Год назад

Сирена

Это действительно произошло.

Самое безумное, что только можно было придумать, оказывается реальностью. Реальностью, с которой я не способна сосуществовать.

Нет и быть не может такого мира, где один близнец мертв, а второй жив.

Но физически я еще похожа на дееспособного человека – мои легкие дышат, глаза видят, я могу шевелить конечностями. И сам факт этого меня каждый день удивляет. Совершая какое-то действие, я со стороны как будто оценивающе изумляюсь: «А как ты такое делаешь?»

Но я не знаю, как я делаю.

В момент, когда я впервые осознала, что брат действительно мертв, увидев его тело в морге, я долго кричала от ужаса. Я напугала людей, поэтому мне вкололи успокоительное и отдали на поруки родителям, которые скорее хотели сами присоединиться к моему крику, а не утешать меня.

Но с того дня я молчу.

Нет, это даже не посттравматическое стрессовое поражение голосовых связок – я могу говорить. Я даже отвечаю, если меня спрашивают. Но самой мне сказать нечего. И незачем.

Дастина убили.

У-б-и-л-и.

Пока я трахалась с Кеем, моему брату отрезали пальцы на руке.

Пока я наслаждалась ночью и строила планы на прекрасное будущее, Дастину выстрелили в грудь, прямо в сердце.

Без шансов.

Всем очень интересно – почему Дасти оказался в такое время у берега? Была ли там назначена встреча? Или ему просто взбрело в голову прогуляться ближе к утру? Кто его убийца? И каковы мотивы преступника?

Моего брата убили за что-то? Почему так жестоко – и в принципе за что? Может, он стал случайным свидетелем чего-то, чего ему нельзя было видеть? А может, все же имел такого лютого врага? Или это все гребаное «не повезло», и Дасти – просто случайная жертва?

В любом случае – убийцу найдут, и он будет наказан.

Я должна вроде испытывать чувство мести и гореть огнем, чтобы преступника нашли и покарали?

Так странно – но мне все равно.

Мой внутренний огонь погас. Никаких эмоций, никаких ожиданий – одна сплошная темнота, апатия, пустота. Мне больше не больно, мне стало никак.

Я не хочу слышать слова успокоения – они уже бесполезны и только раздражают. Я не хочу слышать про начатое следствие и строить догадки – кто посмел? Ну какая разница, кто. Арест не вернет брата к жизни. А если это окажется серийным маньяк, я все равно слишком опустошена, чтобы переживать за его возможные будущие жертвы.

Я удалила все свои профили в соцсетях, поскольку мне без остановки пишут сообщения знакомые и незнакомые люди. Они пытаются успокоить и поддержать меня, но фразы так однотипны и вообще мне не нужны. Мне не хочется отвечать.

Не хочется думать о других, кто тоже скорбит, мне хватает своего горя.

Родители с каждым часом будто все сильнее стареют от утраты. Мама – у нее еще остались ресурсы на эмоции – постоянно плачет, ничего не ест, ночами срывается в комнату Дасти, в которую я больше никогда не захочу зайти – без него. Папа находит свою отдушину, переключая внимание на состояние мамы, пытаясь утешить ее или как минимум купировать хоть частично каждую новую истерику.

Таким образом, они постоянно вместе, балансируя на грани боли, и это спасает их.

Они выглядят как нормальные люди, пережившие ужасную утрату, находя поддержку друг в друге.

Я не чувствую себя нормальной: застывшая, как камень, не имею возможности хоть как-то выйти из анабиозного существования.

Мозг отчаянно цепляется за прежний, светлый мир.

У меня благополучная семья. С братом у нас прекрасные отношения. Поездки на велосипедах, соревнования. Школьные будни. Посиделки с кофейными именными стаканчиками в редколлегии с другими учениками «Сент-Лайка». Тусовки с его компанией, постоянные глупые подколы парней и иногда что-то интересное. Планы на совместное поступление в университет, выбор факультативов из предложенных листовок. Последний разговор, когда Дасти говорит, что любит меня. И я ничего не предчувствую плохого. Совершенно ничего.

«Как странно – даже сердце не замерло в предчувствии беды. Неужели ментальная связь близнецов – миф?»

Я никогда в жизни не чувствовала себя одинокой, благодаря брату.

Я даже не знала, каково это – находиться в таком состоянии.

Жизнь летит к черту – никаких больше соревнований на спор, кто быстрее доедет.

Никаких уютных посиделок дома с разговорами ни о чем и обо всем. Мы не будем вместе учиться.

Родители полностью сосредоточились друг на друге, видя, что я не зову активно на помощь и не требую внимания.

С друзьями брата я пока не могу поддерживать общение. Они слишком агрессивны и злы. Думаю, это нормальное состояние, когда твой близкий человек становится жертвой, а преступник на свободе. Но во мне так пусто, что я даже не способна на ярость.

Нет никого. И нет ничего.

Я честно не знаю, что принесет следующий день, да и знать, если честно, не хочу. Не представляю, как выбраться из этой трясины и начать хотя бы рефлексировать – испытывать гнев, как друзья. Рыдать, как мама. Пытаться успокоить горюющих, как отец. Хоть что-то.

«Дасти…»

«После твоей смерти я ощущаю себя стоящей на краю пропасти. Шаг вперед – и полное забвение. Я боюсь его сделать. Хочу сделать шаг назад, но не могу».

В день похорон меня будит папа. Он приносит в мою комнату черную одежду и кладет ее на край постели. Я даже не всматриваюсь, что именно, мне все равно. Я просто киваю и встаю с кровати. На измученном лице отца отображается облегчение – хотя бы я не создаю ему проблем. Нам уже слышны рыдания матери, которые разрывают мне душу.

Папа быстро уходит, он спешит успокаивать ее. Снова.

Я надеваю удушающее длинное платье цвета воронова крыла – никогда не любила мрачные оттенки, но сейчас уже так все равно.

Даже завтракаю – в отличие от оставшихся членов семьи.

Мы едем в машине – очень жарко, отец забыл включить кондиционер.

Прощание должно происходить в церкви Святого Николаса, прихожанкой которой является мама. Я сразу вижу много народа в черном – и мне становится плохо. Очень плохо, хоть это невозможно сказать по моему застывшему лицу.

Меня пугает сюрреалистичная картина, словно кадр какого-то фильма, который пошел не по сценарию.

Слишком солнечный день – на небе ни облака. Я слышу пение птиц. Повсюду бесконечная зелень – трава, кусты, деревья. По-летнему уютно, тепло и безмятежно. Но люди в черном на фоне такого пейзажа выглядят как стаи воронов. Как нечто инородное. Искаженное.

Все неправильно.

Как смерть Дасти была изначально невозможной ошибкой, так и прощание с ним тоже.

«Я просто не могу осознать. Приняла, но не осознала. И не сделаю этого никогда».

Люди в черном подходят к нам.

«Не трогайте меня, умоляю».

Нам говорят скорбные слова, которые я предпочитаю не слышать.

«Пожалуйста, не говорите со мной».

В самой церкви не так тепло – даже немного прохладно.

Я ощущаю запах воска.

Я вижу длинные ряды скамеек.

Я наблюдаю за священником – и отворачиваюсь. Меня окликают знакомые, но я не реагирую – и они тактично оставляют меня в покое. Потому что все мое внимание сразу забирает находящийся перед пышными венками цветов, черный, лакированный гроб на высокой подставке.

Он открытый.

Рядом с ним – в рамке – большая распечатанная фотография моего брата, сделанная год назад мамой. Дасти запечатлен на фоне розовых кустов, утопивших наш двор. Брат стоит, опираясь плечом о качели, и улыбается своей привычной, спокойной, умиротворяющей улыбкой.

Улыбка и смерть как никогда близки.

Человек, лежащий под фото, уже никогда не улыбнется. Он вообще больше никогда и ничего не сделает.

«Я ощущаю, как моя нога соскальзывает и зависает над пропастью. Дасти, мне страшно».

Церемония еще не началась – люди начинают заходить в церковь только сейчас. Их полностью отвлекла моя мама. У нее снова срыв, она не может заставить себя войти внутрь.

«Помоги ей пережить сегодняшний день, Боже».

От ее криков мне хочется убежать куда подальше. Чтобы не слышать их. Я вообще не хочу здесь присутствовать.

Тут творится какой-то абсурд.

Светлый, солнечный день и люди в черном. Улыбка на фото и мертвое тело моего брата. Ничего подобного не должно быть ни при каких условиях, но почему-то происходит. Почему-то никто не выражает удивления – это же не коллективная галлюцинация? Почему все так странно и жутко?

Почему сегодня не гроза и не шторм на улице? Почему именно фотография улыбающегося Дасти?

«Сирена, у тебя едет крыша. Дасти мертв. Смирись».

Меня чуть не тошнит от всей этой дереализации, поэтому я не даю себе ни шанса. Хочу разрубить свою жизнь и надежды на хорошее одним махом и продвигаюсь прямо к гробу.

Я уже видела все. Я знаю, что увижу.

Это не должно больше шокировать меня.

Но я буквально ощущаю мощный удар в спину, когда вижу тело Дасти в гробу.

«Мой брат в гробу! Боже!»

В черном пиджаке, с рыжими волосами, в которых виден аккуратный пробор, которого он в жизни не делал. Даже лицо его свежо. Он словно спит. Будто стоит прикоснуться к нему и сказать: «Эй!» – он проснется, и весь мир продолжит свое прекрасное существование.

Только Дасти не дышит. Он не дома и лежит не в своей кровати.

Я смотрю на его лицо, впитывая в нейроны мозга и запечатлевая его образ. Запоминаю. И осознаю, что это последний раз. Даже таким я никогда больше не увижу Дасти.

Будут лишь фотографии с улыбкой.

Здесь не мой Дасти. То, что от него осталось, похожее на что-то живое, но… Он мертв.

«Он мертв. Он мертв. Он мертв».

Я позволяю этой мысли окончательно закрепиться в своей голове, подкрепляя зрительным образом.

И я снова кричу, как в тот раз. Кричу от боли полнейшего осознания.

Кричу от боли, что полностью проникает в мое тело.

Я бы могла оглушить всех присутствующих, однако на самом деле из моего рта не вырывается ни звука. Безмолвный крик оглушает только меня одну.

«Дасти, я не могу. Я не справляюсь. Я, кажется, все-таки падаю в пропасть».

Не в силах дальше смотреть на безжизненное тело брата, я вылетаю на улицу. Мои шаги быстрые, но ноги заплетаются. Я точно знаю, я не выдержу церемонию нормально. Я не смогу сказать прощального слова. Не смогу слушать других. Но сейчас мне плевать на это, плевать, как я выгляжу со стороны.

Все мое тело сотрясается, а в горле застывает беззвучный крик.

Солнечные лучи слепят глаза, и я неоднократно натыкаюсь на людей, заходящих в церковь. Мне опять что-то говорят, я чувствую чужие случайные прикосновения, но ничего не слышу и не вижу.

Пока мой нос не узнает знакомый запах цитруса в очередном человеке, на которого я натыкаюсь, как слепой котенок.

– Сирена.

Мы не виделись с того самого дня, когда мою жизнь разделил на до и после звонка от матери. Мне кажется, я даже забыла о нем, утопая в своем горе и отшельничестве. Но сейчас…

Легкие сразу же расправляются, а в тело проникает тепло.

– Кей, – слабо отвечаю я и поднимаю на него глаза.

Его лицо не выражает никаких эмоций, но в карих глазах – неприкрытая боль.

Он высится надо мной в черном костюме и держит руки в карманах.

И меня пронзает простая и очевидная мысль – мы должны были находиться вместе все это время. Я потеряла брата, но и Кей лишился близкого друга. Для него произошедшее – тоже горе.

Как родители спасают друг друга в это ужасно, так и мы с Кеем могли бы оказывать взаимопомощь друг другу.

Он – самое главное, что теперь останется у меня.

Как бы мне ни было тяжело, но даже от простого присутствия парня рядом я чувствую себя капельку лучше. Может, он станет тем самым спасательным кругом в этом цунами боли, накрывшим меня с головой.

Я аккуратно делаю шажок к парню, а потом резко вцепляюсь в полы пиджака, утыкаясь лицом в грудь Кея.

«Ты единственный, кто у меня остался».

Кей осторожно гладит меня по волосам, но не пытается обнять. Я его понимаю – не то время и не то место.

– Сирена, – повторяет он.

Я поднимаю на него взгляд, отрываясь от пиджака, и понимаю, что из глаз моих уже льются слезы. Боже, мои щеки мокрые от слез, которых не было уже несколько дней.

Не представляю, хорошо это или плохо. Но, наверное, более нормально?

Кей делает шаг назад и просит:

– Давай отойдем немного в сторону.

Я киваю, рукавом стирая с лица влагу, и мы отделяемся от толпы, заворачивая за угол церкви.

Стена здания бросает тень на несколько метров, а кроны высоких деревьев прикрывают слепящее солнце.

– Держишься? – сразу уточняет Кей, закуривая сигарету.

Впервые, глядя, как парень затягивается и выпускает дым, я испытываю желание последовать примеру Кея, но подавляю его.

– Немного. Это… – Можно не объяснять ничего – все видно по моему лицу, но я договариваю: – Этого не должно было произойти. Только не Дасти. У меня будто сердце вынули вживую, отрезали половину кухонным ножом и всунули обратно.

На лице Кея пробегает еле заметная судорога от моих признаний.

– Надеюсь, ты справишься, – отвечает он, глядя на тлеющую сигарету в руке. – Но такого точно не должно было произойти, ты права.

– Я не знаю, что дальше делать, Кей… Мы с ним планировали… А теперь без него все теряет смысл. Учеба… Я не смогу.

– Сможешь. Ты все сможешь. Ты самая сильная девушка из всех, кого я знаю.

– Смогу, но не хочу. И никакая я не сильная.

У меня и правда нет сил, как бы ни хотел поддержать меня Кей и вселить уверенность. Может, позже, но сейчас я пустая оболочка, лишь чуть оживающая от его присутствия.

Как бездомный с просьбой о помощи, молящийся, чтобы получить хоть какой-то кров над головой, я тянусь к своему парню, обнимая его за талию.

И получаю свою кроху жизни. Кей никогда не заменит мне брата, но от этого не стает менее значимым для меня. Скорее – более. Сейчас я как никогда нуждаюсь в каждом его прикосновении, в каждом слове. Если он будет держать меня, может, мне удастся как-нибудь выстоять в жизни после того, как она подломила мне колени и разорвала все сухожилия.

– Не надо. – Кей отступает назад.

Мои руки зависают в воздухе.

Я делаю что-то не так?

– Не надо – что? – тихо спрашиваю я, застыв в нелепой позе.

– Вообще все. Я не хочу тебе давать надежды, чтобы не сделать еще больнее.

Что происходит?

Я же говорила, что схожу с ума? Так вот результат: я не понимаю, что имеет в виду мой парень, хотя он говорит обычными словами. Они складываются в предложения, которые по итогу не имеют никакого смысла.

– Я не понимаю, Кей. – Я издаю слабый стон, все еще пытаясь дотянуться до него.

Безуспешно.

– То, что было между нами, – моя ошибка. И мы не будем ее повторять снова.

Бред. Абсолютный бред.

О какой ошибке речь? Кей – буквально единственное, что осталось у меня, не считая родителей, зацикленных друг на друге. И несмотря на случившееся, мои чувства к нему никуда не делись. Да и с чего бы? Между нами все было хорошо, это точно не было ошибкой.

Мы потеряли близкого человека, но последнее не означает, что должны терять и друг друга.

– Кей, не говори так, – почти умоляю я. – У всех сейчас стресс. Но не называй то, что между нами, ошибкой.

– Ладно. Но между нами больше нет вообще ничего, Сирена. Прости, что говорю это сегодня, но для тебя так будет лучше, чем испытывать пустые надежды.

Да, сегодня действительно не тот день, чтобы шутить. Будь я и правда сильной, сразу же высказалась бы на данный счет. Но…

Я смотрю на отстраненное лицо Кея, который даже не глядит мне в глаза, и понимаю: нет, он не шутит.

В день похорон моего брата он разрывает наши отношения.

Вроде и звучит абсурдно – сейчас думать про любовный интерес, но…

«Кей – все, что у меня осталось. Моя любовь. Моя надежда. Мой спаситель».

И именно сейчас он бросает меня? Зная, каково мне, говорит такие вещи? Видя, что я не в силах постоять за себя и даже попытаться выяснить, – какого черта?

Так не бывает – начинает привычную защитную блокировку мой мозг. Тело снова сковывает, вызывая ощущение погружения в аквариум с толстыми стеклянными стенами.

Так бывает – и жизнь уже показала мне, что все самое ужасное может произойти в самый непредсказуемый момент. Боль не выбирает удобное время, она просто приходит, когда ей вздумается.

Мы до сих пор стоим с Кеем вдвоем в тени церкви, но одиночество уже полностью забирает меня в свою тьму. Нет никаких надежд на спасение – темнота у моих ног, готовая поглотить меня.

– Ты больше не любишь меня? – Словно не я говорю. Какой-то отчаянный поток бестолковой веры заставляет меня произнести вопрос вслух.

«Умоляю, спаси меня. Я правда не выдержу – я и так на грани. Посмотри мне в глаза».

– Сирена. Я никогда не говорил, что люблю тебя.

Кей впервые за встречу смотрит прямо на меня. Это абсолютно пустой, холодный взгляд, в котором нет никаких чувств.

Мои слезы застывают в глазах, когда осознание сказанного приходит ко мне мощным ударом предательства в спину.

И.

Я.

Падаю.

В эту пропасть.