Наше время

Сирена

Перед тем как войти в дом, я позволяю себе устроить очередную маленькую истерику. Проводив глазами таксиста, чтобы не оставалось свидетелей, я ступаю по посадкам с цветущими розами, которыми славится наш дом.

Мне и раньше не нравились эти специально посаженные цветы, теперь я испытываю к ним еще больший негатив. Они кажутся искусственными, выхолощенными и бесполезными. Они пустые.

И я нервно срываю бутоны, раня ладони об острые шипы, и скидываю их на землю.

Искусственно.

Неприемлемо.

Невыносимо.

Ничто не сравнится с полевыми цветами, но ценится только дорогостоящее безобразие.

Простота и искренность идут к черту, получается?

Я всегда осуждала мстительных людей, я не любила подлость. Я всегда была той девчонкой, которую не возбуждают киношные харизматичные злодеи. Мне импонировал феминизм, но я ненавидела его перебор в виде самовлюбленных стервозных девушек.

Прежняя Сирена никогда бы не занялась любовью с какой-то целью.

Секс всегда являлся высшей ступенью доверия, страсти, обожания. У него не должно быть подвопросов: «Для чего это было?» или «Зачем мы это сделали?».

То, что я трахнула Кея, ничего не имело общего с моим прежним пониманием занятия любовью.

Впервые в этом была цель.

Получить удовольствие только для себя – о да, у меня получилось. После годового воздержания я была возбуждена – хоть выжимай. Я испытала самую мощную из возможных разрядок, когда мои чувства – боль, злость, обида, любовь – оказались доведены до предела. Каждый мой нерв был на грани, поэтому я кричала от оргазма, стонала, хоть и планировала не издавать ни звука.

Но более всего мне хотелось отомстить Кею.

В глубине души меня еще болезненно тянет к нему, извращенно и неуместно. Мне нужно было погасить свою страсть. И дать ему понять, что его желания меня уже не интересуют.

Я могу трахнуть и тут же забить на партнера, получив свое.

Меня не волнуют чужие чувства и ожидания – поэтому мне плевать на его признания. Я даже не слушаю их – получила свое, вызвала такси и, не прощаясь, уехала.

На первое «люблю» Кея он услышал в ответ мое первое искреннее «ненавижу».

У меня теперь нет к нему вопросов, я могу не искать ответы – Кей на все уже ответил мне раньше. Только тогда я смотрела на мир сквозь розовые очки и думала, что он просто драматизирует и по привычке запугивает меня.

Ни хрена.

«Только в итоге падать будет кто-то один. А второй подтолкнет к этому».

Звучит красиво и трагично, да и хрен знает к чему. Но Кей говорил так буквально еще год назад.

Объяснял то, что с нами произойдет.

«…Падать будет кто-то один». Он имел в виду меня.

«А второй подтолкнет к этому». А вот это уже о нем самом.

Я считала, он сомневается в моих чувствах, и успокаивала, что никогда не предам его. Я говорила: «Не бойся», – а он отвечал, что не боится.

Конечно, Кею Хиршу бояться действительно нечего.

Ведь именно он собирался предать меня. Уже тогда.

Десятый шаг оказался ловушкой для глупой, влюбленной девочки.

Инфантильной девочки, которую тыкали носом в то, что ничего хорошего ее не ждет, а она воспринимала это как пустые слова, приукрашенные для драмы.

Мое доверие пользовали все близкие люди и потом отшвыривали от себя, как использованный презерватив. Брат был болен и скрывал недуг, собирался оставить меня, спрятаться, затеряться в других городах и странах.

Любимый человек знал, как мне будет больно от его потери, но предпочел утаивать это до момента, когда правда уже не играет роли. Родители… Дасти в прошлом им ничего не сказал, но я, похоже, и не удивлюсь, если они уже в курсе.

Однако только Сирена Лайал, как лишнее звено цепочки, узнает секреты самой последней.

Я приехала в родной город, чтобы согреться воспоминаниями, приятными, которые тем не менее у меня здесь были. Но сейчас я мучаюсь сомнениями и чувствую, что вернулась погреться в саму преисподнюю.

Мною обезглавлены порядка тридцати роз – маленькая буря в океане цветков. Мой крохотный бунт. Нападаю на беззащитное, поскольку бить тех, кто сильнее меня, – мне стоит еще такому поучиться.

На первом этаже, в гостиной, горит свет – значит, что родители дома. Но на моем мобильном нет ни одного пропущенного звонка от них. В принципе, ничего удивительного – мне девятнадцать лет, я не нуждаюсь в семейном контроле, да и привычно уже.

«Мы тебе доверяем».

Эти слова понравятся любому подростку, который жаждет свободы, не желает ночевать дома и хочет чувствовать себя наравне со взрослыми.

Доверие ко всему на свете было взращено во мне как нечто базовое. Но я в который раз ощущаю, что оно может иметь разные формы. В моем случае – тупой инфантилизм и наивность. Что касается родителей, вседозволенность, названная доверием, – замена банальной заботы и переживаний.

Возможно, относись папа и мама к нам с некоторым подозрением – могли бы углядеть болезнь Дасти. Могли бы не отпускать меня и не соглашаться на мой переезд, после которого я погрузилась в холодную, одинокую депрессию.

Я была раздавлена, когда решилась на учебу в чужом городе, поэтому изменила планы.

Но ведь ни один человек – ни один! – не сказал мне: «Останься! Мы переживем это вместе».

Я стыдливо оставляю оторванные бутоны роз рядом с осиротевшими стеблями и направляюсь к дому, где вроде и горит приветливый свет, но не так уж и греет – меня там никто не теряет и не ждет.

Меня не оттолкнут, но и не притянут в объятья.

Сейчас довольно поздно, но никто еще не спит. К счастью. Родители – занятые люди. Отец – владелец фондовой биржи, чья деятельность моему гуманитарному мозгу никогда до конца не станет понятной, мама возглавляет редколлегию топового женского журнала – «Жизнь в ярких цветах». Я до сих пор хочу стать журналистом, как и она, но мне нужно что-то более активное, чем обсуждение модных трендов, в которых я практически не разбираюсь.

И успеваю я довольно вовремя: буквально ловлю родителей в моменте, когда они собираются уединиться на ночь в спальне.

Проигнорировав жест отца, когда он игриво поглаживает поясницу матери, я сообщаю:

– Я вернулась. – И завожу исколотые шипами руки за спину, чтобы не привлечь ненужного внимания.

– Ложись спать, милая, – отвечает мама, глядя на меня с лестничного пролета, одетая в домашний атласный халат, который по бокам обнажает ее бедра.

Папа лишь приветливо улыбается.

А я ощущаю острую грусть. Мне сейчас необходимо услышать от них: «Все нормально?», «Как провела время?», «С кем ты была?».

Но вопросов нет.

Они видят, что внешне я в порядке, – и этого достаточно.

Так было всегда. Поэтому Дасти хватало таблеток от Кея, чтобы создавать видимость нормального состояния. Мы все были слепы и поглощены собой. И вот результат – член нашей приличной, дружелюбной семьи страдал от смертельного недуга, а мы узнали об этом через год после его, черт побери, убийства.

Или я узнала через год.

Да, только я – Кей доходчиво мне все объяснил. Кинул болезненную информацию в лицо, сбил с ног, снова вышиб весь воздух из легких – дал упасть. Но и на сей раз он не подал мне руки для спасения, а неуместное признание в любви выглядит ну очень лживо. Да и надоели мне такие слова, когда за ними ничего не стоит.

– Мне надо знать, вы в курсе, что у моего брата была лейкемия? – говорю я резко, чтобы никто не успел улизнуть.

Мама испуганно смотрит на отца, а затем спускается ко мне по лестнице и притягивает к себе, заключая в родительское объятие.

– Моя девочка. – Ее ореховые глаза, так похожие на мои, полны искренней печали.

Можно думать что угодно о моих родителях, но я все же знаю, что я ими любима, как и Дасти в свое время. Просто любовь эта своеобразная.

– Сирена, это не лучшая тема для…

– Но вы в курсе, мам? – уточняю я.

– Да. Это показало… – Ей тяжело дается ответ.

О, понимаю, мама, прости. Но я должна знать.

– Вскрытие тела, – добавляет она.

– Лесли! – Папа сбегает по ступенькам вниз, крепко и успокаивающе прижимает к себе маму – в ее глазах уже начинают блестеть слезы. – Сирена, конечно, нам все рассказали в полиции. Только это не имеет отношения к делу из-за того, что нашего сына убил сукин сын Колди.

«И до сих пор даже не арестован, а его место нахождения неизвестно».

– Но почему вы не сказали мне? Ведь этот факт не вчера всплыл?

Родители взволнованно переглядываются.

– Вообще-то, Сирена, ты довольно ясно дала нам понять, что тебя ничего не волнует, так как брата не вернуть. – Отец продолжает утешать мою мать, но его взгляд из-под стильных очков с диоптриями обращен ко мне. – Когда ты передумала учиться в нашем городе и уехала, мы выполнили твою просьбу не тревожить тебя никакими новостями.

– О господи! – Я издаю стон, отхожу от родителей и плюхаюсь на диван.

Мне не в чем упрекнуть отца – я действительно говорила нечто подобное. У меня был посттравматический синдром, стресс, неприятие реальности. Я не видела смысла в расследовании, мне не было дела до вещей, которые никогда не вернут мне Дастина. Но черт побери… Болезнь брата – это из другой оперы, тут уже личная семейная трагедия, которую нам Дасти не дал пережить.

Но тем не менее сейчас мы в курсе этой трагедии и не должны закрывать глаза на произошедшее.

У меня в голове до сих пор ничего не укладывается – мне легко было ненавидеть Макса Колди, убийцу. Из-за него я потеряла брата. Если бы не он… но Дасти, так или иначе, умер бы от болезни, просто немного позднее. Хотя он, наверное, осуществил бы свой план и затерялся. Он бы находился в каких-нибудь списках без вести пропавших, и, возможно, мы бы узнали обо всем лет через пятьдесят.

Однако мы бы ждали его возвращения, которого бы не произошло.

И эту участь нам готовил не псих Макс, а Дасти. Пусть из благих намерений, дескать, так нам будет проще, но тем не менее…

Разве отец не понимает, насколько эта информация меняет все для нашей семьи?

Что мы в любом случае были обречены на трагедию?

– Папа, тут совсем другое! Я хочу быть в курсе таких вещей в будущем!

– Малышка, – вмешивается мама. – Если ты хочешь, мы можем поговорить.

Не хочу.

Точно не сейчас – за прошедшие сутки у меня буквально взрывается голова от событий. Я истощена. Если мы сегодня начнем скорбеть о неизбежности смерти Дасти – я не найду в себе ни капли слез, их уже нет, а просто лягу навзничь и позволю себе окончательно свихнуться.

За прошедший год родители приняли ситуацию. По-своему, но смирились с ней, поддерживая друг друга.

Это моя беда, что я находилась за сотни километров, и последствия бури обрушиваются на меня только теперь. И похоже, мне следует быть точнее в формулировках с родителями, если я говорю о своих желаниях. А еще лучше – перестать прятать голову в песок и не бояться столкнуться с реальностью. Какой бы она ни была.

– Есть что-то еще, о чем мне следовало бы знать?

Наконец родители отлепляются друг от друга и садятся по бокам от меня, выражая поддержку. Я благодарна, хоть мне это не поможет. Не сейчас.

– Дастин в течение нескольких лет принимал «Оксикон», – отвечает папа. – Рецептурное обезболивающее часто выписывают раковым больным.

Уже знаю, спасибо.

Спасибо Кею, вашу мать, и за эти сведения, и за непосредственную помощь брату в добывании гребаных таблеток.

Я пожимаю плечами, не зная, как еще реагировать на уже известный факт.

– Скрывал от нас, – подвывает мама, которую снова пробивает на слезы, – прародительница моей слезливой фабрики. – Если бы мы могли… Если бы…

«С этого дня я официально ненавижу слова “если бы”».

В гостиной повисает молчание, разбавляемое тихим гулом сплит-системы и всхлипываниями матери.

– Мы с Лесли кое-что решили, – вдруг говорит папа, поправляя очки. – Будет верным сказать следствию о том, что мы знали про лейкемию Дастина. Что он лечился официально у специалиста и получал рецепт.

– Что-о? – Я поворачиваюсь к отцу и пытаюсь понять, что он несет.

– Надо воспринимать ситуацию адекватно, Сирена. – Отец непреклонен.

Я внимательно слушаю его, потому что хочу понять – зачем?

– То, что мы не заметили в нашем мальчике проклятую болезнь, – только наша вина. Мы несем моральную ответственность за это до конца своих дней. Ни я, ни твоя мама не хотели бы, чтобы все каким-либо образом всплыло на поверхность и оказывало влияние на расследование, потому что твой брат умер не из-за рака, его убили. Цель детективов – заниматься расследованием преступления, а не болезнью.

Звучит довольно трезво, но между слов так и барахтается трусливое признание, что родители боятся осуждения общества, если выяснится, что они проглядели тяжелую болезнь своего ребенка.

Что я чувствую на этот счет?

Да в принципе уже ничего.

Я не могу злиться на них. Мне плевать на мнение общества в отличие от родителей. Но мне не хочется упрекать их в чем-либо, когда я в свое время тоже была слепа, как и они.

Опять это «если бы».

Если бы мы были более внимательны – узнали бы сами.

Если бы узнали сами – то, возможно, упекли бы Дастина в клинику.

Если бы Дасти был в клинике, он не стал бы случайной жертвой психа.

Если бы он не стал случайной жертвой, в итоге бы умер от рака.

Замкнутый круг.

Все виноваты – никто не виноват.

Ну кроме Макса Колди, конечно.

У меня нет богатого жизненного опыта или особой житейской мудрости, но я понимаю – я ни за что не скажу родителям то, что хотела сказать.

Некоторые вещи действительно не изменить, как ты ни бейся. Разбитое не склеишь без трещин, мертвое не воскресишь без магии.

Так и мой рассказ о том, что Дасти собирался оставить нас и уехать, не изменит ничего. Дасти больше нет, никто его не остановит и не вернет. А сама мысль, что сын был готов и на такое и собирался сбежать, еще раз разобьет сердца родителей.

Мое уже разбито, а они свои сохранили в каком-то виде, поскольку во время беды были друг у друга. И я не хочу эгоистично заражать этой болью своих близких. Они не идеальны, но они мои родители.

Хватит с моей семьи страданий. Хватит.

Я не стану той, кто будет тыкать родителей носом в их несовершенства.

Ведь все мы несовершенны. Нас и так стало меньше, поэтому теперь моя роль в оберегании семьи увеличивается – я должна хотя бы пожалеть отца и мать, чтобы их сердца не разбились.

– Я понимаю. – Отвечаю я уверенно. – Вы приняли правильное решение. – Поцеловав родителей в щеки, я тут же вскакиваю и направляюсь по лестнице, а затем поднимаюсь по ступеням.

У меня почти зудит – мне надо кое-что сделать. Сейчас же. Закрыть гештальт. Сдернуть последнюю болячку.

Я захожу в комнату Дасти.

В которую я не заходила ни разу с тех пор, как узнала о его смерти.

Я не собираюсь рассматривать его вещи, вдыхать легкими воздух, будто надеясь поймать запах Дастина. Мне не хочется упасть в его кровать и рыдать. Упиваться тем, что после его смерти в комнате время застыло, – хотя это действительно так.

Ничего не изменилось – все на своих местах.

Возможно, в кинодрамах или сентиментальных книгах героиня вела бы себя иначе. Но для меня это просто спальня Дасти. Просто место, где он жил, – и больше ничего.

Его комната – не он сам.

Мне даже не хочется здесь задерживаться, потому что после смерти брата она попросту бесполезна. Как кровавая мозоль на здоровом теле, которую специально чешут, раздражая кожу.

Надеюсь, родителям когда-нибудь хватит сил прекратить делать здесь алтарь памяти. Дасти – намного больше чем это место. И нам не нужны никакие атрибуты, чтобы его помнить.

Я подхожу к шкафу и сдвигаю с верхней полки все фигурки «Марвел». Брат их любил, собирал, а я скидываю как попало. Кто-то посчитает это святотатством, но для меня они не равнозначны Дасти.

Зато теперь мне легко достать файл. Больше мне ничего и не нужно.

Это было секретное место Дасти, о котором знала только я. Потому что в нашей семье никто, кроме меня, никогда не смел покушаться на «священные» фигурки – брат бы жутко разозлился.

Тут могло быть что угодно – но лежит только файл с листом бумаги внутри.

Я забираю его и поскорее покидаю комнату.

Все.

Гештальт закрыт.

Я стою перед дверью своей комнаты, крепко сжимая файл.

Сейчас туда войдет новая Сирена.

Которая принимает болезнь брата и готова начать смиряться с тем, что он имел право поступать со своим телом и жизнью так, как хотел. И не посвящать в это меня.

Которая снимает свои розовые очки, но не станет надевать черные и превращаться в суку, растрачивающую жизнь на месть каждому, кто ее обидел.

Которая вычеркивает из жизни Кея Хирша окончательно, потому что у нее будут новые влюбленности, нормальные отношения и парни, которые не захотят ее толкать вниз.

«Солнечный Свет не погаснет никогда, Кей Хирш, он просто теперь не светит кому попало».