будто я потеряла рассудок.

— В Гарвард?

— В ГАРВАРД?

— Да, в Гарвард, — ответила я, очень холодно. Я уже несколько недель не разговаривала с ними. — Вы хотели, чтобы я поступила в университет, и вот я это сделаю.

— Но почему Гарвард? А что насчет Йеля?

Моя мать ответила за меня:

— Она едет в Гарвард, потому что там будет Тейлор.

Я ничего не сказала, но меня удивило, что она прекрасно поняла мои причины.

— Что с Тейлором...?

Я не ответила, вышла из кухни и поднялась в свою комнату.

Я ехала в Гарвард, потому что Тейлор был моей последней связью с Тьяго. Если бы мы оба начали учёбу в разных университетах, в разных штатах, я бы больше никогда не узнала ничего о Тьяго, кроме того, что его мать решит рассказать мне по телефону. И, кроме того... Тейлор был для меня как болеутоляющее средство... Он успокаивал мою боль и позволял мне чувствовать Тьяго рядом... Я знаю, что это было извращенно, я знаю, что это неправильно, но мне было всё равно, что подумают мои родители, или Катя, или Тейлор, или даже Тьяго, если бы он был в сознании.

Я даже не сказала это ему.

На самом деле, он узнал об этом только много позже.

Для меня это было наилучшим решением для того, что каждый день всё сильнее поглощало меня изнутри.

Наконец наступил момент уезжать. Мне пришлось собирать чемоданы, которые я не хотела собирать, мне пришлось делать эмоциональное усилие, чтобы закрыть двери, которые я еще не могла и не хотела закрывать, и мне пришлось оставить семью, которая, хотя мне было трудно это признать, спасала меня все эти долгие месяцы.

Я попросила Катю позволить мне попрощаться.

Мои родители поняли это, и, в конце концов, она согласилась, чтобы я увидела его в последний раз.

Я помню, как зашла в его комнату и едва узнала его в постели. Лето прошло без возможности увидеться с ним, и его вид ухудшился втрое по сравнению с первыми месяцами комы.

Я вошла в его комнату, но, в отличие от всех моих предыдущих визитов, я осталась у изголовья его кровати.

Я не села и молча его, наблюдала, думая всеми силами о том, что хочу, чтобы он проснулся, а внутри меня зародилась злость, и этот гнев вытолкнул всю ту боль, которую я носила внутри... хотя бы на несколько минут.

Мне было странно слышать свой голос в этой комнате, но я открыла рот... открыла и начала говорить... Я начала выговаривать всё, что было у меня внутри.

Я начала говорить и закончила криками, кричала с яростью, с желанием ударить его, причинить ему боль, такую боль, какую он мне причинил, уехав и оставив меня здесь, одну.

— Как ты мог сделать это со мной? — начала я. — Ты пообещал, что выйдешь из этого живым! Ты пообещал, что мы будем вместе! Ты клялся, что будешь рядом, в горе и радости! Я просила тебя не уходи! Я умоляла тебя пойти со мной! Но ты сделал всё посвоему, ты должен был быть героем, ты должен был пожертвовать своей жизнью... Как ты собираешься, чтобы я продолжала свою жизнь, если тебя нет рядом? Как ты собираешься, чтобы я двигалась дальше, зная, что ты дышишь и мечтаешь? Зная, что в своей бессознательности ты всё равно любишь меня...

Я упала рядом с ним и крепко схватила его руку. Гнев сменился бесконечным плачем, рыданиями, которые могла понять только я... или, может быть, он тоже.

— Вер-вер-нись ко мне, пожалуйста... — умоляла я, наполняя его ладонь своими слезами. — Возвращайся ко мне, чтобы этот кошмар закончился, чтобы всё это прекратилось... Пожалуйста, мне нужно... Я всегда нуждалась в тебе, я всегда любила тебя... С тех пор как мы были детьми, ты всегда вызывал во мне чувства... Пожалуйста, не оставляй меня одну, не оставляй меня в этом мире полном ненависти, страха, печали и боли... Пожалуйста, вернись...

Я не знаю, сколько времени я плакала.

Это могли быть часы... или больше, я только знаю, что никто не зашел в комнату, что мне оставили пространство, и мне позволили попрощаться так, как я хотела и как мне нужно было.

— Я еду в Гарвард, — сказала я, когда поняла, что пришло время уходить, когда мне надоело ждать, чтобы он открыл глаза для меня. — Меня заставляют продолжать свою жизнь, но то, что они не знают, так это то, что я никогда не перестану тебя ждать...

Я вытерла последнюю слезу, которая каталась по моему лицу.

— Я люблю тебя, Тьяго...

Я закрыла дверь, выходя из его комнаты.

То, что мои глаза не увидели, был легкий жест его безымянного пальца, который он сделал сразу после того, как я закрыла дверь и ушла.