Заговорщики не предвидели, что их мятеж выльется в затяжную гражданскую войну. Они планировали быстрое восстание, в результате которого будет учреждена военная директория, подобная созданной в 1923 году, и они не рассчитали силу сопротивления рабочего класса. Однако их успех был обеспечен лишь в некоторых районах. Фактически победа или поражение военного переворота на местах соответствовали избирательной географии страны. В Памплоне карлистски настроенное население превратило переворот в народный праздник, заполонив улицы и выкрикивая ¡Viva Cristo Rey! («Да здравствует король Христос!»). Консервативные и находящиеся под влиянием Церкви города Леона и Старой Кастилии – Бургос, Саламанка, Самора, Сеговия и Авила – сдались почти без борьбы, хотя генералам Саликету и Понте потребовалось почти двадцать четыре часа, чтобы подавить социалистических железнодорожников Вальядолида. Согласно Diario de Burgos от 20 июля, «штурмовые и гражданские гвардейцы присоединились к движению с самого начала». На Канарских островах местная пресса демонстрировала неуместный оптимизм, характерный в первые дни войны для зоны под контролем мятежников. 21 июля Gaceta de Tenerife объявила, что Хосе Антонио Примо де Ривера (в действительности находившийся в республиканской тюрьме в Аликанте) идет на Мадрид с колонной фалангистов, Асанья арестован в Сантандере, а Мола захватил Министерство внутренних дел в Мадриде. Повстанцы стали называть себя насьоналес – словом, в котором значение «единственно истинные испанцы» слышится намного сильнее, чем если перевести его обычным английским словом «националисты».

В районах, считающихся оплотом католицизма, – там, где восстание добилось мгновенного успеха, тут же начались тотальные репрессии против республиканцев всех мастей – и полилась кровь. Хватали и расстреливали не только сравнительно немногочисленных в этих регионах анархистов, коммунистов и троцкистов, но и умеренных социалистов и левоцентристских республиканцев. Генерал Мола недвусмысленно продемонстрировал, что считает террор за линией фронта жизненно необходимым, когда созвал собрание всех алькальдов провинции Памплона и сказал им: «Необходимо сеять террор. Мы должны создать впечатление господства, решительно и не колеблясь устраняя всех, кто думает иначе, чем мы. Отставить всякую трусость! Если мы хоть на мгновение усомнимся и дадим хоть малейшую слабину, нам не победить. Любой, кто помогает или скрывает коммуниста или сторонника Народного фронта, будет расстрелян».

Те, кто провозглашали, что восстают в защиту закона и порядка и вечных католических ценностей, начали варварскую зачистку левых и масонов, которой предстояло оставить в Испании тлеющее наследие ненависти более чем на сорок лет. Убийства практиковались не только в районах, где мятеж наталкивался на сопротивление. Примечательно, что количество убийств там, где военный переворот увенчался немедленным успехом, исчислялось тысячами. На трех заморских базах – на Канарских островах, в Сеуте и Мелилье – было убито 2768 человек; в Галисии – 4265, в Старой Кастилии и Леоне – 17 195 и в Наварре – 3280.

За пределами территорий, которые в определенном смысле вот уже двадцать лет ассоциировались с правыми благодаря успеху Католических аграрных федераций, а во времена Республики – пропагандистским усилиям «Народного действия», победы националистов над враждебным населением достигались с помощью тех или иных комбинаций неожиданности, обмана и быстрого подавления сопротивления рабочего класса. Так, в Овьедо полковник Антонио Аранда, притворившись преданным республиканцем, убедил местных лидеров шахтеров, что они могут спокойно отправить своих людей на помощь Мадриду. Как только поезда с ними ушли, Аранда объявил о своей поддержке восстания. В Галисии решительные офицеры взяли Виго и Ла-Корунью после тяжелых боев с безоружным населением. Заметных успехов удалось добиться в Андалусии, но то, каким образом они были достигнуты, грозило обернуться долгой и кровавой войной в будущем. Из всех разнообразных конфликтов, которые внесли свой вклад в начало гражданской войны в Испании, не было более ожесточенного, чем аграрная война на юге. В результате, как только с началом военной стадии конфликта какие-либо ограничения перестали действовать, тлевшая подспудно социальная ненависть вырвалась наружу; деревни и города Андалусии и Эстремадуры захлестнули потоки крови и ужасающей жестокости.

В сельских районах местные батраки, ярые сторонники Республики, обычно имели достаточно силы, чтобы одолеть небольшие гарнизоны Гражданской гвардии. В некоторых городах чинились жестокие расправы над теми землевладельцами, которые оказались недостаточно богаты, чтобы перебраться в безопасную Севилью или на юг Франции, а также над священниками, которые благословляли тиранию касиков и латифундистов. Аналогичным образом во многих других южных городах правых, о которых было известно, что они поддерживают восстание, просто задерживали – ради их собственной безопасности. Затем в течение нескольких дней после восстания местные отделения социалистической НФРЗ и анархо-синдикалистской НКТ приступили к коллективизации крупных поместий. Склады богатых семей касиков подвергались взлому, революционные комитеты распределяли муку, ветчину и оливковое масло. Особые пастбища, где разводили боевых быков для корриды – причуда владельцев, усугублявшая нищету местного населения, – были распаханы. Местные революционные комитеты планировали забить быков на еду за несколько месяцев до сбора нового урожая. Они надеялись, что, распределяя провизию в рамках строгого нормирования, смогут прокормить всех. Большинство крестьян привыкли к скудному рациону из хлеба и гаспачо, супа из помидоров, лука, перца и чеснока, дополненного иногда кроликом, поэтому они впервые в жизни попробовали говядину, если не мясо вообще. Однако, как только основные города Андалусии пали под натиском мятежников, не заставило себя долго ждать возмездие и в деревнях. Даже в тех городах, где правые никого не убили, репрессии были очень жестокими. Оправданием было то, что левые просто не успели осуществить свои злые планы, которые, как предполагалось, они вынашивали, – les faltaban tiempo («им не хватило времени»).

Всеобщая забастовка в Кадисе, поначалу казалось, принесла рабочим в городе победу, но после ожесточенных стычек мятежный гарнизон взял город под свой контроль – при помощи богатых фалангистов во главе с Хосе де Мора Фигероа, маркизом де Тамарон. После взятия города Мора Фигероа повел своих людей в Херес-де-ла-Фронтера, где организовал колонну, которая приступила к покорению оставшихся городов провинции. Кордова, Уэльва, Севилья и Гранада пали после того, как сопротивление рабочих было жестоко подавлено. Севилья, столица Андалусии и самый революционный южный город, уступила натиску эксцентричного генерала Гонсало Кейпо де Льяно довольно необычным образом – а впрочем, как выяснилось в дальнейшем, не столь необычным, как тот утверждал впоследствии. Кейпо де Льяно был свойственником Алькалы Саморы и в 1931 году – ярым сторонником Республики. Полным доверием мятежников он не пользовался, поскольку принимал участие в неудавшемся военном восстании в декабре 1930 года, когда республиканцы, социалисты и левые армейские офицеры пытались свергнуть Альфонсо XIII. Однако 17 июля он прибыл в Севилью в качестве генерала, командующего карабинерами (пограничной стражей), якобы для проверки таможенных постов в порту.

На протяжении целого года, последовавшего за теми событиями, он утверждал, что захватил город отчаянной храбростью – силой всего лишь ста тридцати солдат и пятнадцати гражданских лиц. Выступая в радиопередаче 1 февраля 1938 года, он преувеличил еще сильнее, заявив, что взял город едва ли не голыми руками – с четырнадцатью или пятнадцатью бойцами. Он рассказывал, что объявил – с оружием в руках – командующему Второй дивизией генерал-майору Хосе Фернандесу Вилья-Абрилье: «Я пришел сказать вам: пришло время решить, поддерживаете вы своих товарищей по оружию – или правительство, которое ведет Испанию к краху». Затем он якобы запугал остальную часть изначально лояльного Республике местного гарнизона, чтобы принудить их присоединиться к восстанию. В действительности же переворот был тщательно спланирован Хосе Куэстой Монерео, майором генерального штаба, находившимся в Севилье, и осуществлен силами 4000 человек. Генерал Вилья-Абрилье и его штаб знали о подготовке мятежа, но ничего не сделали для его предотвращения. К акции было привлечено подавляющее большинство гарнизона Севильи, включая подразделения артиллерии, кавалерии, связи и транспорта.

Эти значительные силы и захватили нервные узлы города, взяв здание телефонной станции, аюнтамьенто (мэрию) и штаб-квартиру гражданского губернатора. Обстреляв город из артиллерии, они установили контроль над основными подъездными путями к центру, а затем прибегли к беспорядочному террору. На следующий день им помогли первые подразделения Испанского иностранного легиона, прибывшие из Африки. Вместе с пятьюдесятью карлистскими рекете, пятьюдесятью фалангистами и еще пятьюдесятью гражданскими гвардейцами они немедленно начали топить в крови рабочие районы Триана, Ла-Макарена, Сан-Хулиана и Сан-Маркоса. Даже притом что кварталы сначала подверглись артобстрелу, они упорно сопротивлялись – до того момента, когда мятежникам, прикрывшимся живым щитом из женщин и детей, удалось войти и начать настоящую резню. Мавританские наемники, регулярес, получили полную свободу действий и принялись грабить и убивать мужчин, женщин и детей. 25 июля Кейпо подписал заявление, что все лидеры любого бастующего профсоюза будут «немедленно расстреляны», как и «такое же количество тщательно отобранных рядовых членов».

Столь же кровавыми и типичными для решимости мятежников победить с помощью террора стали события в Гранаде. Жестокость и беспощадность Кейпо де Льяно, среди прочего, можно проиллюстрировать рассказом о судьбе военного командующего Гранады генерала Мигеля Кампинса. Верный Республике, он отказался подчиниться приказу Кейпо объявить военное положение. Однако Кампинс отправил телеграмму, в которой изъявил готовность подчиняться приказам своего друга генерала Франко, с которым служил в Сарагосе заместителем директора Генеральной военной академии. Арестованный младшими офицерами, присоединившимися к заговору, он 14 августа был осужден в Севилье за «мятеж» и два дня спустя расстрелян. Франко якобы отправлял письма с просьбой проявить милосердие к Кампинсу, но Кейпо, который ненавидел будущего каудильо (ближайший испанский эквивалент фюрера), разорвал их.

Тем временем рабочий район Гранады Альбайсин подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбардировке. Установив контроль над центром города, военные власти позволили фалангистскому «Черному отряду» сеять панику среди населения, забирать по ночам приверженцев левых убеждений из их домов и расстреливать их на кладбище. За время войны в Гранаде были расстреляны около 5000 мирных жителей. Смотритель кладбища сошел с ума и был помещен в психиатрическую больницу. Одной из самых известных не только в Гранаде, но и во всей Испании жертв правого террора стал поэт Федерико Гарсия Лорка. Годы спустя франкисты будут утверждать, что Лорка якобы погиб не в связи с политическими причинами, а из-за некоего конфликта частного характера, имеющего отношение к его гомосексуальности. На самом деле уж кем-кем, но аполитичным Лорка точно не был. В ультрареакционной Гранаде его сексуальная ориентация вселила в него чувство отчужденности, которое переросло в симпатию к тем, кто находится на обочине респектабельного общества. В 1934 году он заявил: «Я всегда буду на стороне тех, у кого ничего нет». Его передвижной театр La Barraca вдохновлялся миссионерской задачей служения обществу. Лорка регулярно подписывал антифашистские манифесты и был связан с такими организациями, как Международная рабочая помощь.

В самой Гранаде он тесно общался с умеренными левыми. Его взгляды были хорошо известны, и от внимания городских олигархов не могло ускользнуть, что он считал католическое завоевание мавританской Гранады в 1492 году катастрофой. Попирая центральный принцип испанского правого мышления, Лорка полагал, что Реконкиста уничтожила уникальную цивилизацию и создала «пустыни, населенные в сегодняшней Испании буржуями самого худшего толка». Когда правые, охотящиеся за «красными», начали его розыски, он нашел убежище в доме своего друга, поэта-фалангиста Луиса Росалеса. Именно там его арестовал коварный Рамон Руис Алонсо, видный член местной СЭДА, который сделал свою ставку на «Фалангу». Обвиненный Руисом Алонсо в шпионаже в пользу русских, Федерико Гарсиа Лорка был расстрелян на рассвете 19 августа 1936 года. Трусливое убийство великого поэта – как и убийство верного генерала Кампинса – лишь капля в море политической бойни.

Многие землевладельцы в провинциях Севилья и Кордова поддержали восстание и присоединились к смешанным колоннам, состоявшим из солдат, гражданских гвардейцев, карлистских рекете и фалангистов. Некоторые финансировали колонны или снабжали их лошадьми и людьми. Они играли значительную роль при отборе жертв для казни в завоеванных деревнях. После подавления рабочих районов Севильи карлистская колонна, организованная отставным майором Луисом Редондо Гарсией, приступила к операциям против городов на юго-востоке провинции. Другие колонны были организованы богатыми добровольцами, имеющими доступ к транспортным средствам и оружию. Типичным примером была колонна под руководством Рамона де Каррансы, человека, назначенного Кейпо де Льяно алькальдом Севильи. Вовсе не случайно, что во многих населенных пунктах провинции, завоеванных его колонной, имелись значительные земельные владения семей Каррансы и других богатых членов колонны. После захвата каждого города Карранса создавал новые городские советы (аюнтамьенто) из правых и перевозил большое количество заключенных в Севилью для казни.

27 июля колонна Каррансы достигла одного из таких городов, Росианы в Уэльве, где левые захватили власть, услышав новости о военном перевороте. Там не было жертв среди правых, но были разгромлены помещения ассоциации землевладельцев и два клуба, украдены двадцать пять овец, а приходскую церковь и дом священника сожгли, при этом самого приходского священника, отца Мартинеса Лаордена, спасли местные социалисты; он получил убежище в доме мэра. 28 июля, после прибытия Каррансы, приходской священник произнес речь с балкона ратуши: «Вы все, несомненно, верите, что поскольку я священник, то пришел со словами прощения и покаяния. Вовсе нет. Только война – против всех них, пока и следа от них не останется». Были арестованы многие мужчины и женщины. Женщинам обрили головы, а одну, прежде чем убить, протащили по городу, привязанную к ослу. В следующие три месяца были расстреляны шестьдесят человек. В январе 1937 года отец Мартинес Лаорден подал официальную жалобу на то, что репрессии оказались слишком мягкими.

Размах террора и репрессий в тех районах, которые были легко завоеваны мятежниками, недвусмысленно дал понять, что цель правых состояла не просто в захвате власти, но в уничтожении всей либеральной и реформаторской культуры. Мятежники вели войну с городскими и сельскими рабочими, которые выиграли от реформ Республики, с чиновниками, мэрами и депутатами парламента, которых считали орудием реформ, и с учителями и интеллектуалами, в которых видели ответственных за распространение яда новых идей. То, что это именно масштабная война старого против нового, было открыто сформулировано в апокалиптическом и несколько преждевременном заявлении генерала Молы в Бургосе: «Правительство, которое было жалким ублюдком либерального и социалистического сожительства, мертво, убито нашей доблестной армией. Испания, истинная Испания, повергла дракона, и теперь он лежит, извиваясь на брюхе и кусая пыль. Теперь я собираюсь занять свое место во главе войск, и пройдет немного времени, прежде чем два знамени – священная эмблема Креста и наш собственный славный флаг – будут развеваться вместе в Мадриде».

Тем не менее масштаб сопротивления рабочего класса во многих районах, где восстание в итоге одержало победу, дает основание предположить, что, если бы правительство проявило решительность и раздало бы оружие рабочим, восстание можно было подавить в зародыше. По понятным, однако, причинам, умеренно-либеральный кабинет Сантьяго Касареса Кироги отказался это сделать. Отчасти это было связано с тем, что премьер-министр, похоже, все еще не верил в серьезность ситуации. Также это было следствием нежелания передавать власть организациям рабочего класса, которые едва ли вернули бы ее после подавления военного восстания. Затем драгоценное время было потеряно на поиски компромиссного решения. Левые демонстрации, призывающие к оружию, были проигнорированы, что и обеспечило во многих местах успех восстанию.

Весь день 18 июля премьер-министр Касарес Кирога получал плохие новости, и поток этот, похоже, не собирался иссякать. В 18:00 он был потрясен предложением Ларго Кабальеро: иного выбора, кроме вооружения рабочих, нет. Через три часа он ушел в отставку. Терзаемый угрызениями совести за то, что не прислушался к предупреждениям о военном заговоре, он винил себя в победах мятежников. Пытаясь искупить свою вину, подвергая себя опасности, Касарес Кирога вступил в отряд рабочей милиции. В синем комбинезоне он сражался с наступающими силами Молы в Сьерра-де-Гвадаррама, а затем оставался в осажденной столице до конца 1938 года.

После отставки Касареса Кироги президент Асанья призвал умеренного центриста-республиканца Диего Мартинеса Баррио сформировать широкое коалиционное правительство для переговоров с мятежниками. В 23:00 Ларго Кабальеро выступил против предложения Мартинеса Баррио, переданного Прието, об участии социалистов в новом кабинете министров, поскольку предложенная коалиция должна была включать также группировки справа от Народного фронта. Почувствовав, что отсутствие ИСРП может облегчить переговоры с военными повстанцами, Мартинес Баррио в конце концов ранним утром 19 июля сформировал правительство из республиканцев. Он немедленно начал обзванивать военные гарнизоны и, несмотря на индивидуальные заверения в преданности ему лично, вскоре осознал, сколь мало у него возможностей для маневра. В Бургосе лояльный генерал Доминго Батет фактически оказался пленником. В Сарагосе генерал Мигель Кабанельяс ясно дал понять, что он не может – и не будет – ничего делать, чтобы помешать повстанцам захватить власть.

Дважды Мартинес Баррио разговаривал с генералом Молой. Победа повстанцев в Памплоне стала настолько убедительной, что тот не был настроен на компромисс. Новый премьер-министр заверял его, что его правительство будет проводить более правую политику и восстановит закон и порядок. Мола отклонил предложение о должности военного министра в новом кабинете. Военный министр генерал Хосе Миаха также безуспешно пытался договориться о сдаче Молы. Слухи о попытках примирения вылились в народные демонстрации протеста на улицах Мадрида. К полудню 19 июля Мартинес Баррио был вынужден уйти в отставку. Идея с консервативным кабинетом была протестирована в надежде на компромисс с повстанцами. Единственным оставшимся вариантом была борьба, а это означало вооружение рабочих. Немногие республиканцы, напуганные радикализмом рабочего класса, проявившимся весной 1936 года, были готовы рассматривать такой вариант.

Поиски компромисса были отставлены, но найти премьер-министра, готового бросить вызов судьбе, оказалось непросто. Мартинеса Баррио в конце концов заменил Хосе Хираль, левый республиканец, последователь Асаньи. Его кабинет мало чем отличался от кабинета Касареса Кироги. С оглядкой на международное общественное мнение никаких попыток включить членов рабочих партий предпринято не было, хотя Прието должен был стать реальным серым кардиналом – главным советником Хираля. Хираль быстро прибег к решительному шагу, позволив раздавать оружие рабочим. Это, как предполагалось, должно было стать ключевым моментом для разгрома восстания во многих местах, хотя не менее решающую роль сыграли силы порядка, штурмовые гвардейцы и Гражданская гвардия. Там, где эти силы оставались лояльными, а так обычно и было в городах со значительными пролетарскими силами, мятежники, как правило, терпели поражение.

В тот же день 19 июля генерал Хоакин Фанхуль при поддержке некоторых фалангистов попытался начать мятеж в Мадриде из казарм Монтанья. Его войска были немедленно окружены огромной толпой рабочих, поддержанных лояльными штурмовыми гвардейцами. Увидев вывешенные белые флаги, мадридцы двинулись к казармам, чтобы принять сдачу войск, но были обстреляны. Разъяренные, они убили после захвата казарм в полдень 20 июля нескольких офицеров. В эйфории момента это было воспринято как аналог штурма Бастилии во время Французской революции. В толпе был Валентин Гонсалес, дорожный рабочий-ремонтник из Эстремадуры, который вскоре приобрел известность как Эль Кампесино, «крестьянин». В те первые дни он был всего лишь одним из тех добровольцев, которые позже проявят себя в качестве ярких военных лидеров. Среди последних встречались самые разные люди – от космополитических фигур, таких как интеллектуал-плейбой Густаво Дюран, до необразованного работника каменоломни Энрике Листера. Густаво Дюран, пианист и композитор, близкий друг Лорки, присоединился к ополчению социалистических железнодорожников. Он обнаружил у себя замечательные военные таланты и поднялся до важных командных должностей. Энрике Листер работал на Кубе и на прокладке туннелей Московского метрополитена, прежде чем вернуться в Испанию в качестве агитатора Коммунистической партии. В ходе гражданской войны он показал себя находчивым полевым командиром, а его решимость и беспощадность позволили добиться максимума от слабо обученных и плохо оснащенных войск.

Многие добровольцы присоединились к ополчениям и колоннам, сформированным мадридскими организациями левых партий, и отправились сражаться с войсками генерала Молы на перевале Сомосьерра к северу от столицы. Там в ожесточенных боях Эль Кампесино проявил себя как перспективный военный лидер. Энрике Листер сыграл важную роль в превращении ополченцев в регулярные части, принеся значительную пользу в деле создания отборного «Пятого полка», ставшего ядром Народной армии. Другие стихийные левые ополченцы из столицы направились на юг, чтобы загасить очаг восстания в Толедо. С помощью сохранивших верность Республике регулярных войск они захватили город, но мятежники отошли в Алькасар, неприступную крепость, господствующую как над самим Толедо, так и над рекой Тежу, которая извивается вокруг него. Командование там принял пятидесятивосьмилетний полковник Хосе Москардо, директор Эскуэла де химнастика (гимнастической школы) Пехотной академии.

В Барселоне Компанис отказался выдавать рабочим оружие, но НКТ сама захватила склады. Рано утром 19 июля мятежные войска начали марш по центру города. Их встретили анархисты и местная Гражданская гвардия, оставшаяся лояльной правительству. НКТ штурмовала казармы Атарасанас, штаб мятежников. Когда генерал Годед прибыл на гидросамолете с Балеарских островов, чтобы присоединиться к восстанию, его дело было уже проиграно. Взятый в плен, он был вынужден ретранслировать своим сторонникам призыв сложить оружие. Для правительства это была жизненно важная победа, поскольку она гарантировала, что вся Каталония останется лояльной.

То, что Фанхуль в Мадриде и Годед в Барселоне попали в плен, не было для националистов совсем уж непредвиденным ударом. Оба генерала понимали, что перед ними стоят чрезвычайно сложные задачи. Тем временем пока Мола и другие успешные заговорщики ожидали прибытия генерала Санхурхо из его португальского изгнания – тот должен был возглавить триумфальный марш на Мадрид, они абсолютно неожиданно получили плохие новости: Санхурхо погиб при странных обстоятельствах.

19 июля Хуан Антонио Ансальдо, известный летчик-ас и монархист-плейбой, некогда занимавшийся организацией террористических отрядов «Фаланги», прибыл в Эшторил в летний дом, где остановился генерал Санхурхо. Мола отправил Ансальдо, чтобы забрать Санхурхо и доставить его в зону, контролируемую мятежниками. Самолет, который использовал Ансальдо, – крошечный двухместный самолет De Havilland Puss Moth – был для этой миссии совсем неподходящим выбором. Мало того, ровно в то же время в Лиссабон прибыл гораздо более подходящий Dragon Rapide, который доставил Франко с Канарских островов в Марокко. На нем можно было бы легко и с большим комфортом доставить Санхурхо в Бургос. Между тем Ансальдо, прибыв в Эшторил, перед группой прихлебателей генерала торжественно приветствовал его как главу Испанского государства. Чрезвычайно впечатленный столь пышной публичной демонстрацией уважения, Санхурхо согласился отправиться с ним.

В дополнение к проблемам, связанным с крошечными размерами самолета Ансальдо, в дело вмешались португальские власти. Хотя Санхурхо находился в стране легально в качестве туриста, португальское правительство не хотело конфликтовать с Мадридом. Соответственно, Ансальдо заставили пройти таможенный контроль и вылететь в одиночку из аэропорта Санта-Крус. Затем он должен был вернуться в Эшторил и забрать Санхурхо с заброшенного ипподрома под названием La Marinha в Бока ду Инферно, неподалеку от Кашкайша. Санхурхо и так был человеком довольно тучным, но при нем, по словам Ансальдо, был еще и большой чемодан с парадной формой и медалями – для запланированного триумфального въезда в Мадрид. Из-за ветра Ансальдо решил, весьма безрассудно, взлететь в направлении деревьев. У перегруженного самолета не хватило достаточной подъемной силы, и то ли лопасти пропеллера, то ли неубираемое шасси задели верхушки деревьев. Аппарат потерпел крушение и загорелся. Санхурхо погиб, а вот пилот его практически не пострадал. Позже в Португалии, вопреки версии Ансальдо, поговаривали, будто бы крушение стало результатом бомбы анархистов; не самая правдоподобная версия.

Какой бы ни была подлинная причина этого события, оно оказало глубокое влияние на ход войны и на карьеру генерала Франко. Впоследствии утверждалось, что Санхурхо настаивал на скорейшем урегулировании конфликта путем переговоров – прежде чем боевые столкновения стали более ожесточенными, хотя это кажется маловероятным с учетом того, что Мола отклонил мирные инициативы Мартинеса Баррио, да и вряд ли такого рода подход мог найти сочувственный отклик у революционных масс республиканской зоны. Оперируя исключительно наличными фактами, можно сказать, что с устранением Фанхула и Годеда (они были казнены в августе) гибель Санхурхо означала, что только генерал Мола в качестве «директора» восстания хотя бы отчасти был способен бросить вызов Франко в борьбе за лидерство среди повстанцев. Однако Франко был старше его чином – генерал-майором, тогда как Мола – всего лишь бригадным генералом. Кейпо де Льяно был генерал-майором с большей выслугой, чем Франко, но его прежние связи с республиканцами перечеркивали его шансы: большинство мятежных офицеров не примут его в качестве лидера. В любом случае решающим фактором в ставках на власть был контроль Франко над 47 000 хорошо вооруженных и обученных бойцов Марокканской армии. Закаленной в боях колониальной армии, состоящей из профессионалов Испанского иностранного легиона и арабских и берберских наемников регулярес индихенас, предстояло стать краеугольным камнем успеха националистов. Помимо Молы, единственным потенциальным соперником набирающего популярность Франко был лидер фалангистов Хосе Антонио Примо де Ривера, который, однако, находился в республиканской тюрьме в Аликанте.

В эти первые дни открытого конфликта скрытно лелеющий свои амбиции Франко сделал победу в войне своим приоритетом. Тем не менее ни он, ни его подчиненные не упускали возможности в разговорах с журналистами и дипломатами упомянуть о «его войсках на материке». С начала восстания прошла всего неделя, а в министерствах иностранных дел по всей Европе мятежников уже называли франкистами. И все же смерть Санхурхо послужила напоминанием, что говорить о мгновенном успехе восстания рано – хотя именно на это рассчитывали заговорщики. Мятежники контролировали около трети территории Испании – огромный кусок из Галисии, Леона, Старой Кастилии, Арагона и части Эстремадуры, плюс изолированные анклавы, такие как Овьедо, Севилья и Кордова. Сюда входили крупные районы выращивания пшеницы, но основные центры как тяжелой, так и легкой промышленности в Испании оставались в руках республиканцев. Восстание потерпело крах в Мадриде, Барселоне, Валенсии, Малаге и Бильбао. Поэтому повстанцам пришлось быстро разработать план наступления, чтобы завоевать остальную часть Испании. Поскольку Мадрид рассматривался как центр республиканского сопротивления, их стратегия заключалась в том, чтобы наступать на испанскую столицу северной армией Молы и африканскими войсками Франко. Однако мятежники столкнулись с неожиданными проблемами. Колонны, отправленные Молой, не ожидали, что в Сьерре к северу от Мадрида на их пути встанут необученные рабочие ополчения из столицы. Продвижение северной армии также было приостановлено – из-за дефицита оружия и боеприпасов. Армия же Франко оказалась парализована, не имея возможности преодолеть Гибралтарский пролив. Переправа по морю исключалась, поскольку пролив контролировали республиканские военные корабли, команды которых взбунтовались против своих офицеров-мятежников. Столкнувшись с этими трудностями, повстанцы обратились за помощью к своим коллегам-правым за рубежом.

19 июля Луис Болин отправился в Рим с просьбой к Муссолини – предоставить транспортные самолеты. Пока Болин был еще в пути, Франко сумел убедить и итальянского консула в Танжере Пьеро Филиппо Де Росси дель Лион Неро, и военного атташе майора Джузеппе Луккарди, что он уже победил. В течение следующей недели они отправили в Рим целый поток телеграмм – Франко пытался нащупать правильный подход к Муссолини. На одном из первых таких запросов на двенадцать бомбардировщиков или гражданских транспортных самолетов Муссолини просто нацарапал внизу телеграммы «НЕТ». На второй отчаянной телеграмме от Франко дуче написал только «В АРХИВ». Болин прибыл в Рим 21 июля и на следующий день, вооружившись рекомендательным письмом от изгнанного испанского короля Альфонсо XIII, встретился с недавно назначенным министром иностранных дел Италии, зятем Муссолини графом Галеаццо Чиано. Несмотря на скорее сочувственное отношение Чиано, Болин не получил той помощи, на которую надеялся. На этом этапе Муссолини был обеспокоен сообщениями о том, что французы собираются оказать помощь братскому Народному фронту в Испании. Главной целью внешней политики дуче было свержение англо-французской гегемонии в Средиземноморье, но он был слишком осторожен, чтобы прежде времени рискнуть втянуться в войну с кем-либо.

И все же телеграммам из Танжера удавалось поддерживать интерес Муссолини к ситуации в Испании и к роли генерала Франко. Просьбы Франко сулили очевидный успех, лестное обязательство подражать в Испании итальянскому фашизму, установление сюзеренно-вассальных отношений, и все это по выгодной цене. Дуче все еще колебался. Представительная делегация, отправленная генералом Молой, встретилась с Чиано 25 июля. Она состояла из видных монархистов, включая Антонио Гойкоэчеа, главу «Испанского обновления», который посещал Рим в марте 1934 года. Недавние исследования показали, что эта делегация не сыграла той решающей роли, которую ей часто приписывают. Фактически Муссолини начал постепенно склоняться к поддержке Франко между 25 и 27 июля под действием нескольких факторов. Он был очень впечатлен сообщениями из Парижа, по которым становилось ясно, что французы отказываются от предложения помощи Республике. По разным причинам он пришел к выводу, что британский истеблишмент поддерживает испанских военных мятежников. Он и Чиано были убеждены, например, что поддержка повстанцев португальцами была бы невозможна без молчаливого разрешения британцев. Решающим аргументом в пользу Франко стали новости, которые достигли Рима 27 июля, – о том, что Кремль находится в замешательстве из-за событий в Испании и не собирается помогать Испанской Республике.

Соответственно, в ночь на 27 июля и ранним утром 28 июля были приняты меры по отправке помощи Франко. На Сардинии была собрана эскадрилья из двенадцати бомбардировщиков Savoia-Marchetti S.81, которой предстояло на следующий день вылететь в Испанское Марокко. Были также загружены два торговых судна, одно с двенадцатью истребителями FIAT C.R.32 в сопровождении пилотов и механиков, а другое с боеприпасами и топливом для самолетов. В ходе войны тремстам семидесяти семи FIAT C.R.32, отправленным в Испанию, предстояло выполнить бóльшую часть боевой летной работы для мятежников. Эскадрилью Savoia-Marchetti S.81, возглавляемую лейтенантом Руджеро Бономи, короткое время символически сопровождал генерал Джузеппе Валле, начальник штаба итальянской «Реджия Аэронаутика» (Королевских ВВС) и фактический министр авиации. Генерал Валле дал указание экипажам, что по прибытии в Марокко им для обеспечения прикрытия следует записаться в Иностранный легион. Однако сильный встречный ветер привел к тому, что у них закончилось топливо, и три из двенадцати самолетов упали: один – в море и два – во Французском Марокко, из них одному удалось совершить вынужденную посадку, а другой разбился. Хотя Чиано категорически отрицал какое-либо официальное итальянское участие, благодаря этим авариям мир узнал о том, что Муссолини помогает Франко.

Франко обеспечил себе итальянскую помощь благодаря своим персональным усилиям – ему удалось убедить итальянских чиновников в Танжере в перспективах своего успеха. Параллельно он вел такую же работу с Адольфом Лангенхаймом и Йоханнесом Бернхардтом, двумя немецкими бизнесменами, которые были местными представителями заграничной секции нацистской партии, «Аусландсорганизацион», в Испанском Марокко. В результате 22 июля он смог отправить Гитлеру еще один запрос о помощи через Бернхардта и далее сложную цепочку, включающую в себя большую группу лиц из «Аусландсорганизацион», нацистской партии и СС, которые «приделывали ноги» к обращению, адресованному фюреру. Бернхардт связался с Эрнстом Вильгельмом Боле из «Аусландсорганизацион», Боле – с Фридхельмом Бурбахом, главой этой организации в Испании, Бурбах – со своим старым школьным приятелем Альфредом Гессом, Гесс – со своим братом Рудольфом, помощником Гитлера, и, наконец, Рудольф Гесс – с самим фюрером, который в тот момент находился на вилле Ванфрид, резиденции Вагнера, в ходе визита на ежегодный вагнеровский фестиваль в Байройте.

Вернувшись с представления «Зигфрида», которым дирижировал Вильгельм Фуртвенглер, фюрер принял эмиссаров Франко. Те привезли от генерала краткое письмо с просьбой о винтовках, зенитных орудиях, истребителях и транспортных самолетах. Поначалу Гитлер выказал сомнение. Отметив отсутствие у повстанцев финансовых ресурсов, он прокомментировал: «Так войну не начинают». Однако после пространной тирады, посвященной большевистской угрозе, он решил начать то, что сам назвал Unternehmen Feuerzauber (операция «Заклинание огня»), по-видимому, все еще находясь под влиянием оперы, которую он только что посетил, – в частности, музыкального фрагмента «Заклинание огня», который иллюстрирует героический проход Зигфрида через пламя, чтобы освободить Брунгильду. Геринг, первоначально выразивший свои сомнения относительно рисков, сделался ярым сторонником этой идеи. Между спонтанным решением Гитлера и давними контактами нацистской «Аусландсорганизацион» и испанскими правыми никакой преемственности не было. Контакты эти всплыли наружу, когда барселонские офисы «Аусландсорганизацион» подверглись обыску анархистами. Изъятые документы были опубликованы в 1937 году под названием «Нацистский заговор в Испании». Однако немецкое вмешательство в испанский конфликт началось именно с операции «Заклинание огня».

Таким образом Муссолини и Гитлер превратили пошедший не по плану государственный переворот в кровавую и длительную гражданскую войну. Двадцать военно-транспортных самолетов Junkers Ju 52 присоединились к итальянским бомбардировщикам и позволили Франко впервые в истории наладить настоящий военный воздушный мост. В ходе войны из Германии прибудут еще сто Junkers Ju 52, которые сыграют решающую роль в бомбовых ударах националистов. 5 августа Франко продемонстрировал свою волю к победе, когда, вопреки советам своих ближайших соратников, решил пробить брешь в республиканской блокаде небольшим конвоем рыболовецких судов с войсками. Переправу через пролив так называемого «Конвоя Победы» прикрывали недавно прибывшие Savoia-Marchetti. Расчет был на неопытность республиканских экипажей, из-за которой их возможности маневрировать крупными военными кораблями оставались ограниченными. Успех конвоя нанес значимый психологический удар, поскольку известие, что свирепая Армия Африки начала высаживаться на материке, посеяло страх во всей республиканской зоне. В первую неделю августа началась переброска по воздуху войск из Марокко в Севилью, и в течение десяти дней были переправлены 15 000 солдат. К 6 августа через пролив пошли транспорты с войсками под итальянским прикрытием с воздуха. Немцы также отправили несколько истребителей Heinkel и пилотов-добровольцев из люфтваффе. Через неделю повстанцы начали регулярно получать боеприпасы и оружие как от Гитлера, так и от Муссолини.

Теперь, когда прибыла иностранная помощь, повстанцы-националисты смогли осуществить две кампании, которые значительно улучшили их положение. Генерал Мола начал наступление на баскскую провинцию Гипускоа с намерением захватить Ирун и Сан-Себастьян и отрезать провинцию от Франции. Ирун ежедневно подвергался атакам итальянских бомбардировщиков. Его плохо вооруженные и необученные защитники-ополченцы храбро сражались, но были разбиты 3 сентября. В разгар боев были прекращены поставки оружия защитникам Республики из Франции. Клод Боуэрс, историк и посол США в Испании, писал: «Когда защитники Ируна из-за истощения боеприпасов бежали через границу в Андай, они обнаружили шесть грузовых вагонов, груженных боеприпасами из Каталонии, отправленных через южную границу Франции. Эти боеприпасы в критический час были остановлены в рамках политики "невмешательства"». Так оборона всего севера оказалась под угрозой.

Тем временем Армия Африки Франко под командованием полковника Хуана Ягуэ, закаленного ветерана марокканских войн и самого влиятельного из сторонников «Фаланги» в вооруженных силах, продвигалась на север к Мадриду. Двинувшись из Севильи, армия захватывала деревню за деревней, оставляя за собой ужасающий кровавый след. Город за городом – и везде оккупационные войска устраивали резню, насиловали женщин из рабочего класса и грабили их дома. Обычным явлением на ее пути стали мавританские солдаты и солдаты Иностранного легиона, продающие радиоприемники, часы, ювелирные изделия и даже предметы мебели. 10 августа войска Ягуэ достигли Мериды, старого римского города недалеко от Касереса, который пал в начале восстания. Таким образом были объединены две половины националистической Испании. Затем войска Ягуэ повернули назад, чтобы захватить Бадахос, столицу Эстремадуры, неподалеку от границы с Португалией. Такое решение принял Франко, и это задержало продвижение его африканских колонн. Остававшийся в руках Республики Бадахос угрожал войскам Ягуэ с тыла, и поэтому мятежникам пришлось задержаться и взять его. Закрепив объединение двух сегментов зоны мятежников, Франко проявил разумную осторожность. После мощного артиллерийского обстрела и бомбардировки с воздуха оборона города оказалась прорвана, и началась жестокая расправа, в ходе которой были расстреляны около 2000 человек, среди них – множество невинных мирных жителей. Улицы были залиты кровью, а груды трупов представляли собой зрелище, которое португальский журналист Мариу Невеш назвал «опустошение и ужас». Таким образом люди Ягуэ посылали жителям Мадрида предупреждение, что их ждет, если они не сдадутся до прибытия африканских колонн.

Легионеры и регулярес вместе c сопровождавшими их фалангистами устроили еще одну оргию грабежей магазинов и домов, большинство из которых принадлежало тем самым правым, которых они «освобождали». И снова все, что можно было утащить, – драгоценности и часы, радиоприемники и пишущие машинки, одежду и тюки с тканями – уносили по улицам, усеянным трупами и залитым кровью. Вскоре после этого там оказался Джей Аллен, американский журналист, писавший для Chicago Tribune. Он наблюдал, как патрули фалангистов останавливали рабочих на улицах и проверяли, сражались ли они, защищая город: разрывали им рубашки, чтобы увидеть, нет ли на плечах предательских синяков от винтовочных прикладов. Тех, у кого они обнаруживались, отвозили на арену для боя быков, где Аллен видел целые шеренги мужчин с поднятыми вверх руками: «В четыре часа утра их выпускают на арену через ворота, через которые входит начинающий корриду парад. Там их ждут пулеметы. После первой ночи проход, должно быть, был залит кровью глубиной в ладонь. Я в этом не сомневаюсь. Восемнадцать сотен мужчин – и женщин тоже – были скошены там пулеметным огнем примерно за двенадцать часов. Крови больше, чем вы могли бы предположить в 1800 телах».

Хотя бойню видели также французские и португальские журналисты, пресс-служба националистов яростно отрицала ее. В Соединенных Штатах платили тем, кто очернял Джея Аллена. Однако полковник Ягуэ высмеял такого рода опровержения. Он сказал другому американскому журналисту, сопровождавшему армию националистов, Джону Т. Уитакеру из New York Herald Tribune: «Конечно, мы их расстреляли. Чего вы ожидали? Я что, с собой должен был взять 4000 красных, когда моя колонна изо всех сил спешила вперед? Что я должен был – оставить их у себя в тылу и позволить им снова сделать Бадахос красным?» Трупы оставались на улицах в течение нескольких дней, чтобы запугивать население.

По мере продвижения африканских колонн, к сентябрю 1936 года, на юге Испании скапливалось все больше и больше пытавшихся спастись беженцев. Поскольку города и деревни вдоль дороги из Севильи в Мериду были взяты африканскими колоннами, многие рабочие и их семьи бежали на запад. В то же время некоторые уходили от репрессий в Кадисе и Уэльве на север. Другие из Бадахоса и Мериды после захвата обоих городов отправились на юг. Результатом стало большое количество отчаявшихся беженцев в западной части провинции Бадахос, отрезанных на востоке дорогой Севилья – Мерида и на севере дорогой Мерида – Бадахос, на юге наступающими колоннами и на западе португальской границей. К середине сентября около 8000 мужчин, женщин, детей и стариков оказались на открытой местности рядом с городом Валенсия дель Вентосо, где местное население делало все возможное, чтобы накормить их в наскоро созданных столовых для бездомных.

18 сентября, осознавая угрозу попасть в руки националистов, профсоюзные и политические лидеры среди беженцев организовали их в колонны, чтобы предпринять отчаянный форсированный марш к республиканским позициям. Было решено разделить эту несчастную человеческую массу на две группы. Первая состояла из примерно 2000 человек, вторая – из 6000. В первой была дюжина мужчин, вооруженных винтовками, и около сотни с дробовиками, во второй таких было примерно вдвое больше. Этим скудным силам пришлось защищать две длинные колонны лошадей, мулов и других домашних животных, запряженных в телеги с тем имуществом, которое беженцы перед бегством успели захватить с собой. Рядом шли маленькие дети, женщины – некоторые с младенцами на руках, некоторые беременные – и много стариков.

Двигаясь с разной скоростью, группы рассеялись. Многие успешно пересекли дорогу из Севильи в Мериду, а некоторые добрались до Кастуэры в республиканской зоне. Однако основная масса беженцев двигалась медленно, поднимая облака пыли, что позволило разведывательным самолетам повстанцев легко определить их местоположение. Севильская штаб-квартира командующего мятежниками на юге генерала Гонсало Кейпо де Льяно была хорошо информирована о маршруте, преимущественно гражданском составе колонн и их скудном вооружении. Тем не менее к нападению на них подготовились так, как если бы они были хорошо оснащенными воинскими частями. Беженцы попали в тщательно продуманную засаду. На холмах, возвышающихся над их путем, разместили пулеметы, и, когда беглецы оказались в пределах досягаемости, мятежники открыли огонь. Многие погибли во время боя; более 2000 были взяты в плен и отправлены в Льерену. Несколько сотен разбежались по окрестностям. Семьи оказались разлучены, некоторые так никогда больше и не встретились. Кто-то бродил по незнакомой территории неделями – и в конце концов его убивали или захватывали поисковые группы Гражданской гвардии и конные фалангисты. Немногим удалось прорваться в зону республиканцев. В Льерене, где содержались пленные, произошла настоящая бойня, пленных расстреляли из пулеметов на арене для корриды.

Ужас, сопровождавший наступление мавров и легионеров, стал одним из самых мощных орудий националистов в их наступлении на Мадрид. Это объясняет, почему войска Франко изначально были намного успешнее войск Молы. Горстки республиканских ополченцев отчаянно сражались, пока укрывались в зданиях или среди деревьев, но даже одни лишь слухи об угрозе оказаться обойденными с фланга маврами заставляли их бежать, бросая оружие на бегу. Теперь началось наступление по долине Тахо в сторону Толедо и Мадрида. Последний важный город на их пути, Талавера-де-ла-Рейна, пал 2 сентября. Джон Уитакер вспоминал позже: «Не было ни одной ночи в Талавере, чтобы меня не разбудили на рассвете залпы расстрельных команд. Казалось, что убийствам не будет конца. К концу второго месяца они расстреливали столько же, сколько и в мои первые дни там. В среднем расстрелянных было около тридцати в день. Это были простые крестьяне и рабочие. Достаточно было иметь профсоюзный билет, или быть масоном, или голосовать за Республику».

Не только Армия Африки казнила завоеванное население. На острове Майорка, где восстание изначально добилось успеха, в середине августа произошло вторжение республиканцев. Однако с помощью итальянцев мятежники в начале сентября отбили остров. В течение следующих четырех месяцев проводились ужасные расправы под руководством главы небольших итальянских сил вторжения, безумного фашиста Арконовальдо Бонакорси, известного как Граф Росси. Жорж Бернанос, французский писатель-католик, был в ужасе от того, что происходило на Майорке. Он видел, как грузовики везли людей на смерть:

Грузовики были серыми от дорожной пыли, серыми были и люди в тиковых штанах, с серыми кепками на коленях, сидевшие по четыре человека в ряд, покорно опустив руки вдоль тела. Их хватали каждый вечер в затерянных деревушках, в час, когда они возвращались с полей: в свой последний путь они отправлялись в рубахах, прилипших к спине от пота, их руки еще гудели от дневной работы, а дома оставались ужин на столе и жена, которая, вся запыхавшись, слишком поздно выскакивала к калитке с узелком, завязанным в новое полотенце[5].

21 сентября армия Ягуэ захватила город Санта-Олалья по дороге на Мадрид. Джон Уитакер был потрясен массовой казнью шестисот пленных ополченцев, которая произошла на главной улице Санта-Олальи: «Их выгрузили и согнали вместе. У них был вид вялых, изнуренных, побитых солдат, у которых больше нет сил противостоять ударам немецких бомб». Их согнали в кучу, мавританские солдаты поставили два пулемета и, стреляя короткими ленивыми очередями, косили пленных.

Разумеется, зверства творились не только в зоне мятежников. Особенно в начале войны – когда прошла волна убийств священников и подозреваемых в сочувствии фашистам. Отряды милиции самочинно организовали зачистку своих городов от известных правых и особенно от церковнослужителей. Церкви и религиозные памятники разрушались. Количество убитых священников и монахов оценивается в 6000 человек. Фалангисты и члены желтых профсоюзов были излюбленными целями стихийных чекас, то есть подражавших тайной полиции подразделений, созданных различными левыми группами, в частности анархистами. Отчасти это было следствием факта, что военный переворот привел к краху структур правопорядка, что, в свою очередь, позволило – в экстазе революционного оптимизма – очистить тюрьмы республиканской зоны от обычных преступников. Некоторые из групп, чинивших ужасные расправы, такие как самопровозглашенные «Бригады уголовного розыска» под руководством зловещего Агапито Гарсиа Атадельи, движимы были скорее жадностью и жаждой крови, чем какими-либо политическими мотивами.

Республиканские репрессии были связаны и с тем, что сам военный переворот вызвал страх и подозрения в отношении правых, о которых было известно, что они сочувствуют целям мятежников, или которым приписывали такие симпатии. 23 августа 1936 года слухи о попытке побега заключенных привели к убийству семидесяти узников мадридской тюрьмы Карсель Модело, включая друга Асаньи Мелькиадеса Альвареса, а также нескольких ультраправых. Это было отчасти местью за известие о резне в Бадахосе, которое привезли в столицу напуганные беженцы из Эстремадуры. После резни в тюрьме Карсель Модело Хираль плакал. Президент Асанья испытал отчаяние; своему зятю Сиприано Ривасу Шерифу он сказал: «Кровопролитие мне противно. Я не могу продолжать. Оно утопит нас всех».

Если между убийствами в двух зонах и была разница, то заключалась она в том, что расправы республиканцев были, как правило, делом неконтролируемых элементов в ситуации, когда силы правопорядка примкнули к мятежу, тогда как зверства, совершенные националистами, официально оправдывались теми, кто утверждал, что сражается во имя христианской цивилизации. Естественно, пропаганда националистов пыталась представить убийства в республиканской зоне как часть официальной политики правительства. Это, как утверждалось, был большевизм в действии. На самом деле на стороне республиканцев было много тех, кто прекрасно осознавал ущерб, наносимый их делу беспорядочными убийствами. Нападения на священников и бессмысленное разрушение церквей весьма значительно сыграли на руку мятежникам. В конечном итоге массовое осознание того, что все это так или иначе помогает националистам, привело к принятию масштабных мер, направленных на то, чтобы положить конец стихийным репрессиям в республиканской зоне. 24 августа 1936 года, на следующий день после убийств в Карсель Модело, были созданы народные трибуналы, призванные решить проблемы, порожденные крахом системы правосудия, и пресечь неконтролируемые убийства.

За август и сентябрь мятежники значительно укрепили свои позиции. Африканский ветеран и сторонник карлистов полковник (вскоре ставший генералом) Хосе Энрике Варела отвечал за восстановление коммуникаций между Севильей, Кордовой, Гранадой и Кадисом. У республиканцев таких впечатляющих успехов не было. В Овьедо разъяренные шахтеры вернулись и осадили полковника Аранду, который обманом захватил город. Мятежный гарнизон Толедо все еще находился в осаде в крепости Алькасар. 23 июля колонны анархистской милиции выступили из Барселоны с намерением вернуть Сарагосу. Как и Севилья, столица Арагона была оплотом НКТ и также быстро пала перед мятежниками. Из-за этого для НКТ стало неудавшимся делом чести взять Сарагосу. Ополчение анархистов двинулось в порыве энтузиазма, оказалось на расстоянии, откуда можно было начинать атаку, а затем остановилось. Как будто пародируя, в меньшем масштабе, осаду Мадрида националистами, они увязли там на восемнадцать месяцев. Всего в двенадцати милях от своих линий они могли по ночам видеть Сарагосу: «тонкую цепочку огоньков, похожих на светящиеся иллюминаторы парохода», – писал Оруэлл[6]. Таким образом, для Республики война превращалась в бесконечную цепь потерь или в лучшем случае тупиков. Более того, в своих попытках добиться иностранной помощи республиканцы оказались менее успешными, чем мятежники.

19 июля Хираль отправил телеграмму с призывом о помощи Леону Блюму, премьер-министру в правительстве Французского Народного фронта: «ЗАСТИГНУТЫ ВРАСПЛОХ ОПАСНЫМ ВОЕННЫМ ПЕРЕВОРОТОМ ТЧК УМОЛЯЕМ ВАС НЕМЕДЛЕННО ПОМОЧЬ НАМ ОРУЖИЕМ И САМОЛЕТАМИ ТЧК C БРАТСКИМ ПРИВЕТОМ ВАШ ХИРАЛЬ». Победа националистов знаменовала бы возникновение уже третьего фашистского государства на границах Франции. Это, в свою очередь, нанесло бы серьезный ущерб международному положению Франции, поскольку означало бы потерю Испании как сухопутного моста, обеспечивающего включение в национальную оборону французских колониальных сил – 30% ее общего военного потенциала. Блюм, нашедший горячую поддержку у своего министра авиации Пьера Кота, изначально принял решение об отправке помощи. Более того, как лидер братского режима, он был тронут призывом Хираля. Однако его шаткий коалиционный кабинет раскололся по этому вопросу, причем министр обороны Ивон Дельбос проявил по отношению к испанскому Народному фронту особую враждебность. Сочувствующий мятежникам персонал посольства Испанской Республики в Париже слил новость о просьбе Хираля и ответе Блюма. За это ухватилась правая пресса, которая и так уже бушевала из-за угрозы французским инвестициям со стороны испанских революционеров. Теперь Блюма обвинили в том, что он создает риски войны с Германией и Италией. Покуда Блюм колебался, во время визита в Лондон 23 и 24 июля ему сообщили, что британцы против отправки помощи. В лобби отеля Claridges сэр Энтони Иден предупредил его: «Будьте благоразумны». По всей видимости, британская осторожность возникла из опасений, что французская помощь Республике может спровоцировать расширение военных действий, но она отражала и тот факт, что британские коммерческие интересы в Испании склонили правительство Болдуина в сторону националистов.

Пока французская правая пресса неистовствовала, министры от Радикальной партии, входившей в Народный фронт, заявили, что поддержат Блюма только в том случае, если он получит заверения в британском одобрении. Столкнувшись с бурей в прессе и опасаясь потерять британскую поддержку, к 25 июля Блюм отказался от своего прежнего обязательства оказать помощь и предложил вместо этого, чтобы основные европейские державы согласились не вмешиваться в происходящее в Испании. Уже с учетом французских колебаний Хосе Хираль написал советскому послу во Франции, призывая его «уведомить ваше правительство о желании и потребности, которые испытывает наше правительство, в поставках оружия и боеприпасов всех категорий и в очень больших количествах из вашей страны». Прошло несколько недель, прежде чем русские отреагировали положительно. Как бы то ни было, 6 августа Испанская Республика действительно получила несколько самолетов из Франции, но не так много, как требовалось. Блюм тщетно надеялся, что, предотвратив международное вмешательство, которое было бы выгодно мятежникам, он обеспечил бы правительству испанского Народного фронта разумный шанс подавить военное восстание. Поскольку политике невмешательства предстояло стать пустым фарсом, к которому цинично прибегали Германия, Италия и другие страны, Испанская Республика оказалась фактически обречена.

Однако в разгар испанского лета 1936 года это было далеко еще не ясно. Франко стоял перед необходимостью принять важное решение о маршруте, по которому должна была пойти Армия Африки. К 21 сентября его колонны достигли Македы, важного перекрестка, где дорога с юга разделялась: на северо-восток в Мадрид и на юго-восток в Толедо. Колонны могли либо продолжить движение в сторону Мадрида, либо повернуть в Толедо, чтобы освободить гарнизон националистов, осажденный республиканскими ополченцами. Тысяча гражданских гвардейцев и фалангистов, отступивших в Алькасар в первые дни восстания, взяли с собой в качестве заложников около двухсот женщин и детей из семей известных левых. Милиция потратила огромное количество времени, энергии и боеприпасов, пытаясь захватить эту не имевшую стратегического значения крепость. Сопротивление осажденного гарнизона в результате стало великим символом героизма националистов. Конечно же, само существование, а затем и исчезновение заложников были полностью преданы забвению. Легенда об осаде, распространяемая как испанскими, так и английскими сторонниками националистического дела, сохраняла свою притягательность на протяжении всей гражданской войны и в течение многих лет после нее. Утверждалось, что 23 июля командующий республиканской милицией, отвечавший за осаду, позвонил полковнику Москардо, старшему офицеру гарнизона, и сказал ему, что, если он не сдастся, его сына казнят.

Якобы Москардо сказал своему сыну вверить свою душу Богу и умереть храбро. Затем он вроде как услышал по телефону выстрел, который оборвал жизнь его сына. Эта история почти наверняка является по ряду причин апокрифической, не в последнюю очередь из-за ее подозрительного сходства с легендой о Гусмане эль Буэно, который храбро пожертвовал жизнью своего сына во время осады Тарифы маврами в тринадцатом веке. Она слишком удобно вписывалась в намерения националистов связать гражданскую войну против других испанцев с Реконкистой Испании от неверных. Сына Москардо на самом деле застрелили 23 августа, но не из-за угрозы, якобы высказанной его отцу. Он был казнен вместе с другими заключенными в качестве возмездия за воздушный налет националистов на Толедо. Странно, что, если телефонная связь с Алькасаром работала 23 июля, дальнейших попыток связаться с осажденными не было. Но такие подробности вряд ли имели значение. Алькасар и героические байки, связанные с ним, имели для националистов огромную пропагандистскую ценность.

9 сентября в Толедо был отправлен офицер с письмом, в котором было три условия капитуляции гарнизона: что Москардо гарантирует жизнь всем, кто находится в крепости; что все женщины, дети и юноши в возрасте до шестнадцати лет должны быть немедленно освобождены и что всем остальным будет обеспечен справедливый суд для выяснения степени их ответственности. Майор республиканского Генерального штаба Висенте Рохо вызвался добровольцем в надежде спасти заложников. Он чувствовал, что может добиться успеха, потому что провел десять лет в качестве преподавателя тактики в Пехотной академии в Толедо и многие из тех, кто находился в Алькасаре, были его друзьями и бывшими коллегами. Он вошел в крепость под белым флагом парламентера, ему завязали глаза и отвели к полковнику Москардо, который взглянул на список условий и, не колеблясь, отверг их. Именно это и предсказал Рохо: «…потому что, если бы я сам был внутри, я бы на их месте не сдался». Пока он находился внутри, Рохо получил просьбы о помощи от некоторых осажденных офицеров. Его друг капитан Луис Аламан сообщил ему подробности, где в Мадриде скрываются его жена и две дочери, и попросил Рохо помочь им. Москардо попросил его пригласить священника, чтобы тот пришел, дабы принять исповеди и отслужить мессу. Вернувшись в Мадрид, Рохо организовал визит священника в Алькасар на следующий день. Он также нашел семью капитана Аламана и предоставил им убежище в своем собственном доме, расположенном по иронии судьбы на улице Гусмана-эль-Буэно, 50.

Задача найти священника выпала на долю художника Луиса Кинтанильи. Получив отказ от каноника Толедского собора, тот нашел в Мадриде священника, готового взять на себя миссию. Отцу Энрике Васкесу Камарасе, когда он вошел в крепость, завязали глаза и в полной тишине привели к изможденной фигуре Москардо. Когда отец Васкес Камараса деликатно осведомился о положении многочисленных женщин и детей, Москардо резко ответил, что это не его ума дело и что ему дозволяется исповедовать, служить мессу и причащать, но не более того. Затем священника отвели в напитанный болезнетворными миазмами подвал, где он отслужил мессу перед большим количеством истощенных женщин и плачущих детей. Глубоко потрясенный увиденным адом, наполненным живыми трупами, он попытался поговорить с офицерами о необходимости проявить к ним жалость. Москардо так и не простил его. После того как крепость после еще семнадцати дней лишений была окончательно освобождена, во франкистской зоне в прессе развернулась кампания против Васкеса Камарасы, которого осудили как «красного священника». В конце гражданской войны он был вынужден отправиться в изгнание и умер в 1946 году в Буэнос-Айресе.

Решение, освобождать Алькасар или нет, было тесно связано с борьбой за власть, которая начала разворачиваться в лагере националистов. Очевидным преимуществом националистов над Республикой было их единство, символом которого стало создание 24 июля хунты Бургоса под номинальным председательством генерала Мигеля Кабанельяса. Однако, несмотря на существование хунты, националистическая Испания была фактически разделена на три властных блока. В борьбе за власть с одним из них, почти средневековым феодалом, генералом Кейпо де Льяно в Севилье, можно было не считаться. В двух других господами положения были генерал Мола в Бургосе и генерал Франко, двигавшийся на Мадрид со своей Армией Африки. Более молодой (всего сорок три года на тот момент), Франко был старшим офицером, генерал-майором, в то время как сорокадевятилетний Мола – всего лишь бригадным генералом. К тому же предыдущие колебания Франко были более чем искуплены впечатляющим продвижением его войск на север. Кроме того, через посредничество генерала Альфредо Кинделана и полковника Хуана Ягуэ Франко мог дать знак как монархистам, так и фалангистам, что он будет способствовать достижению именно их целей. Кинделан организовал встречу высокопоставленных генералов-националистов 21 сентября на аэродроме неподалеку от Саламанки. Все ведущие генералы, за исключением Кабанельяса, согласились, что следует назначить нового, вместо Санхурхо, главнокомандующего. Для этого были не только веские военные причины – обладателю такого рода полномочий было бы легче продолжать переговоры с Гитлером и Муссолини о помощи.

На встрече в Саламанке Франко был выбран единственным командующим. Позже в тот же день он решил отвлечь свои войска от наступления на Мадрид, чтобы освободить Алькасар. Направив войска в Толедо, он упустил уникальный шанс ворваться в испанскую столицу до того, как будет подготовлена ее оборона. Злые языки распространяли слух, будто Франко пытался повлиять на исход борьбы за власть посредством эмоциональной победы и ее удачного освещения журналистами. Отсрочка, безусловно, дала Мадриду передышку для организации обороны. С военной точки зрения это был ненужный ход, поскольку непрерывное наступление на столицу само по себе, скорее всего, привело бы к снятию осады Алькасара. Каковы бы ни были мотивы Франко, его решение не нанесло ему большого ущерба. К 26 сентября силы националистов оказались на подступах к Толедо. Иезуитский летописец отец Альберто Риско так описал проход марокканских регулярес под командованием Эль Миссиана через предместья: «С дыханием Божьего мщения на лезвиях своих мачете они преследуют, они разрушают, они убивают… и, опьяненная кровью, колонна движется дальше».

На следующий день африканские колонны вошли в Толедо и смогли освободить своих осажденных товарищей. Затем началась кровавая резня. Пока она продолжалась, прессе не разрешали войти в город. Когда 29 сентября запрет был снят, то, что они увидели, глубоко их потрясло. Джон Уитакер рассказывал: «Люди, которые командовали ими, никогда не отрицали, что мавры убивали раненых в республиканском госпитале в монастырском приюте Святого Иоанна Крестителя на окраине Толедо. Они хвастались тем, как взрывались гранаты среди кричащих и беспомощных людей». Уитакер имел в виду госпиталь Тавера. Уэбб Миллер из United Press также сообщил, что там произошло, утверждая, что сто человек были расстреляны прямо там, где лежали. В родильном отделении более двадцати беременных женщин вытащили из кроватей, погрузили в грузовик и доставили на городское кладбище, где их расстреляли. Заложники к этому моменту уже были расстреляны. Уэбб Миллер писал, что видел обезглавленные трупы милисианос[7] на улицах. Отец Риско описывал мужчин и женщин, решившихся на крайние меры, чтобы не попасть в плен к войскам из африканских колонн. Тем, кого брали во время обысков домов, прокомментировал он, «предстояло умереть». Их окружили и отвезли на различные городские площади, где расстреляли группами по двадцать-тридцать человек. Почти восемьсот расстрелянных были похоронены в общей братской могиле на печально знаменитом сорок втором участке городского кладбища.

Какой бы ни была военная эффективность действий Франко, политические выгоды для него были огромны. В Средние века Толедо был первым крупным мусульманским городом, отвоеванным христианами. Теперь Франко символически ассоциировал себя с великими воинами Реконкисты, а защитников Республики – с неверными. На следующий день сцены «освобождения» воспроизвели для камер кинохроники. Кинозрители по всему миру увидели Франко, осматривающего руины Алькасара вместе с изможденным и бородатым Москардо. Таким образом Франко стал символом военного натиска националистов. И внутри, и за пределами Испании он выступал в качестве лидера, на которого правые возлагали свои надежды. С помощью небольших хитростей генерала Кинделана и брата Франко, Николаса, миниатюрный генерал-галисиец смог использовать свое преимущество, чтобы сделаться не только единоличным командующим, но и главой государства. Вскоре восторженные националистические толпы приветствовали его как каудильо.

В рядах националистов царила робость, а вот для Республики ситуация выглядела мрачной. 13 сентября сдался Сан-Себастьян: баски не захотели рисковать разрушением своего элегантного города. Полковник Варела продолжил свой марш в Андалусии, продвигаясь на восток от Севильи. Это было наступление, не имевшее большого военного значения, но оно явственно показывало социально-экономические мотивы военных усилий националистов. Армию националистов сопровождали сыновья латифундистов, которые сформировали добровольческие кавалерийские отряды. На протяжении августа одна деревня за другой – защищаемые только крестьянами, вооруженными вилами, ружьями и старыми мушкетонами, – поддавались натиску. Толпы перепуганных беженцев, несущих свои жалкие пожитки, спасались от грабителей – мавританских наемников и карлистских рекете. Жестокими акциями мести против батраков, которые коллективизировали землю, часто руководили те самые землевладельцы, что весной бежали от них. В небольшом городке Лора-дель-Рио в провинции Севилья, где единственной жертвой левых стал особенно деспотичный касик, националисты в отместку расстреляли триста граждан. В Пальма-дель-Рио неподалеку, в соседней провинции Кордова, гражданские гвардейцы и фалангисты выбивали двери и выгоняли из домов жителей деревни, не успевших бежать. Их выстроили под надзором местного касика, и тот прошелся вдоль шеренг, отбирая тех, кого следовало расстрелять в качестве искупления за убийство его быков. Более двухсот человек согнали во двор поместья и расстреляли из пулеметов. Повсюду заключенных наскоро судили по упрощенной процедуре и расстреливали за такие преступления, как неявка на мессу, чтение Руссо и Канта, критика Гитлера и Муссолини или восхищение Рузвельтом.

16 сентября войска Варелы захватили Ронду в провинции Малага. Силы Молы снова направлялись к Мадриду, а Армия Африки возобновила 7 октября свой марш на север. Были пополнены запасы оружия, увеличенные за счет поставок из Италии: артиллерия и броневики. Националисты уже заняли большинство городов в радиусе пятнадцати миль от Мадрида, поэтому столица была переполнена беженцами и испытывала серьезные проблемы с продовольствием и водой. Колонны ополченцев отступали к Мадриду в полном беспорядке. Франко объявил корреспондентам газет, что возьмет столицу 20 октября. Националистические радиостанции передавали новость, что Мола готовится въехать на мадридскую площадь Пуэрта-дель-Соль на белом коне. Он даже предложил корреспонденту Daily Express встретиться там за кофе, и шутники накрыли в ожидании стол. Поздравительные телеграммы, адресованные Франко, скапливались в здании «Телефоники». Казалось, что надежды на спасение Мадрида мало. Но 15 октября начали поступать первые партии оружия из Советского Союза. Первоначальное нежелание Кремля помогать Республике сменилось решимостью не допустить, чтобы Германия и Италия использовали Испанию для изменения европейского баланса сил. Теперь легкой победы мятежникам не одержать.