Наше время

Кей

После того как Сирена ушла, у меня не было ни единой мысли проследить за ней. Зачем? Если бы я за нее волновался, старался бы в принципе оградить от болезненной информации, а не швырнуть ее неподготовленной девушке прямо в лицо.

Как будто так и надо.

Но, по сути, так и надо же? Поэтому не-а, ни фига волнений и угрызений совести.

Подобная мантра работает несколько минут, но, когда я вижу, что Сирена садится в машину с расцветкой такси, все мои аффирмации о неизбежности трагедии и принятии сходят на нет.

Я спешу к своему автомобилю, чтобы… Чтобы что?

Меня накрывает несвойственная мне легкая паника – куда я собираюсь? Зачем? Я ведь не могу добавить ничего утешительного для Сирены, чтоб не выглядеть в ее глазах последним дерьмом.

Убеждаю себя, что в душе я хороший человек, и мне просто необходимо убедиться воочию в том, что водитель довезет Сирену до дома, она не попала в лапы маньяка и жизнь не подкинет ей новых проблем.

«Пока что я – чуть ли не единственный – являюсь поставщиком проблем для девушки, конкуренция мне в этом позорном статусе не нужна».

В итоге я, как полностью отбитый, следую за автомобилем, в котором сидит Сирена.

Но такси не едет к ее дому. Вот ни хрена. Что за херня? Что она удумала? Или… ну нет, водитель-серийник, везущий ее насильно в сторону лесопарка, – это же перебор, да? Гротескно, конечно, но не вызывает улыбки – я нервничаю.

Я хочу позвонить Сирене – если ее номер остался прежним – и приказать не сходить с ума и возвращаться домой. Или же, если она попала в неприятности, понять это по ее голосу и успокоить, дескать, я рядом.

«Успокоить тем, что я рядом, – даже звучит дико в наших взаимоотношениях».

Нет, звонить не буду, чтобы не спровоцировать Сирену на опрометчивые поступки – подобное ее только взбесит. Но я прослежу за тем, чтобы у нее все было под контролем. Она даже ничего не заметит.

Ей самой лучше продолжить жить с искренним знанием, что я бессердечный мудак – так или иначе, но для нее это не миф и не иллюзия.

И я искренне хочу, чтоб она как можно скорее уехала из города и нашла свое счастье где-нибудь еще.

Ведь этот город проклят напрочь, он сквозит трупным запахом, безумством и отчаянием.

Даствуд уже убил в Сирене весь ее солнечный свет, оставил лишь еле заметное сияние, но будь все проклято, если она погаснет насовсем.

И боже…

Что она творит?

Что она задумала вообще?

Я едва не нажимаю на тормоза, осознав, куда именно направляется такси с Сиреной. Конечно, я узнаю это место. Но как объяснить тот факт, почему она выбрала отправиться именно сюда?

После всего – именно на наше с ней место?

И я останавливаю машину – дальше ехать попросту нет смысла. Если продолжу преследовать такси – точно буду замечен, а я такое не планирую. Черт знает что.

Выйдя из салона, захватываю с собой сигареты и зажигалку – я не приверженец курения, но, вероятно, происходящее выбивает меня из колеи намного больше, чем я пытаюсь изобразить. Я нервничаю, как мелкий сопляк, и растерян, как беспомощный котенок. Мерзкое ощущение, ненавижу чувствовать себя неуверенным в своих действиях – но сейчас я реально не представляю, как поступить.

Мимо меня проезжает такси, я приглядываюсь – Сирену в салоне не обнаруживаю.

Я втягиваю в легкие мерзкий никотин и пытаюсь заставить себя оставить все как есть. Я не должен лезть к Сирене, даже если сейчас она находится здесь, в этом, в общем-то, странном месте. Я должен сесть обратно в машину, двинуть домой и продолжать жить свою херовую жизнь.

Именно так бы поступил мало-мальски хороший парень.

Я уже один раз поддался искушению, как гребаный эгоист, за что в итоге расплачивалась Сирена. Ну куда еще-то лезть? Будет только хуже. От моей Сирены теперь уже и так почти ничего не осталось – я постарался.

Как мало-мальски хороший парень, я тушу сигарету и прячу окурок в опустевшую пачку, чтобы не мусорить зазря.

Ну хороший же, да?

Но это мой лимит хорошего парня, поэтому, закинув пачку в машину, я, как ублюдок-эгоист, который никак не может остановиться, направляюсь туда, где найду Сирену. Сама виновата – то, что она приехала именно сюда, словно провокация для моей оголенной нервной системы.

За год мне уже начало казаться, что короткий промежуток времени, проведенный с ней наедине, был не такой уж и значительной частью моей жизни. Незначительной и постыдной – поскольку я проявил охренительную слабость, раз повелся на авантюру. Хотя я чуть ли не светился флуоресцентной надписью: «Тот, кто не должен приближаться к Сирене Лайал».

Я облажался тогда, добавил сегодня, на мне – все та же невидимая надпись, но мои ноги, как и раньше, ведут к этой девушке. Я еле волочу их, постоянно уговаривая себя развернуться, но внутренний магнит намного сильнее.

Возле залитой закатным солнцем поляны, которая заканчивается аккуратным спуском к местному озеру, я останавливаюсь, прячась в тени широколиственных деревьев, названия которых мне неизвестны.

Мне почудилось? Сирена кричит? Я узнаю – это она. И она в беде.

Я готов уже с боем броситься ей на помощь, что бы там ни происходило. Но, к счастью, мне хватает ума оценить ситуацию и быстро понять, что нет, Сирене никто не угрожает. Она сейчас одна на поляне. И она просто кричит… от всей той боли, в которую я ее посвятил совсем недавно.

Уходя, она казалась мне равнодушной. Но в действительности это была лишь ее попытка выглядеть такой.

А сейчас я становлюсь невольным свидетелем и слушателем того, как ломает мою… моего некогда близкого человека. И, скажу честно, зрелище ужасно.

Я замираю на месте, словно придавленный отчаянием Сирены. Ее крик боли мог бы заставить рыдать от сочувствия даже дикое животное.

Сам я не рыдаю, но отчетливо ощущаю, как от ее горестных возгласов меня начинает трясти, меня сейчас будто режут сотней кинжалов.

Образ хрупкой, сломанной девушки в лучах закатного солнца – и монстр, который допустил все это. Знаю, мне нет прощения, но я никогда еще столь остро не ощущал всю неправильность происходящего. И не только.

В моей жизни было достаточно отстойных моментов – иногда я молча злился, с чем-то смирялся, чувствовал ненависть, а что-то вызывало желание отомстить. Но боль за другого человека… Похоже, я впервые понимаю, что это. Так сильно понимаю.

Боль Сирены пронизывает меня насквозь. Мне хочется забрать ее часть, чтобы девушке стало хоть чуточку легче. Даже не так, мне хочется схватить Сирену и спрятать от всего мира, чтобы ни одно гребаное событие не могло ее больше ранить.

И ни один человек не смел вызвать в ее глазах слезинки.

Но таким действием я и раню ее, и заставлю рыдать еще сильнее, ведь именно со мной было и будет связано все плохое в ее жизни, а я не в силах стирать прошлое и менять уже принятые решения.

Поэтому я всегда ухожу в подобных ситуациях.

Я никогда по-настоящему не хотел оставлять ее, никогда. Но именно этим я и занимался в самые трагические периоды жизни Сирены.

А сейчас сделать так снова – чертовски больно для меня самого, поскольку в моей голове, помимо других кошмаров, уже поселился и крик отчаяния Сирены, и он будет звучать громче остальных. Гребаная жизнь.

И вместо того, чтобы унести ноги как можно скорее, я продолжаю стоять столбом и впитывать в себя волны страдания, чтобы потом давиться ими, подхлестывая себя знанием, что я это заслужил, в отличие от Сирены.

Когда девушка умолкает, у меня уже нет шансов уйти – я проиграл самому себе. Чувствуя слабость от пережитого, я, как на таран, направляюсь прямо к ней, выходя из сомнительного укрытия. Понимаю, что мое появление может вызвать в ней новую истерику – и на это есть все сто причин. Но не могу быть правильным и не дать к этому повода тоже не могу. Может, взыграло эгоистичное желание взглянуть ей в глаза и утихомирить себя тем, что все не так уж плохо, буря миновала.

А может, я просто по-прежнему примагничен к Сирене и, как последнего мудака, меня не волнуют последствия.

Сирена сидит на склоне, держа в руках зеркальце. Ее длинные ноги опущены в пропасть, а прямые рыжие волосы треплет теплый ветерок, разметав прядки по спине.

Когда я молча сажусь с ней рядом, она даже не показывает удивления, не вздрагивает. Сирена снова кажется спокойной, будто не она несколько минут назад умирала и распадалась на поляне вместе с уходящим солнцем.

– Привет, – глупо здороваюсь я, хотя мы недавно «мило» пообщались в «Леваде».

Между нами – несколько сантиметров, для меня – воздух звенит от напряжения. Я на пределе. Я жутко боюсь хоть как-то ранить Сирену, однако делаю это уже одним фактом своего присутствия.

«Но хотя бы обойдемся без разрушительных слов».

Сирена поводит одним плечом, то ли от неприязни, то ли давая понять, что это ее максимальная реакция на меня. Я смотрю на нее, а она глядит на розовое небо перед собой, где еще недавно было солнце.

Мы продолжаем молчать еще несколько минут. Сирена недвижима, как статуя, и, несмотря на опухшие от слез глаза, уже подправленные косметикой, как никогда прекрасна. Я откровенно любуюсь ею и испытываю дикое желание сократить расстояние между нами, даже прикоснуться к ней. В какой-то момент я не выдерживаю и поднимаю руку, но останавливаюсь и делаю вид, что просто поправляю волосы.

Да, из нас двоих полнейшим дерьмом выгляжу я. Снова. Постоянно.

– Как ты? – суюсь я с максимально глупым вопросом. Потому что я действительно не владею ситуацией.

А Сирена, конечно же, не имеет никакого желания мне помочь – и не спрашивает, какого, собственно, черта я вообще преследовал ее и оказался здесь.

Может, и к лучшему. У меня все равно нет адекватного ответа на подобные вопросы.

– Мне не нужна твоя жалость или желание изобразить, что тебе не все равно, – наконец произносит Сирена, игнорируя мой тупой вопрос.

На секунду она поворачивается ко мне, и мое сердце замирает, но Сирена сразу же отводит глаза. Ожидаемо. Приемлемо. Ей и так приходится терпеть мое навязчивое присутствие, спасибо и за это.

Но где-то в глубине души просыпается эгоистичная мысль: «А вдруг не все потеряно для нас, если она все же сейчас находится тут?»

Думать таким образом – своего рода наглость, но каждый имеет право на безумные фантазии.

– Я и не собирался изображать жалость.

«Изображать – нет. Но я ее чувствую на хер».

Сирена ухмыляется, понимая мои слова по-своему, – Кей Хирш никогда не снизойдет до простых человеческих чувств, она-то знает.

И ошибается.

Мне хочется разбить эту маску, которую она привыкла видеть.

Поэтому я добавляю:

– Мне действительно жаль.

В списке того, о чем я жалею, есть немало пунктов, но их неуместно перечислять, особенно после того, как Сирена успокоилась. Это значило бы пройтись еще раз по многим кровоточащим, болезненным темам.

– Плевать, – обрывает резко девушка, выпрямив спину. Затем быстро разворачивается ко мне всем корпусом, и я снова ослеплен ее красотой. – Хирш, я хочу знать только одно: почему Дасти мне не доверял?

Я пытаюсь подобрать слова, но Сирена продолжает сыпать вопросами:

– Насколько серьезна была его болезнь перед…

«Не может сказать: “Перед убийством”».

– Это вообще связано как-то?

– Что? – Последний вопрос мне совсем не нравится, его я развивать не намерен. Точно не сейчас. – Нет. Не связано. Даст должен был прожить еще не один год и прожил бы, если бы его не…

«Не могу сказать ей в лицо: “Убили”».

– Алек, Син и Калеб тоже знали?

– Да.

– Кто еще?

– Больше никто.

– Почему не я? Мне плевать, почему ты меня не посвятил.

Звучит стремно.

– Но я не понимаю, почему Дасти ничего не сказал семье?

Боже, я не хочу отвечать на ее вопросы – ведь сам считаю такое решение несправедливым. Но осуждать в принципе выбор Дастина после случившегося – тоже вещь некрутая, с учетом, что я до последнего хотя бы формально поддерживал все его планы.

– Думал, так будет лучше, Солнечный Свет. Не хотел умирать на ваших глазах.

– А в итоге… – пытается перебить девушка, подбираясь вплотную к самой болезненной теме, но я, образно говоря, не даю ей упасть в пропасть.

– А итог такой никто не планировал. Сирена, ублюдок сядет за это.

– Макса Колди и моего брата что-то связывало? Может, я еще чего-то не знаю?

– Нет. Даст никогда бы не стал иметь никаких дел с психом Колди, – отрезаю я.

По крайней мере, это правда. Гребаное стечение обстоятельств. Психи на то и психи – Максу Колди не требовалась адекватная мотивация для убийства. Хотя, черт возьми, я никогда лично не знал урода. Я не жил в Даствуде и не учился в «Сент-Лайке». Но друзья уверены, что брат Сирены никогда напрямую не контактировал с Максом.

Девушка не комментирует мой ответ, лишь поджимает губы. В ее взгляде читается издевательское сомнение, что брат не так уж много выиграл, имея дела с безумцами вроде меня.

Она даже не подозревает, насколько права, но я не поддержу ее намеки. Потому что, когда пялюсь на ее губы, находясь в этом месте, понимая, как мне не хватало даже звука ее голоса за весь гребаный год, я больше не хочу закапывать самого себя.

Мне наивно хочется похоронить прошлое и предложить Сирене светлое будущее. Со мной.

Но я опять ее обману, ведь будущее не окажется светлым, в нем сумрачно, как сейчас – после заката солнца. А призраки прошлого, как их ни хорони, имеют свойство оживать в самый неподходящий момент.

Я это помню и знаю.

Но пока не хочу думать о таком.

Меня накрывает волнами от одного только присутствия Сирены. От воспоминаний нашего краткого совместного прошлого, пусть счастливых моментов там и было до убогого мало. Но я их ценил, и Сирена тоже.

– Поговори с родителями, если нужны подробности, – советую я, желая соскочить с темы. – Они посвящены в следствие, а я не знаю чего-то больше, чем они.

– На черта ты тогда притащился сюда?

– А ты?

Отвечать вопросом на вопрос – удел неудачников, к каким не хотелось бы себя причислять, но мой честный ответ будет уместен только при одном исходе – если он совпадает с ответом Сирены. Иначе все через секунду превратится в ненужную драму.

Я напряжен, ожидая ее реакции. Сосредоточенно рассматриваю ноги девушки, как будто озабоченный школьник, лишь бы не смотреть ей в лицо.

Но на самом деле я гребаный трус – в который раз перевешиваю на Сирену решение нюанса в виде нас двоих здесь, и, как это называется, чтобы самому не взять на себя ответственность.

Так и есть: я опять, как мазохист, хочу, чтобы девушка послала меня к черту. По факту я не заслуживаю даже того, чтобы находиться рядом с ней, и мы оба понимаем это. Но эгоист во мне желает верить в чудо, мол, каким-то образом Сирена еще раз закроет глаза на мое предательство и даст нам шанс.

«Я тот самый больной ублюдок, который постоянно делает больно девушке, но всегда надеется, что она его простит снова. И снова».

– Поцелуй меня.

Что?

Я не до конца осознаю просьбу Сирены, поэтому задаю вопрос, чтобы оттянуть время и проверить – мне не показалось?

Выражение лица Сирены не дает мне никаких подсказок: ее глаза спокойны, губы расслаблены – она их не теребит, не заминает зубами.

«Боже».

Теперь мне не нужно повторного ответа – я боюсь, что Сирена передумает, – я наклоняюсь к этим губам и мгновенно прикасаюсь своими.

Фоном долбят мысли – какой именно поцелуй она хочет? Нежный? Страстный? Или дружеский, в щеку? Что за этим стоит?

Но мне плевать – я как изголодавшийся зверь, которого поманили костью, а он уже с аппетитом смотрит на руку дающего. Меня ничто не остановит – я притягиваю Сирену к себе. Наши бедра соприкасаются, вызывая немедленный стояк, который уже не хочет анализировать ситуацию, которому плевать, что его хозяин – мудак. Ему главное – эта прекрасная девушка, которая не отстраняется от меня. Которая приоткрывает губы, позволяя моему языку проникнуть внутрь, требовательно исследовать ее изнутри. Грубо ласкать, дразнить, забирать.

В груди Сирены рождается хриплый стон, который вибрацией отдается в наших телах. Я ощущаю, что и ей нравится происходящее, хотя, как ни странно, она даже толком не отвечает на поцелуй, а просто принимает мой язык.

Вдруг она прерывает все и, отстранившись, смотрит на меня затуманенным взглядом. Ее помада смазана, а я впервые ощущаю во рту ее малиновый привкус.

Мне мало, мало, мало.

Мне хочется стонать от разочарования.

Сейчас я не окутываю себя никакими цепями и готов кинуть мир к ногам Сирены, сказать все, что она заслужила услышать, – и, наверное, впервые в жизни я буду настолько искренен. Потому что, черт побери, я люблю эту девушку своей извращенной любовью. И завишу от нее. И нуждаюсь в ее прежних чувствах.

Меня раздирают два желания: заняться с ней сексом и пасть ей в ноги со своими признаниями и извинениями. Разве что я не могу выбрать очередность этих двух вариантов.

– Хирш, – шепчет Сирена, пока что сохраняя между нами небольшую дистанцию, что буквально раздирает меня на части с новой силой. – Ты же понимаешь, что ты ублюдок?

– Да. – Я не вру – Сирена права. – Но я ублюдок, который…

«Любит тебя».

Сирена не дает мне договорить и стремительно придвигается ко мне, приподнимается – и уверенно садится на мои вытянутые на земле ноги.

Если до этого момента она еще могла сомневаться в моем желании, то сейчас своей промежностью способна самостоятельно удостовериться, как мой член рад ее присутствию даже через нашу одежду. Сирена, ощущая это, пытается взять инициативу на себя – и продолжает наш прервавшийся поцелуй, уже сама орудуя язычком.

Нет, это не будет игрой кого-то одного или соревнованием, я включаюсь в процесс, сплетая наши языки, отчего Сирена повторно издает грудной стон.

Я запускаю руку в ее волосы, но, даже не чувствуя в прядях привычных кудряшек, ловлю наркоманский приход от происходящего. Это мое, все мое, родное. Прижимаю задницу Сирены ближе к паху, делая пару движений бедрами, и меня словно пронзает электричество.

Девушка принимает и разделяет мою ласку. Не прерывая поцелуя, начинает плавно тереться о меня.

«Невероятно».

Я спускаюсь губами пониже и начинаю облизывать языком ее тонкую шею, а руки уже тянутся к бедрам Сирены, и я замечаю, как они покрываются мурашками. Не от холода – несмотря на то, что солнце зашло, на улице по-летнему тепло, если не душно. Или, возможно, нам обоим горячо друг от друга, как в полуденный зной.

Не встретив сопротивления, я забираюсь руками выше, но узкая юбка девушки мешает маневрам – я могу лишь добираться пальцами до краев ее трусиков и слегка поглаживать Сирену, заставляя девушку издавать мучительные короткие стоны вперемешку со сбитым дыханием.

Нам этого чертовски мало.

Она не выдерживает первой и снова, мучительно отстранившись от меня, приподнимается, чтобы стянуть с себя ненужную вещь. Когда я хочу помочь ей, она бьет меня по рукам – и я понимаю, что сейчас все решает только она.

Все, что сегодня произойдет или не произойдет, будет зависеть исключительно от Сирены. Я могу лишь ждать от нее чуда. Я в позиции подчиненного, находящийся между ее расставленных надо мной ног. Такого у меня еще не было ни с кем другим, я и не допускал подобного, я привык решать в такие моменты. Но мне неожиданно нравится быть в такой позиции, потому что инициативная Сирена – это сексуальнее, чем все, что я видел в жизни.

Вместе с юбкой на траву падают ярко-розовые трусики девушки.

Это выглядит как подарок судьбы, который не заслужил, не надеялся, но мир неожиданно дал мне шанс в виде Сирены.

Я тянусь к своим брюкам, но девушка прерывает меня повелительным голосом:

– Сними пиджак и… подложи под себя. Под нас.

Ее властные приказы действуют возбуждающе, у меня нет причины, чтобы не ввязаться в игру и не отдать Сирене бразды правления. Поэтому я молча делаю то, что она просит, не сводя глаз с ее обнаженной киски, которая теперь находится перед моими глазами.

Я еле сдерживаюсь, чтобы самому не вцепиться в бедра девушки руками и не припасть языком к ее клитору. Именно так бы я и поступил – сделал бы все, чтобы эта часть тела Сирены истекла всеми соками, прежде чем я утоплю в ее недрах свой напряженный член.

Девушка по одному моему взгляду читает мои мысли, и на лице ее появляется непривычная ухмылка. Хищная. Властная. Год назад Сирена не имела в арсенале таких улыбок, она была слишком невинна и юна, сейчас передо мной – молодая женщина, которая умеет держать ситуацию под контролем. И делает это.

– Обойдемся без прелюдий. – Она опускается на колени и расстегивает ремень моих брюк.

Единственное, в чем я ей помогаю, – спускаю штаны вместе с трусами до уровня колен.

Освободившийся член, направленный вверх в направлении, где скрылось солнце, явно сигнализирует о том, что ему тоже не нужна дополнительная стимуляция.

Оперевшись на локти, сцепив зубы от сладкого напряжения, я могу наблюдать, как Сирена, слегка раздвинув руками свои половые губы, медленно насаживается на него, подстраиваясь под размер.

Воистину завораживающее зрелище – девушка с повадками хищницы, полуобнаженная и безумно красивая, на фоне бескрайнего розового неба.

Мы не обговариваем тему презервативов – за себя я не волнуюсь, знаю, что абсолютно чист. А если что-то не так с Сиреной – я готов принять любые последствия, словно ни о чем не беспокоящийся подросток, впервые дорвавшийся до секса.

Наверное, я готов принять вообще любые последствия, если моим палачом будет эта девушка, сидящая на моем члене.

После очередного предупреждения «Никаких рук!» я всецело отдаю Сирене бразды правления, лишь бы не спугнуть ее. И мне нравится созерцать ее новую версию.

По тому, как плавно входит член в тесное влагалище, я ощущаю, что она возбуждена не меньше меня. Об этом говорят и липкие звуки, когда Сирена приподнимает бедра и снова опускается ниже.

Ее закушенная губа сигнализирует, что она еще только входит во вкус. Когда я тянусь хотя бы поцеловать ее, девушка не позволяет это сделать, вытягивает руки и вцепляется в мои плечи, чтобы удерживать равновесие.

Тягучий темп, с каким она насаживается на член, сводит с ума. Слишком медленно. Но это до ужаса приятная боль. Боль, которая окончится блаженством.

Когда ее киска поднимается, почти выпуская из себя член, я цежу сквозь сжатые зубы воздух, чтобы не начать стонать, как девчонка. Когда Сирена снова захватывает меня полностью, я каждый раз готов взорваться.

Сирена пытается быть тихой, возможно, потому что мы находимся хоть и в безлюдном месте, но все же на открытом пространстве. Я вижу ее закушенную побледневшую губу, даже капельки пота над ней.

Мне хочется слизать их, хочется целовать эти губы, освободить их, чтобы Сирена перестала сдерживать стоны.

Боже, самое тяжелое в моей ситуации – не касаться Сирены. Не видеть ее шикарную обнаженную грудь, не зажимать между губ ее соски, не впитывать все ее соки и тепло разгоряченного тела.

Однако даже без этого я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, хотя я не заслуживаю этой роли.

Постепенно темп движений Сирены ускоряется, напоминая вибрирующие, быстрые подпрыгивания на моем члене. Узкие стенки влагалища вызывают постоянное трение, и мне приходится с огромными усилиями усмирять себя, чтобы не посметь кончить раньше девушки, лишая ее наслаждения.

Ее бедра напряженнее обхватывают меня, а ногти вцепляются в мою кожу сквозь тонкую рубашку, после чего точно останутся следы.

Сирена все сильнее раскачивается поверх меня, вбирая своей киской член до основания, и перестает сдерживать себя – сквозь ее сжатые губы прорываются стоны. Поначалу почти утробные, но постепенно все более откровенные, громкие.

Мои яйца готовы взорваться, но я продолжаю терпеть ради нее.

В моем положении невозможно контролировать темп, можно надеяться лишь на остатки внутреннего самоконтроля.

Но я невольно слегка приподнимаю бедра, и следующее проникновение для девушки становится особенно глубоким. Я ощущаю ту самую вибрацию, исходящую от ее тела в преддверии разрядки, – и Сирена даже не пытается сдержать стоны. Стенки ее влагалища судорожно обхватывают мой член, когда она уже не может совершать новые движения, пока ее тело захлестывают волны.

Моя Сирена кончает. На моем члене. Вцепившись в меня.

На нашем с ней месте.

Это прекраснее собственного оргазма, это намного больше. Я готов отдать ей всего себя, лишь бы иметь возможность наблюдать, как она получает удовольствие благодаря мне.

Потому что, каким бы мерзавцем я ни был, я никогда не хотел ее боли.

Никогда.

Я хочу дарить ей только счастье, делать своей, доказывать, что она не зря однажды выбрала меня.

Так было всегда, даже если Сирена ни о чем не догадывалась. И это вовсе не потому, что я возбужден сверх меры, а ее киска в данный момент испускает свои соки на моем члене.

Поэтому я возвращаю Сирене ее слова, именно здесь, в то самое мгновение, когда она обмякает на мне в своем удовольствии:

– Я люблю тебя.

Ее тело сразу же застывает. Сирена каменеет, как мраморное изваяние.

Я впервые произнес это вслух. Начиная с сегодняшнего дня я больше не собираюсь ничего скрывать от нее. Мы встретились спустя год, я перестал лгать ей и теперь буду говорить только правду. Хватит секретов, я готов и хочу все начать с чистого листа. Я смогу это сделать.

Сирена ничего не отвечает и – о боги! – поднимается с моего возбужденного, так и не получившего разрядки члена. Меня пронзает такая боль и разочарование, что я сцепляю зубы.

«Не смей».

В любой другой ситуации я бы тут же усадил девушку обратно, чтобы совершить свой контрольный толчок и, черт побери, кончить, ведь бездействовать в такие секунды – больно физически.

«Гребаное наказание. Вернись».

Но Сирена не возвращается, оставляя меня в тупой неопределенности. Я перестаю понимать ее – она была инициатором секса, я отдал ей власть.

Я выполнил все, что она хочет. Я честно признался, что чувствую к ней.

Что еще нужно сделать? Я готов на что угодно – только говори.

И Сирена говорит. Но совсем не то, что я хочу услышать.

– А я ненавижу тебя, Кей Хирш.