Наше время

Кей

Сирену я довольно быстро нахожу на парковке «Левады» – она так и не получила права, предпочитая такси вместо вождения собственного автомобиля. Она и раньше предпочитала машинам простой велосипед, и именно этот образ хранится в моей памяти. Веселая юная девушка в топе и спортивных штанах – сексуальность и одновременно легкость, простота.

Сейчас она носит женственные платья и кажется максимально неприступной. Даже ее прямая, напряженная спина намекает на то, что она не в духе, и ничего вроде «легко и просто» мне с ней не светит.

На улице плотной стеной хлещет дождь, отчего ее одинокая фигура в отражении фонарей кажется особенно трогательной и подавленной. Водные потоки разбивают искусно сделанную прическу, позволяя природным кудряшкам виться на голове Сирены пушистым облаком. Раньше они достигали лопаток, сейчас заканчиваются на уровне шеи – но, черт, мне их не хватало. Я реально фанател от этих веселых локонов, а выпрямленные пряди делают из Сирены другого человека.

Последний раз, когда я видел ее промокшей и в платье у бассейна, был прекрасен. Я до сих пор помню ее шикарные сиськи, обтянутые легкой тканью. Я проводил рукой по ее короткому, мокрому платью, гладя по заднице, и ощущал, что Сирена покрывается мурашками от моих прикосновений.

Чертовски чувствительная.

Всецело моя.

Мне хочется, как и в тот день, подойти к Сирене и укрыть пиджаком.

Но ничего уже не будет как в тот день, как и ни в какой иной. Изображу сентиментальность – мой пиджак окажется в луже, а Сирена – в приехавшем на тот момент такси.

Ну нет.

Выключая сигнализацию автомобиля, я просто со спины подхожу к Сирене, кладу руки ей на талию, разворачиваю к себе и почти приказываю:

– Садись ко мне.

Не нужно быть провидцем – стоит ей снова увидеть меня, как в ее глазах тут же загорается чистая злость.

И это лучше, чем ее надменный вид. Лучше, чем ее мертвецкое спокойствие.

Потому что Сирена – эмоции.

– Да иди-ка ты к черту, Хирш! – рявкает она мне в лицо, с силой стряхивая с себя мои руки. Одна из кудряшек липнет ей на щеку, и она сердито смахивает ее ладонью.

Да, мы, конечно, можем стоять и мокнуть под дождем до посинения, потому что ни в какое такси я ее не отпущу, а Сирена при любом раскладе не горит желанием пойти мне навстречу.

Поэтому я намерен решить вопрос максимально простым для себя способом.

Как пещерный человек, я хватаю девушку на руки, а потом спокойно закидываю ее себе на плечо, и таким образам краду ее в свою машину.

Растерянность от моей наглости дает Сирене замолкнуть на какое-то время, но стоит нам оказаться в салоне, как девушку пробивает на злость.

– Идиот! Придурок! Выпусти меня! – кричит она мне в ухо, брыкаясь на сидении.

Конечно, я не собираюсь выполнять ее просьбу, по крайней мере не сейчас, и блокирую двери.

Что бесит девушку еще больше.

– Хирш! Немедленно открой! Сейчас же!

Она тянется ко мне рукой, возможно, решив, что пощечина спасет ее из этой ситуации, но я с легкостью перехватываю ее руку и прошу:

– Успокаивайся, принцесса.

Она смотрит на мои пальцы, держащие ее кисть. Мои костяшки немного сбиты об тупого Гарри, а в кожу около ногтей впиталась его кровь.

Возможно, я сейчас для Сирены выгляжу в целом жутко, что в принципе можно понять. После сцены с избиением, в чужой крови, я запираю ее, и без того испуганную, в своем автомобиле и лишаю свободы.

Но это иллюзия.

Даже когда я выглядел с иголочки и вел себя как гребаный джентльмен, внутри я всегда оставался двуличной мразью, окутанной психотравмами, одержимостями и трусливой неуверенностью ни в себе, ни вообще ни в чем.

Сейчас я больше напоминаю свихнувшегося психа, но впервые мыслю ясно и знаю, чего хочу, что правильно, а что нет.

– Успокоиться? – шипит Сирена. – Ну сейчас я успокоюсь. – После чего делает ровно противоположное – еще громче кричит, чтоб я выпустил ее.

Пытается толкнуться в заблокированную дверь. Пинает все, до чего достают ее ноги. Пробует даже ударить меня, но я мягко блокирую попытки, не давая ей выпустить пар.

На все уходит примерно пять минут. И наконец девушка выдыхается – физически. Взгляд по-прежнему полон негодования.

– Ты не имеешь права, – цедит она сквозь зубы, делая грудью глубокие вдохи.

– Знаю.

Благо мы не в суде, а рядом со мной не прокурор.

– Я хочу начать новую жизнь. Без тебя. Но как только я с кем-то знакомлюсь, ты его сразу избиваешь. Это уже второй раз за лето, Хирш!

Неловко получилось в итоге, но как бы – да. Только не важно. Первого я избил за то, что он хотел ей подсунуть какую-то дрянь, со вторым у меня были личные счеты. В общем, мне точно не стыдно за конкретные случаи.

Сирена не в том меня обвиняет.

Кстати, она меня не обвиняет по делу никогда – не вспомню такого.

Я знаю, где я лажал, но ни разу не получил от нее заслуженного упрека. Ни единого раза она не просила от меня хотя бы банального извинения. Со своей стороны – я лишал ее все время и минимальных объяснений, просто ставил перед фактом.

Я не особо наивен и не думаю, что Сирена меня сможет простить, но я в долгу у нее.

Я должен нести ответственность за свои поступки. И я, черт побери, могу это сделать, в конце концов.

– Мне нужно с тобой поговорить, – объясняю я девушке.

– Поговорить? – язвит она, поправляя влажные вопросы.

Заметив, что от холода ее пробивает озноб, я включаю обогрев.

– Снова поговорить? Каждый раз, когда ты это делаешь, Кей, ты причиняешь мне боль. Неужели тебе мало? У тебя есть в запасе что-то еще, после чего мне снова станет плохо?

– Возможно, – честно отвечаю я.

– Я не выдержу. Хватит! – психует девушка. – Оставь это при себе. Я просто. Хочу. Жить. Нормально, – произносит Сирена медленно.

Мне становится противно от себя, ведь ей приходится проходить через ад не первый раз. Из-за меня.

– Извини.

– За что ты извиняешься? – Она поводит плечом. А потом сердито заявляет: – Стоп! Да ладно? Сам Кей Хирш решил просить прощения и смог произнести это слово? Погоди-погоди, я к такому не привыкла и могу впасть в шок. Давай вернемся к прежнему сценарию, где ты с равнодушным лицом оповещаешь меня, что я наивная дура, добавляя к этому какую-нибудь информацию. А потом просто оставляешь меня переваривать полученное от тебя дерьмо в полном одиночестве. И да, где я в итоге признаю, что ты прав: я наивная дура, потому что верю людям, которые изначально не воспринимают меня всерьез.

Она не наивная дура.

Сирена – открытая, светлая душа, а я виноват в том, что заставил ее прийти к иным выводам.

– Извини меня, – повторяю я. – Я ударил того придурка…

– Да ты избил его, Хирш!

– Я избил того придурка, потому что он был адом моем детства. Помнишь фотографию в моей квартире, на которой был мелкий пухляш с родителями?

Невольно Сирена кивает:

– Ты сказал, что это твой брат, которого… не стало.

– Я не говорил, что это брат. Я просто не стал тебя исправлять. На том фото – я, Сирена. – Я смотрю в ее глаза, но она спокойно воспринимает эту информацию.

А я сам себя корю, что немного допускал, будто на ее лице появится отвращение от понимания того, что в детстве я был отнюдь не красавчиком.

– Я был жирным. И меня буллили. Очень сильно и очень часто. Каждый школьный день. Тот, кто был затейником постоянной травли, мой бывший лучший друг, и есть твой недавний приятель Гарри.

– О! – издает девушка сдавленный возглас. Она хочет сказать что-то еще, но будто сама останавливает себя.

Я хорошо ее знаю – инстинктивно после услышанного она хочет пожалеть затравленного мальчика из моего прошлого. Но ей не дает это сделать и обида, и мое присутствие – я мало чем похож на того Кея, которого буллили.

– Собственно, поэтому я и помешан на поддержании своего тела в правильной форме. А раньше вообще неадекватно воспринимал себя в мире.

– Гарри, конечно, полное дерьмо, – морщится Сирена. – Но это ваши разборки. Мне нет до них никакого дела. Можешь не извиняться.

– Прости за то, что скрывал от тебя болезнь Дасти. Я знал его секрет несколько лет и, поверь, пытался убедить твоего брата рассказать все семье. Тебе. Но не смог повлиять на его решение.

Девушка молчит, глядя перед собой на лобовое стекло, о которое ударяются дождевые капли.

– Мне пришлось сделать выбор, – продолжаю я. – Извини, что предпочел сохранить тайну Дасти. Я был в курсе, что он собирался уехать на следующий день после выпускного. Знал, что тебе будет больно, когда ты обнаружишь его исчезновение. Поэтому я долгое время отталкивал тебя и не мог себе позволить нормальные отношения, понимая, что буду видеть твою боль, но продолжать обманывать и притворяться, скрывая правду.

– Но ведь тебя это не остановило, – произносит Сирена. Она по-прежнему смотрит прямо, но голос ее начинает дрожать, словно в нем поселились слезы.

– И за это извини тоже. Потому что я действительно влюбился в тебя. То, что я к тебе чувствовал, – это правда.

После моих слов по щекам девушки начинают литься слезы. Я вижу, как они собираются в уголках ее глаз и крупными каплями стекают к подбородку.

Боль – я знал, что Сирена снова будет страдать.

Я чувствую не меньше. Помимо осознания, что я продолжительное время веду себя как худший парень на планете, я должен озвучить кое-что еще. И это уже год висит на мне мертвым грузом.

Стыд.

Вина.

Невозможность вернуться назад и изменить свои поступки – тогда ситуация была бы не настолько ужасна. Я могу найти себе кучу оправданий на этот счет, наверняка даже найдутся те, кто скажет что-то по типу: «Ну ты же не знал».

Да, не знал.

Но именно благодаря мне случилось то, что случилось.

– Помнишь, на вечеринке я ненадолго оставил тебя, дескать, мне нужно уехать? – Если мгновение назад я пытался сохранить хоть какое-то подобие спокойствия, то сейчас все пошло прахом.

Мне страшно произносить подобное вслух. Если за другие грехи я бы мог просить искупления, то за этот не прощу себя сам. Я буду нести бремя на своих плечах, заклеймив свою личность на всю оставшуюся гребаную жизнь.

Сирена напряженно кивает и переводит взгляд на меня. Она предельно насторожена – и в ее случае это правильно.

– Ты действительно вернулся довольно быстро, как обещал, – произносит она дрожащим шепотом.

– Я так и не сказал тебе, где я был.

И дальше сам не могу продолжить речь.

Потому что, будь я один, наверное, сам бы рыдал. Самая большая ошибка в моей жизни, которая раздирает мне сердце. Единственная, которую я не совершал умышленно, не зная последствий, но получил самое худшее из всего возможного.

Похоже, Сирена начинает догадываться. Ее нижняя губа закушена и побелела.

– Ты был с другой девушкой, да? Ты мне изменил?

От ее предположения мне хочется взвыть. Боже, насколько невинно в мыслях это создание. Насколько Сирена заблуждается и думает не о том.

Черт побери, я ее так любил, что вообще не смотрел на других девушек, тем более мне бы не пришло в голову прервать нашу встречу и съездить к кому-то на гребаный перепихон.

Опять же, даже если бы я тронулся умом и в тот день свалил трахнуть какую-нибудь девушку – даже это не было бы столь ужасно впоследствии. Вскоре Сирена сама во всем убедится.

– Мне тогда написал Дасти.

Я это произнес.

Я перестаю слышать стук дождя о стекло, не вижу оцепеневшую девушку, сидящую рядом. Я заново проживаю тот проклятый день.

– Он попросил оставить для него «Окси» в каком-нибудь месте и скинуть координаты.

Каждое следующее предложение – боль. Вина. Отчаяние. Стыд.

– И я не смог отказать. Таблетки были у меня в машине, и я наугад выбрал место, где их спрячу.

– Какое место ты выбрал, Кей? – Сирена боится ответа. Возможно, не хочет его знать.

Я и сам не хочу видеть в ее глазах, как сейчас умрет ее последняя надежда, что, может, я и не так уж плох.

Но, сука.

«Я. Должен. Нести. Ответственность».

– Там, где заканчивается лесной массив перед берегом озера. Я зарыл их возле таблички «Не купаться».

«Я сказал ей это».

Сложить дважды два не сложно. Именно там, позже, загулявшие выпускники обнаружат тело Дасти.

– Что? – Голос Сирены срывается на заикание, когда до нее доходит. – Что? – Ее зрачки расширяются от ужаса. – Ты убил его?

– Во время убийства я был с тобой, Сирена, – механически напоминаю я. – Я не убивал Дасти. – Я говорю правду – мне бы такое в голову не пришло. – Но я выбрал место его смерти.

И с этим мне жить всегда.

Я мог бы предложить любое другое.

Я мог бы послать к черту паранойю и отдать «Окси» Дасти лично.

Я мог бы вообще отказать.

Куча вариантов возможных событий с иными концовками. Но я выбрал самую жестокую, хотя и не догадывался об этом.

Невольно я привел друга в то место, где позже ошивался Макс Колди.

Психически неуравновешенный Макс Колди. Который нашел себе случайную жертву в припадке безумия, отрезал Дасти фаланги пальцев, а после – выстрелил в грудь.

Можно сколько угодно убеждать себя, что я и понятия не имел, где окажется урод Колди. Что я не желал Дасти зла.

Но это не отменяет факта и никогда не отменит – я выбрал для друга то самое место, где он встретил страшную смерть.

Косвенно я причастен к тому событию.

Измени я гребаные координаты – и эти двое вообще бы не пересеклись.

Дасти бы уехал на следующие сутки, как и планировал. Его отъезд и причина бегства – тоже не сказка, но я обрек близкого друга на конкретный финальный кошмар.

Поэтому я, как никто другой, живу жаждой мести. Если Макс Колди понесет наказание, возможно, я хоть на секунду почувствую облегчение за убийство друга.

Хотя даже это не снимет с меня своей части вины.

– Это несправедливо, – едва слышно произносит Сирена, закрыв глаза ладонями. И мотает головой – словно отказываться принимать реальность. – Дасти меньше всех заслужил такой смерти.

– Прости меня. – Максимум, что я могу сказать.

У меня нет оправданий – только бесполезные слова.

Больше жизни я хочу, чтобы эта девушка была моей – мой Солнечный Свет вернулся, – но я отнял у нее все хорошее, потерял доверие, причиняю только боль. Я постоянно врал ей. Частично причастен к убийству ее брата, которого Сирена обожала.

Можно ли рассчитывать на что-то с таким послужным списком? Да. Если девушка – безумная мазохистка. Но Солнечный Свет никогда не являлась таковой. Она не жаждала боли, ей причинили ее не спрашивая.

Поэтому я не разрешаю себе прикоснуться к ней, даже видя, как ее плечи содрогаются от рыданий. Заставляю себя сдерживаться – впервые так сильно. Заставляю себя заткнуться – мне хочется говорить ей хорошее и признаваться в любви, но я уже доказал поступками, что мои слова ничего не стоят. А до дел мы, увы, не дошли.

– Я та-ак тебя любила, Кей, – стонет Сирена, всхлипывая. – У меня все в голове не укладывается. Это несправедливо, – повторяет она.

– Я тоже тебя любил. И люблю, – спустя секунду добавляю я, потому что с моей стороны о прошедшем времени и речи нет.

После моего признания рыдания Сирены резко прекращаются и, убрав ладони с лица, она смотрит меня покрасневшими глазами. Ее взгляд прожигает насквозь.

– А ведь я могла все простить. И даже понять тебя, – отчеканивает она железным голосом. – Отчасти я даже понимаю тебя, действительно. Я не знаю, что бы я делала, если бы мне пришлось выбирать между тобой и братом, но точно уверена, это был бы нелегкий выбор.

Я задерживаю дыхание, сжимая кулаки.

– Я сейчас очень злюсь на тебя за то, что именно из-за тебя Дасти пришел к тому месту. Но спустя время я смирюсь и пойму, что ты не сделал это специально. Это гребаная судьба.

К чему Сирена ведет?

– Но я никогда не смогу тебя простить за то, о чем ты даже не упомянул сегодня. За то, что ты оставил меня, когда мне было больно. Ты, Кей, оставил меня во всем ужасе одну.

– Извини, – в который раз за вечер произношу я.

И чувствую огромную вину.

Но на тот момент я считал, что поступаю правильно.

– Мне и так было противно от себя, что я вступил с тобой в отношения, понимая, что буду тебе лгать. – Жалкие оправдания, конечно, но я больше не оставляю за собой перед Сиреной никаких недомолвок. – А после того как частично из-за меня Дасти был убит… Да я вообще был в шоке только от его смерти. Как бы я смотрел тебе в глаза, зная всю правду?

– Как я тебе смотрю в глаза сейчас, – холодно отвечает девушка и добивает, повторяя только что сказанное мной: – Зная всю правду.

Боже.

Сколько в ней силы.

– Мы пережили много дерьма, Кей. И могли пережить все на свете. Я бы поняла и простила тебя. Даже несмотря ни на что, простила бы. – Сейчас будет но. – Но я никогда не смогу принять, даже от тебя, что в самый тяжелый момент ты не то что не подаешь мне руку помощи, ты оставляешь меня в моей боли. Одну. Я не просила никогда бегать со мной и возиться, как с ребенком. Я не избалованная маленькая принцесса. Но беда может произойти с каждым – и я в курсе теперь, что в такие моменты никогда не смогу рассчитывать на твою защиту.

Я киваю.

Ответственность – вот что имеется в виду, даже если Сирена не говорит об этом прямо.

Каждый раз я избегал ответственности – за свои слова, за поступки, за отношения. Сообразив, что случился перегиб, я просто предпочитал отстраниться. Найти сто причин, но никогда не бороться, не защищать ни себя, ни близких.

Конечно, Сирена не может доверять мне, и в том исключительно моя заслуга.

– Я только сейчас осознаю, что должен был в тот день поступить иначе. – И еще раз гребаное: – Прости.

– Сейчас ты бы поступил иначе?

– Я бы не отпустил тебя никуда. Мы бы пережили смерть Дасти вместе. Я бы рассказал тебе правду, ты бы злилась, но я бы все равно не оставлял тебя.

Именно так я и должен был сделать.

Помогать своей девушке.

Бороться за наши отношения.

Давать ей уверенность, что она не одна в этом жестоком, гребаном мире. Мы вместе, и все переживем.

– Не верю больше.

– Дай мне шанс, Сирена. – Жуть, насколько жалко звучит фраза. Как в плохой мелодраме. Но почему-то столь естественно в сложившейся ситуации.

Я не достоин ни единого шанса, но это не означает, что мне он не нужен.

– Тихо, – прерывает меня девушка. У нее снова глаза на мокром месте, а голос становится жалобным.

Я сам себе не верю, но я по глазам читаю, как ей хочется дать мне этот гребаный шанс, эту маленькую надежду, но объективные причины не дают ей этого сделать.

«Насколько же много места в ее сердце для любви. До какой же степени она меня любила, хотя я вообще этого не заслуживаю».

Эгоистично поджигаю этот огонь ее чувств, четко повторяя:

– Я люблю тебя, Сирена. Дай мне шанс, пожалуйста.

– Тихо! Тихо! – почти кричит она. – Ты на меня давишь и этим злишь! У меня сейчас взорвется голова!

Я покорно замолкаю и прикуриваю сигарету, открыв окно, – дождь закончился.

Тишина. Она длится две минуты.

– Так, – наконец говорит Сирена. – Мне нужно время остаться одной. Сейчас ты меня выпустишь, чтобы я даже не видела твое лицо. И не слышала всяких там слов. Я отойду и посижу на скамейке через дорогу – без тебя. Если через пятнадцать минут я вернусь – мы продолжим наш разговор, но это не значит, что я даю тебе шанс. Если не вернусь – значит, я поняла, что не хочу больше ничего слушать от тебя, и ты меня оставляешь в покое. Навсегда.

Ни слова не говоря, я отключаю блокировку двери.

Никакого давления.

Сейчас ей решать, есть ли у нас хоть маленький шанс или нет. Если окажется, что он имеется, я переверну мир ради нее. Я не только не позволю ей еще раз падать вниз, я стану ее личной страховкой на все случаи жизни.

Если нет – я пойму, что это справедливо, и реально отвяжусь от Сирены. Не разлюблю, но, как она и попросила, оставлю в покое. И мы максимум в следующий раз встретимся на суде Макса Колди – что случится непременно.

С какими-то путаными молитвами, которые я никогда не знал наизусть, я наблюдаю, как Солнечный Свет направляется к пышным кустам, а затем шагает к проезжей части, чтобы перейти дорогу. Скамейка, куда она хочет сесть, отсюда мне не видна, слишком большое расстояние, слишком темно, много деревьев с раскидистыми кронами.

Я снова тянусь к сигаретам и начинаю отсчет.

На пятой сигарете меня уже тошнит, но я поджигаю шестую – спустя пятнадцать минут.

А потом курю еще и еще – как невменяемый.

Я выжидаю даже час, задыхаясь от дыма в салоне.

Только потом завожу мотор и направляюсь домой.

Все понятно.

Никаких шансов. Я должен оставить Солнечный Свет в покое. Навсегда.