Как ход, так и итог гражданской войны в значительной мере определялись реакцией зарубежных держав. Этому вряд ли можно удивляться, ведь конфликт в Испании был лишь последним и самым ожесточенным сражением европейской гражданской войны, которая с перерывами бушевала в течение предыдущих двадцати лет. Русская революция октября 1917 года воодушевила левых по всей Европе. С тех пор правые в Европе пытались возвести барьеры против реальных и предполагаемых революционных угроз как на международном уровне, так и внутри своих стран. Жестокое подавление революций в Германии и Венгрии после Первой мировой войны, уничтожение Муссолини левых в Италии, установление диктатур в Испании и Португалии и даже поражение всеобщей забастовки в Великобритании были элементами этого процесса. Крах немецких левых в 1933 году и австрийских в 1934 году был его продолжением. В более широкой перспективе страх и подозрения в отношении Советского Союза были основным фактором, определяющим международную дипломатию западных держав на протяжении 1920-х годов и тем более в 1930-х годах. Терпимость, проявленная на международной арене на первых порах как в отношении Гитлера, так и Муссолини, была молчаливым знаком одобрения их политики по отношению к левым в целом и особенно к коммунистам. Постепенно стало очевидно, что следствием перераспределения внутреннего баланса сил в Италии и Германии в пользу капитала стала попытка изменить соотношение сил в международной конкуренции посредством политики империалистической агрессии. Но даже тогда остаточная симпатия к фашизму со стороны политиков великих держав гарантировала, что их первой реакцией будет всего лишь попытка направить такого рода амбиции в антикоммунистическом, а значит, в восточном направлении.

На протяжении всего периода Республики как испанские правые, так и левые прекрасно осознавали свою роль в этом общеевропейском процессе. Хиль Роблес посетил в 1933 году съезд и митинг НСДАП в Нюрнберге и во многом основывал пропаганду СЭДА на методах, изученных в ходе ознакомительной поездки в нацистскую Германию. И «Испанское обновление», и карлисты поддерживали тесные связи с итальянскими фашистами. «Фаланга» фактически субсидировалась итальянским правительством. Акциденталисты и катастрофисты беспрестанно выражали восхищение Гитлером и Муссолини и решимость подражать им обоим. Левые, в свою очередь, в неменьшей степени откликались на европейские параллели, их ежедневная пресса на все лады расписывала ужасы фашизма. Немецкие, итальянские и австрийские эмигранты печатали в испанских левых периодических изданиях страшные предупреждения о необходимости борьбы с фашизмом. Соответственно, когда в Испании началась война, обе стороны понимали, что принимают участие в конфликте, далеко выходившим за национальные рамки. Без немецких и итальянских самолетов мятежные генералы не смогли бы перебросить свои лучшие войска на материковую часть Испании. Советское же оружие сыграло решающую роль в обороне Мадрида. И действительно, по большому счету доступность международного кредита и поставок оружия имели достаточно важное значение, чтобы создать впечатление, что исход войны определялся в министерствах иностранных дел Европы, а не на полях сражений в Испании.

Тем не менее официальной международной линией в испанском кризисе оставалась политика невмешательства. Это институционализированное лицемерие родилось из французских предложений. Изначально настроенный помочь Республике, французский премьер-министр Леон Блюм получил от британцев предупреждение, что если в результате такой помощи разразится война (подразумевалось, с Германией или Италией), то Британия откажется помогать Франции. Сохранялась надежда, что в случае эффективного невмешательства испанская война прекратится сама собой из-за нехватки оружия и боеприпасов. Ни у одной из великих держав, когда летом 1936 года на них обрушился испанский кризис, не было никакой готовой политики. Каждая из них отреагировала на невмешательство тем способом, который наилучшим образом соответствовал той политике, которой она уже следовала: фашистские державы – инстинктивной агрессией, демократии – осторожностью. Это было особенно характерно для Великобритании. В силу инерции и памятуя об ужасах Первой мировой войны, британцы были полны решимости избежать всеобщей войны. Однако испанским республиканцам было трудно поверить, что такого рода подход в состоянии перевесить осознание необходимости помешать усилению позиций нацистской Германии. По окончании гражданской войны республиканский министр иностранных дел в кабинетах Ларго Кабальеро и Негрина, социалист Хулио Альварес дель Вайо, писал: «Почти до самого конца не было и дня, чтобы у нас не возникли какие-нибудь новые причины надеяться, что западные демократии образумятся и вернут нам право покупать у них. И каждый раз эти надежды оказывались иллюзорными». Однако британцы рассматривали испанский конфликт в более широком контексте внешней политики, которая включала в себя вопросы гораздо более сложные, чем право Республики на покупку оружия. Британское правительство, как и французское, было привержено политике любой ценой уменьшить риск того, что пожар охватит всю Европу. Кроме того, неявная цель британского «умиротворения» состояла в том, чтобы навести немцев на мысли о том, что они, если нацелены на экспансию, должны смотреть на восток. Отсюда и готовность принести в жертву Австрию и Чехословакию; отсюда и попытки Чемберлена избавить Великобританию от обязательств помогать Польше в случае нападения на нее. Это было логичным продолжением британской политики с 1935 года, когда закрывались глаза и на открытое перевооружение Германии, и на итальянское вторжение в Абиссинию, государство – член Лиги Наций.

Общественное мнение в Британии явным образом склонялось в сторону поддержки Испанской Республики. Даже в январе 1939 года, когда поражение ее было уже очевидным, 70% опрошенных считали законным правительством Республику. Однако среди небольшой доли тех, кто поддерживал Франко (никогда не превышавшей 14%, а часто и меньше), были те, кто принимал определяющие решения. В том, что касалось войны в Испании, предрассудки ведущих консервативных политиков обычно перевешивали стратегические интересы Великобритании. Один британский дипломат сказал журналисту Генри Бакли: «Главное, что нужно помнить в случае Испании, это – гражданский конфликт и крайне необходимо, чтобы мы оставались на стороне нашего класса». Никто и не сомневался в этом с самого начала. 28 июля 1936 года граф Галеаццо Чиано ясно дал понять Эдварду Ингрэму, британскому поверенному в делах в Риме, что, по его мнению, полная и открытая поддержка Португалией испанских военных мятежников без британского одобрения просто невозможна. Ингрэм ответил, что «Министерство иностранных дел с пониманием отнеслось к итальянской инициативе в ее точном значении».

То, что британская поддержка мятежников была воспринята многими европейскими правыми как нечто само собой разумеющееся, стало ясно уже на следующий день, когда сам Франко в интервью, опубликованном в тулузской газете La Dépêche, заявил: «Вопрос не чисто национальный, а международный. Очевидно, что Великобритания, Германия и Италия должны с сочувствием смотреть на наши планы». Франко так никогда и не признает публично, что «коварный Альбион» внес огромный вклад в его будущий успех. Однако уже 10 августа поспешно созданное в Бургосе Министерство иностранных дел докладывало Хунте национальной обороны: «В целом англичане настроены в нашу пользу. Такой вывод можно сделать на основании прямой, открытой и достойной восхищения помощи, оказанной нам Португалией, страной, настолько связанной с Британией, что следует признать полное одобрение со стороны британского правительства как самого факта помощи, которую оказывает нам Оливейру Саласар, так и масштабов, в которых он это делает». В начале августа испанец Хуан де ла Сьерва, изобретатель автожира и человек, который помог устроить перелет Франко с Канарских островов в Марокко, уже рассказывал итальянскому поверенному в делах в Лондоне, Леонардо Витетти, что скупил все доступные на свободном рынке в Британии самолеты и был готов отправить их Моле. Де ла Сьерва сказал, что «британские власти предоставили ему все возможности, хотя прекрасно знали, что самолеты предназначены для испанских повстанцев».

Значительные коммерческие интересы британцев в Испании, подкрепленные крупными инвестициями в горное дело, производство хереса, текстиль, оливковое масло и пробку, также никоим образом не способствовали тому, чтобы сочувствовать Республике. Бизнес-сообщество неизбежно склонялось в пользу националистической стороны, поскольку опасалось, что анархисты и другие испанские революционеры экспроприируют и коллективизируют британскую собственность.

Точно так же члены британского правительства и дипломатический корпус, в силу самой своей классовой принадлежности и образования, по умолчанию сочувствовали антиреволюционным целям националистов – так же, как ранее Гитлеру и Муссолини. Для испанских аристократов и наследников основных семей, занимавшихся экспортом хереса, получать образование в английских католических «публичных» школах, таких как Бомонт, Даунсайд, Эмплфорт и Стоунихерст, было обычным делом. Они говорили на том же языке, что и англичане из высшего класса, которых они убеждали поддержать Франко. Подобного рода контакты и дружеские связи усиливали и без того глубокую враждебность британских консерваторов к Испанской Республике. Помимо стремления избежать войны, эти факторы привели к логичному шагу – следованию политике невмешательства. Ее первоочередной задачей было стать тем средством, которое нейтрализует и локализует испанскую войну. Но британские консерваторы шли еще дальше. Невмешательство основывалось на оценке обеих сторон в гражданской войне как одинаково заслуживающих осуждения, хотя на одной стороне стояло законное правительство, а другая представляла собой группу мятежных генералов. В помощи отказывали обеим сторонам, хотя Республика в соответствии с международными нормами имела полное право покупать оружие и все необходимое. Отказывая Республике в этом праве, политика невмешательства освободила англичан от опасений, что они могут помочь революционным силам.

Эти опасения укрепляли леденящие душу доклады британского консула в Барселоне Нормана Кинга, размноженные и распространяемые среди членов кабинета министров в Лондоне. Кинг, считавший испанцев «кровожадной расой», 29 июля заявил, что, если военное восстание будет подавлено, «Испания погрузится в хаос какой-то формы большевизма, и можно ожидать актов дикой жестокости». Сэр Генри Чилтон, в 1936 году британский посол в Испании, проявлял откровенную и непримиримую враждебность к правительству, при котором был аккредитован. Американский посол Клод Бауэрс писал, что Чилтон «с первого дня был воинственно настроен против лоялистов и обычно называл их "красными"». Из своей великолепной резиденции во французском Сен-Жан-де-Люз, где он оставался вплоть до своей отставки в конце 1937 года, Чилтон поддерживал сердечные отношения с военными мятежниками по ту сторону границы. Повседневные контакты с республиканским правительством сначала в Мадриде, а затем в Валенсии были переданы в руки временного поверенного в делах Джорджа Огилви Форбса.

В конце ноября 1937 года британское правительство назначило своего официального представителя в националистической Испании в лице сэра Роберта Ходжсона. Женатый на яростно антикоммунистически настроенной русской белоэмигрантке, он был британским представителем при Всероссийском правительстве адмирала Колчака в Омске во время Гражданской войны в России и еще с тех пор впитал в себя ненависть к коммунистам. Для Ходжсона и его жены гражданская война в Испании была шансом обратить вспять победу большевиков. Он не скрывал своего сочувствия националистическому взгляду на республиканцев как на «контролируемые коммунистами орды, вдохновленные Коминтерном и поддерживаемые человеческим отребьем, в основном иностранным, из которого и вербуются республиканские войска». В его депешах из Бургоса националисты описываются посредством оборотов весьма поэтического характера. Например, после своей первой встречи с Франко он доложил в Министерство иностранных дел об «очень привлекательной личности» каудильо и «замечательно добром выражении» его глаз. В своих мемуарах Ходжсон с гордостью упоминал «дело», под которым подразумевал военную кампанию националистов.

Однако вопрос Испании вовсе не относился к тем, по отношению к которым как Консервативная, так и Лейбористская партии проявляли бы внутреннее единение. Британские католики, поддерживающие националистов, тиражировали истории о зверствах помешанных на сексе испанских анархистов-грабителей. Через «Клуб правой книги» и консервативную прессу они оказали значительное влияние на средний класс. Однако даже и без их усилий большинство консерваторов приняли проводимую Чемберленом политику умиротворения практически любой ценой. И все же ему противостояло значительное меньшинство. Например, Энтони Иден проявлял все большее недоверие к мотивам действий Италии. Черчилль полагал, что Британии следует сохранить нейтралитет. Однако, размышляя о масштабах немецкого и итальянского вмешательства, он постепенно изменил свою позицию.

В статье об испанском кризисе в Evening Standard от 10 августа 1936 года Черчилль комментировал события следующим образом:

Крайне важно, чтобы Франция и Британия действовали сообща, соблюдая строжайший нейтралитет сами и стремясь добиться его со стороны других правительств. Даже если на одну сторону будут брошены русские деньги или другая получит итальянскую и немецкую поддержку, безопасность Франции и Англии требует абсолютного нейтралитета и невмешательства с их стороны. Поддержка Францией испанских коммунистов или Британией – испанских мятежников может нанести серьезнейший ущерб тем связям, что объединяют Британскую империю и Французскую Республику. Эта испанская смута не касается никого из нас. Ни одна из этих испанских фракций не соответствует нашей концепции цивилизации.

Однако полученные им в течение 1938 года обращения республиканского посла Пабло де Аскарате и прореспубликански настроенной консервативной герцогини Атолл в конечном итоге заставили его скорректировать свою позицию.

16 апреля 1938 года Чемберлен подписал Англо-итальянский пакт. Аскарате заявил протест, указав, что сделка позволила итальянцам держать войска в Испании, несмотря на Соглашение о невмешательстве. Черчилль писал Идену: «Это полный триумф Муссолини, который добился нашего сердечного признания за укрепление его позиций в Средиземном море против нас, за его завоевание Абиссинии и за учиненное им в Испании насилие». Опасаясь, что франкистская Испания может стать сателлитом «оси», Черчилль, до того поужинавший в советском посольстве, теперь провел дружескую беседу с Аскарате – и выразил свое сочувствие Республике. Черчилль заявил издававшейся в Буэнос-Айресе газете: «Франко полностью в своем праве, потому что он любит свою страну. Кроме того, Франко защищает Европу от коммунистической опасности – если вам угодно выразиться таким образом. Но я – я англичанин, и я предпочел бы триумф неправого дела. Я предпочел бы, чтобы победила другая сторона, потому что Франко нанесет ущерб британским интересам». Фактически Черчилль пришел к выводу, что если Великобритания поспособствует созданию фашистской Испании, то поставит под удар свой статус великой державы в Средиземноморье.

Различия позиций в Лейбористской партии основывались на менее империалистических соображениях. Симпатия к испанской демократии уравновешивалась сильной враждебностью, особенно среди профсоюзных деятелей, к коммунистам, которые лишь недавно получили указание Коминтерна отказаться от обличений реформистских социал-демократических партий как «социал-фашистов». Яростно антикоммунистически настроенный лидер мощного профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих Эрнест Бевин утверждал, что в любом случае Британия не в состоянии помочь Испании. С другой стороны, такие лидеры, как Эньюрин Бивен и Стаффорд Криппс, выражали Республике публичную поддержку, хотя в целом оставались противниками перевооружения. Клемент Эттли, лидер Лейбористской партии в парламенте, через четыре дня после начала военного мятежа публично пообещал «всю возможную поддержку нашим испанским товарищам». Противоречия в позиции лейбористов партии были использованы Бевином и привели к поражению сторонников Республики, когда те попытались на партийной конференции 1936 года в Эдинбурге обязать партию поддержать Республику. Тем не менее делегаты конференции, заявлявшие, что представляют мнение рядовых членов партии, сумели выразить поддержку Республике: «Наши сердца и симпатии с ними в их борьбе».

На индивидуальном уровне рядовые члены Лейбористской партии упорно трудились, чтобы разными способами помочь Испании, включая денежные пожертвования и службу в Интернациональных бригадах. Официально Лейбористская партия была против вступления своих членов в Интернациональные бригады и до 1937 года поддерживала правительство страны в вопросе соблюдения Соглашения о невмешательстве. Тем не менее члены Лейбористской партии, включая Джека Джонса, члена городского совета от лейбористов в Ливерпуле, активно участвовали в наборе добровольцев в Интернациональные бригады. Несколько лейбористских муниципальных депутатов воевали в Испании. Оказавшись там, Джек Джонс, который позже сам был назначен лидером Профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, стал политическим комиссаром роты «Майор Эттли», одним из очень немногих комиссаров-некоммунистов. В конце концов в октябре 1937 года партия официально отвергла невмешательство, а в декабре 1937 года Эттли посетил Испанию, чтобы продемонстрировать свое личное восхищение Интербригадами.

Невмешательство в равной мере устраивало и французов. Хотя Леон Блюм стремился помочь Испанской Республике, даже для него преимущества политики невмешательства выглядели очевидными. Конечно, ему пришлось столкнуться с сильным давлением противников помощи Испании – как со стороны Великобритании, так и внутри собственной страны. Среди тех, кто выступал против любой французской вовлеченности в испанский конфликт, были президент Франции, министры от Радикальной партии в возглавляемом Блюмом кабинете Народного фронта и объединенные силы французских правых. Позиция Британии также возымела решающее значение. С 1918 года французов не оставляли горькие воспоминания о потерях в Первой мировой войне, и потому они были одержимы бесконечными поисками безопасности. Когда пакт нацистской Германии и Польши о ненападении разрушил сеть союзов Франции с восточно-европейскими странами, она была вынуждена почти полностью положиться на британскую поддержку. Как только суть официальной позиции Великобритании разъяснилась, уже одного опасения утратить эту поддержку оказалось достаточно, чтобы склонить Францию к невмешательству. В распоряжении итальянцев были надежные сообщения, что британская поддержка французских предложений о невмешательстве была основана исключительно на вере, что это стало бы полезным инструментом для предотвращения французской помощи Испанской Республике. Маловероятно, что Блюм не знал об этом. В любом случае внутренние проблемы, с которыми сталкивался Блюм, исключали возможность красиво пройти по канату над пропастью международной политики. Широкие слои французского общества симпатизировали испанским националистам, и в то же время они были остро недовольны правительством Народного фронта. Оказавшись между этой оппозицией справа и чередой забастовок и беспорядков слева, французское правительство, как и следовало ожидать, пошло во внешних делах по пути наименьшего сопротивления. Опасения спровоцировать гражданскую войну во Франции сыграли немалую роль в решении Блюма принять политику невмешательства. Согласно его расчетам, если бы он выступил на стороне испанского Народного фронта, во Франции произошло бы фашистское восстание, в результате чего «Испанию не удалось бы спасти, а Франция стала бы фашистской».

Соединенные Штаты были слишком сильно связаны своим изоляционизмом политики «Нового курса», чтобы чрезмерно беспокоиться из-за того, что происходило в Испании. Американские стратегические интересы в Испании были незначительны. Впрочем, что касается инвестиций американцев в Испанию, то они составили в 1936 году восемьдесят миллионов долларов. Те группы, чье мнение имело политический вес и которые следили за событиями в Европе, резко разделились в отношении к Испании. Либеральные, протестантские и левые группы выступали за Республику. Правые, бизнес и бóльшая часть Католической церкви были за мятежников. Издательская сеть Херста недвусмысленно поддерживала Франко. Типичный заголовок, опубликованный в ее газете Journal 3 августа 1936 года, гласил: «В красном Мадриде всем заправляет Троцкий». Президент Рузвельт склонился перед властью правокатолического лобби, и 7 августа исполняющий в его администрации обязанности госсекретаря Уильям Филлипс объявил, что Соединенные Штаты будут «неуклонно воздерживаться от любого вмешательства в сложную испанскую ситуацию». Семью днями позже, выступая в Чатокуа, штат Нью-Йорк, президент сам представил формулу «морального эмбарго» на продажу оружия Испании как способа поддержания мира во всем мире.

Не принимая никаких новых законодательных актов, правительство США фактически продлило действие Закона о нейтралитете 1935 года. Либеральный еженедельник The Nation выразил протест, заявив, что это означало встать на сторону тех, кто противостоит Республике. Эмбарго, безусловно, нанесло Франко гораздо меньший ущерб, чем Республике. Например, пронацистски настроенный президент нефтяной компании «Teксaкo» Торкильд Рибер рискнул шестью миллионами долларов, поставляя националистам нефть, покрывавшую значительную часть их потребностей, в кредит. Его наказали незначительным штрафом. Однако «Гленн Л. Мартин Эйркрафт Корпорэйшн» из Балтимора и Роберт Кьюз, бизнесмен, специализирующийся на авиационных деталях, получили отказ в экспортных лицензиях на поставку давних заказов в Испанскую Республику. Протестанты были потрясены враждебностью испанских националистов к демократии и свободе вероисповедания. Они заполонили прессу письмами, в которых выражалось беспокойство в связи с использованием религиозных аргументов для оправдания зверств. Клод Бауэрс бомбардировал президента подробными письмами, призывая его помочь Республике. Рузвельт небрежно ответил: «Напишите-ка мне еще несколько замечательных писем, таких, как последнее». В 1939 году, когда Бауэрс вернулся в Вашингтон, Рузвельт сказал ему: «Мы совершили ошибку; вы были правы все это время». Выдающийся американский дипломат Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря с 1937 по 1943 год, позже писал, что «из всей нашей слепой изоляционистской политики наиболее катастрофической оказалась наша позиция по гражданской войне в Испании».

Позиция Советского Союза была сложной и в целом гораздо тоньше. Хотя дипломатические отношения с Испанией были установлены 27–28 июля 1933 года, правоцентристские правительства, находившиеся у власти с конца 1933 по начало 1936 года, не желали выполнять соглашение. Соответственно, Москва смогла назначить дипломатического представителя только 29 августа 1936 года, лишь более чем через шесть недель после начала военного мятежа. СССР весьма неторопливо пришел на помощь Испанской Республике, и даже когда он это сделал, принцип, определявший его политику, едва ли имел отношение к идее распространения революции. В мае 1934 года Коминтерн дал сигнал к радикальному изменению тактики коммунистических партий. Социал-демократические партии в Европе больше не следовало критиковать как «социал-фашистские». Вместо этого, чтобы облегчить создание союзов между Советским Союзом и западными буржуазными государствами, коммунистическим партиям следовало предлагать совместные действия с социалистическими партиями. То был фундаментальный сдвиг в тактике Коминтерна – положивший конец десяти годам изоляционизма и сектантской жесткости. Причины этого сдвига кроются в изменившейся оценке Сталиным внешнеполитических интересов Советского Союза. Подъем фашизма в Италии и в еще большей мере нацизма в Германии убедили советского лидера в необходимости искать союза с демократическими капиталистическими государствами, Францией и Великобританией. Так, L'Humanité, французская коммунистическая газета, призвала к образованию единого фронта с французскими социалистами. Следствием этого стала дипломатическая попытка возродить традиционный антигерманский оборонительный союз между Россией и Францией. 2 мая 1935 года в Париже был подписан франко-советский пакт о взаимопомощи.

Вскоре после подписания этого пакта в Москве открылся VII конгресс Коминтерна, на котором политика Народного фронта была принята официально. Главной задачей конгресса стала разработка стратегии защиты Советского Союза от нападения извне. Центральным лозунгом, выбранным для коммунистических партий, был: «Борьба за мир и оборона СССР». Лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, которому предстояло стать представителем Коминтерна в Испании во время гражданской войны, ясно изложил это на конгрессе, заявив: «Для нас является совершенно бесспорным, что цели мирной политики Советского Союза и цели политики рабочего класса и коммунистических партий капиталистических стран вполне тождественны. Никаких сомнений на этот счет в наших рядах нет и быть не может. И мы защищаем не только Советский Союз вообще, но отстаиваем конкретно всю его политику и каждый его акт».

Политика Коминтерна, как и политика русского МИДа, была ответом на широко разрекламированные планы Гитлера относительно советской территории. Защита русской территории оказалась приоритетнее призывов к революции. Когда произойдет интервенция в Испании, должно было стать совершенно ясно, что агенты Коминтерна были не генеральным штабом мировой революции, а пограничной стражей Советского Союза.

Сталин был озабочен прежде всего коллективной безопасностью, сотрудничеством с Великобританией и Францией против немецкой угрозы. Осознавая неготовность Советского Союза к войне (не в последнюю очередь из-за его собственных чисток офицерского корпуса Красной армии), он фактически хранил молчание о новом нацистском режиме. Действительно, он приложил множество усилий, чтобы гарантировать, что Россия как можно дольше останется с Третьим рейхом в тех же отношениях, что и с Веймарской Германией. Испанский конфликт привел Сталина в замешательство. В Коминтерне велись оживленные дебаты о том, как реагировать. Энтузиасты-революционеры все как один высказывались за помощь Испанской Республике, но Сталин решительно встал на сторону более вдумчивых умеренных. Соответственно, было решено не делать ничего, кроме сугубо платонических заявлений о поддержке Испанской Республики. К 29 июля, когда Долорес Ибаррури, испанская коммунистическая депутатка парламента, призвала страны мира спасать испанскую демократию, никакой открытой реакции со стороны Советского Союза не последовало. Дилемма Сталина была очевидна. С одной стороны, он не мог стоять в стороне и позволить Испанской Республике пасть, поскольку еще одно фашистское государство на границах с Францией настолько усилило бы французских правых и ослабило бы левых, что франко-советский пакт оказался бы под угрозой отмены. Даже если бы до этого не дошло, пакт обесценился бы за счет сокращения французской военной мощи – в результате потери испанского пути, позволявшего колониальной армии вернуться обратно в метрополию. С другой стороны, победа испанских левых могла привести к тотальной социальной революции на Пиренейском полуострове – а это вызвало бы недовольство консервативных западных держав, которые обхаживал Советский Союз. Сталина пугала перспектива сценария, в рамках которого демократии будут вынуждены встать на сторону фашистских диктаторов против советской Испании и Советской России.

Сталин постепенно и неуверенно начал отказываться от своего первоначального решения ничего не делать в Испании после новости о том, что два итальянских бомбардировщика, направлявшихся в Испанское Марокко, совершили аварийную посадку во Французской Северной Африке. Первоначальная советская реакция на это свидетельство фашистской интервенции в Испании была осторожной. 3 августа 150 000 человек собрались на Красной площади в Москве, чтобы выразить солидарность с Испанской Республикой. На советских заводах проводились сборы в пользу Испании, и, как утверждается, русские рабочие единогласно голосовали за то, чтобы пожертвовать 0,5% своей зарплаты на помощь Республике. 18 сентября первая партия закупленного таким образом продовольствия отправилась из России в Испанию. Это были явные признаки смены официальной политики. Хотя Сталин никогда не выказывал особого беспокойства относительно положения рабочих других стран, он понимал, что репутации Советского Союза будет нанесен огромный ущерб, если «первое государство рабочих» не придет на помощь осажденному правительству Народного фронта. Действительно, вечером 3 августа высокопоставленный советский чиновник сообщил американскому временному поверенному в делах в Москве, что, несмотря на сомнения в разумности того, что помощь Испанской Республике будет заметна, Кремль решил, что, «если Советский Союз намерен продолжать сохранять гегемонию в международном революционном движении, он должен, не колеблясь, в периоды кризиса брать на себя руководство этим движением». Что еще важнее, Сталин понимал, что, если успех националистов не встретит в Испании сопротивления, это автоматически укрепит международные позиции Гитлера и Муссолини – в ущерб позициям Франции и, как следствие, Сталина.

Политика Сталина в отношении испанского конфликта была, таким образом, обусловлена необходимостью разрешить суровую дилемму. Он должен был балансировать так, чтобы, с одной стороны, советская помощь Испании могла предотвратить серьезное изменение международного соотношения сил в пользу Германии, но, с другой стороны, не спровоцировала консервативную реакцию Стэнли Болдуина или французских правых. По сути, ему нужно было предотвратить поражение Республики, но при этом прямой победы испанских революционных левых ему желательно было бы избежать. Таким образом, реакцией Сталина на предложение о невмешательстве было неподдельное облегчение, и 22 августа Советский Союз подписал соглашение. Похоже, оно избавило его от необходимости решать, отречься ли от испанских левых или рискнуть ввязаться в международную войну, к которой Советский Союз не был готов. Следуя тому же духу – и в ответ на крайне оптимистичные сообщения из Мадрида, – Коминтерн уже указал Коммунистической партии Испании поддержать республиканское правительство и никоим образом не пытаться воспользоваться революционными возможностями, возникающими вследствие распада сложившегося порядка. Затем, 28 августа, Советский Союз официально заявил, что не будет экспортировать оружие в Испанскую Республику.

В начале войны у России не было посла в Испании. И лишь в конце августа была отправлена миссия, включавшая ветерана-дипломата Марселя Розенберга в качестве посла, и военная миссия во главе с генералом Яном Павловичем Берзиным. Принципы реальной политики (Realpolitik), которые лежали в основе советской осторожности, были с поразительной откровенностью объяснены в британской коммунистической газете Daily Worker от 9 сентября:

Не согласись Советский Союз на французское предложение о нейтралитете, это очень серьезно смутило бы [французское] правительство и существенно помогло бы фашистам во Франции и Англии, а также правительствам Германии и Италии в их кампании против испанского народа… Если бы Советское правительство предприняло какой-либо шаг, который бы еще больше подлил масла в нынешнюю взрывоопасную ситуацию в Европе, это было бы с радостью встречено фашистами всех стран и раскололо бы демократические силы, тем самым напрямую подготовив путь для так называемой превентивной войны против большевизма, представленного СССР.

И все же уже в августе ручеек советских военных, включая летчиков, потек в Испанию. Затем в сентябре Сталина все больше тревожили несомненные доказательства того, что Соглашение о невмешательстве никак не предотвращает помощи Франко со стороны Германии, Италии и Португалии. Следствием этого, как теперь ясно показывали отчеты Коминтерна в Москву, становилось вероятное поражение Испанской Республики и вместе с ним существенное изменение европейского баланса сил не в пользу Советского Союза. Россия неоднократно предупреждала Великобританию, Францию и других членов Комитета по невмешательству, что Москва может оказаться вынужденной выйти из соглашения, если нарушения со стороны Германии и Италии будут игнорироваться. Поставки оружия в Испанию начались только после того, как стало бесспорно ясно, что Германия и Италия просто используют соглашение о невмешательстве как удобное прикрытие для поддержки националистов. К 14 сентября Сталин назначил комиссию для изучения возможности отправить Испании полномасштабную военную помощь, включая самолеты и танки. 29 сентября Политбюро одобрило ее выводы. Первый советский корабль с тяжелым вооружением, «Комсомол», покинул Одессу 7 октября и бросил якорь в Картахене 15 октября. Последующие поставки в течение октября и ноября обеспечили Республике кратковременное превосходство в воздухе в ходе битвы за Мадрид.

Сталин решил поставлять достаточно оружия, чтобы сохранить Республику, в то же время поручив своим агентам в Испании приложить все усилия, чтобы гарантированно приглушить революционные аспекты борьбы. Соответственно, помощь Испании сопровождалась скрытым условием: оно фактически предполагало, что испанский пролетариат не должен заходить за черту, приемлемую для французских и британских политиков. Сталин помогал Испанской Республике не для того, чтобы ускорить ее победу, а, скорее, чтобы продлить ее существование – пока это позволяет связать руки Гитлеру. Максимум, чего желал Сталин для Республики, – компромиссного решения, которое устроило бы западные демократии. Судьба испанского народа беспокоила его меньше, чем идея закрепить свое сотрудничество с демократиями в борьбе с фашистской агрессией за счет демонстративной советской готовности сдерживать социальную революцию. Таким образом, по иронии истории революционные элементы в республиканской зоне – анархисты и квазитроцкисты из ПОУМ – встретили бы самое решительное противодействие не со стороны фашистских сил Франко, а со стороны коммунистов, контролируемых Москвой.

Благодаря исследованиям испанского историка Анхеля Виньяса не существует никаких сомнений относительно причин участия нацистов в гражданской войне в Испании. Немецкая поддержка мятежных генералов стала результатом осознанного решения Гитлера, который считал, что помощь Франко соответствует фундаментальным внешнеполитическим интересам Третьего рейха. Так продолжалось на протяжении всей войны. Фюрер видел в испанском конфликте возможность довести политику умиротворения до предела и тем самым подорвать англо-французскую гегемонию в международных отношениях. Гитлер прекрасно знал о страхах Британии перед коммунистической угрозой и вполне сознательно играл на них. Тогдашний посол Франции в Берлине Андре Франсуа-Понсе говорил:

Редко мне доводилось видеть, чтобы национал-социалистическое правительство пыталось оказать влияние на Великобританию с подобным упорством. Оно полагает, что события в Испании должны произвести впечатление на английских консерваторов и, открыв им глаза на реальность большевистской опасности и опасности слишком близкой дружбы с уже зараженной Францией, оттолкнут их от нашей страны. Оно уделяет щедрое внимание сэру Роберту Ванситтарту, который находится в Берлине с визитом. Надежда германского правительства на то, что обстоятельства работают на англо-германское сближение, продолжает расти.

Гитлер сам рассказывал графу Чиано о том, что именовал «тактическим полем» антибольшевизма: подразумевалось, что интервенция «оси» в Испании должна быть представлена демократиям как бескорыстный антикоммунизм. Тем не менее Гитлер в самом деле испытывал подлинную и оголтелую идеологическую неприязнь к большевизму и Советскому Союзу. Это отражалось в попытках нацистов утверждать, что анархия и беспорядок, связанные с испанским конфликтом, якобы были спланированы Кремлем – несмотря на тот очевидный факт, что Советский Союз оказался застигнут событиями в Испании врасплох.

Однако реакция Германии (и Советского Союза) на гражданскую войну в Испании определялась широкой стратегической оценкой международной ситуации. Гитлера идея коммунистической Испании пугала так же, как Сталина – идея фашистской Испании. Дело в том, что и для Германии, и для Советского Союза место и роль Франции в середине 1930-х годов выглядели решающими и французская ситуация рассматривалась как тесно связанная с событиями в Испании. Как комментировал британский посол в Москве виконт Чилстон, «любая опасность для Франции является опасностью для Советского Союза». По расчетам Гитлера, победа сил Народного фронта в Испании так или иначе поспособствовала бы созданию в Европе левого блока, который воспрепятствовал бы планам Третьего рейха осуществить империалистическую экспансию в направлении Центральной и Восточной Европы. Сама возможность обрести чаемый Lebensraum увязывалась с предварительным поражением Франции, а поражение это оказалось бы под вопросом, если сначала не ликвидировать испанский Народный фронт.

Предположение, что вмешательство Гитлера в Испании якобы было мотивировано возможностями извлечь экономические выгоды, – явное преувеличение. Хотя минеральные ресурсы Испании и были привлекательны для Германии, нацеленной на перевооружение, не это в первую очередь определяло решения Гитлера. Добываемая в Испании железная руда составляла всего 6,6% немецкого потребления в 1935 году. Испанский пирит составлял 46% от общего немецкого импорта минерала. Однако ни в том, ни в другом случае не существовало никаких угроз поставкам по обычным каналам. Действительно, даже во время серьезного кризиса с валютой в Третьем рейхе в начале 1936 года импорт испанской руды не пострадал с учетом чрезвычайно благоприятного для Германии торгового баланса с Испанией. Гитлер стремился избежать создания «советской Испании», но в то же время еще не был готов спровоцировать европейский конфликт, чрезмерно вмешавшись в испанские дела. Если Сталин хотел победы республиканцев, в которой не ощущалось бы каких-либо революционных ноток, то Гитлер поддерживал победу повстанческих сил, но не хотел тревожить или настраивать против себя западные державы.

Вместо этого он использовал испанский конфликт как форму подготовки к борьбе в Европе, которая неизбежно разразится в свое время. Вот что на Нюрнбергском процессе признал Герман Геринг, рейхсминистр авиации в Третьем рейхе:

Когда в Испании началась гражданская война, Франко обратился за помощью к Германии и попросил поддержки, особенно в воздухе. Не следует забывать, что Франко со своими войсками находился в Африке и что он не мог переправить войска, так как флот был в руках коммунистов… Решающим фактором была возможность переправить свои войска в Испанию. Фюрер обдумал этот вопрос. Я настоятельно просил его оказать поддержку при любых обстоятельствах, во-первых, чтобы предотвратить дальнейшее распространение коммунизма на этом театре военных действий, а во-вторых, чтобы проверить в ходе реализации этой возможности мои молодые люфтваффе в том или ином техническом отношении. С разрешения фюрера я отправил большую часть своего транспортного флота и некоторое количество экспериментальных истребительных подразделений, бомбардировщиков и зенитных орудий и таким образом получил шанс в боевых условиях убедиться, соответствует ли материал поставленной задаче. Чтобы и личный состав мог набраться некоторого опыта, я следил за тем, чтобы поток не прерывался, то есть чтобы постоянно осуществлялась ротация личного состава.

Геринг, очевидно, запамятовал, что девятью годами ранее он изначально был настроен помогать Франко с меньшим энтузиазмом, чем Гитлер. Однако, что касается периода, когда решение было уже принято, его готовность использовать Испанию в качестве испытательного полигона бесспорна. Добровольцы из отборного легиона «Кондор», как рядовые, так и офицеры, получали за участие в боях в Испании свои должностные оклады. Вскоре Гитлера также привлекли возможности, которые появлялись с оказанием помощи Франко: обеспечение долгосрочных потребностей Германии в стратегическом сырье.

Италия была единственной европейской державой, чьей политике недоставало ни последовательности, ни рациональности. Ее географическое положение и отсутствие стратегического сырья диктовали ей сдержанную и реалистичную политику – подстраиваться под Англию, доминирующую в Средиземноморье морскую державу. Однако политика Муссолини всегда была продиктована его неутолимым желанием исправить предполагаемую несправедливость Версальского мирного договора. Нанося удары наугад, будь то на Корфу или в Абиссинии, Муссолини надеялся «сделать Италию великой, уважаемой и внушающей страх». Стремление энергично перекроить мировой порядок в пользу фашизма в конечном итоге привело к союзу с нацистской Германией и созданию оси Берлин – Рим. К своей роли основателя фашизма Муссолини относился с чрезвычайной серьезностью. Осторожность, которую он проявил в первые десять дней гражданской войны в Испании, продлилась недолго. Учитывая, что испанскую войну очень многие рассматривали как начало мирового контрнаступления против фашизма, он не смог устоять перед желанием вмешаться. Поражение испанских националистов стало бы поражением того, что он считал братским движением, а дуче не мог этого допустить, не в последнюю очередь из-за того почтительного отношения, с которым Франко вручил себя его покровительству. В любом случае Муссолини всегда искал арену, на которой можно было бы поиграть мускулами своих вооруженных сил. Испания в определенной степени рассматривалась итальянцами, как и немцами, в качестве возможного испытательного полигона для людей и техники. Однако важнее всего прочего была убежденность Муссолини в том, что погружение в кровь и насилие было единственным способом выковать дух нового фашистского человека.

С середины 1920-х годов дуче заявлял, что итальянские мужчины будут воспитываться в духе брутальной мужественности и беспощадной ксенофобии. Одновременно итальянских женщин будут понуждать производить больше детей мужского пола, которые станут воинами армии будущего. Целью была нация из шестидесяти миллионов итальянцев, которые «заставят мировую историю ощутить вес своей численности и своей силы». Это означало, как он заявлял в самом начале, положить конец «шантажу зерном и углем» и «сотрудничать в разрушении Британской империи». В 1925 году он доверительно признался дипломату Сальваторе Контарини, что «Гибралтар, Мальта, Суэц и Кипр представляют собой ту цепь, которая позволяет Англии окружить и запереть Италию в средиземноморской тюрьме». В течение следующих нескольких лет необходимость сломать прутья этой тюрьмы стала одним из наиболее частых (хотя и предназначенных для приватных сеансов декламации) рефренов Муссолини. Так или иначе, дуче разрывался между желанием уничтожить британцев и необходимостью заискивать перед ними.

Соответственно, пока Муссолини колебался, стоит ли ответить на просьбу Франко о помощи положительно, его очень успокаивал тот факт, что все сигналы из Лондона подкрепляли его предположение: британцы не сделают ничего, чтобы встать у него на пути. Казалось, ему предлагали лучшее из обоих миров – британцы оставались в стороне, пока он в Испании подрывал их средиземноморскую гегемонию. Даже когда первые итальянские самолеты направлялись в Марокко, итальянский поверенный в делах в Великобритании Витетти сообщил о широко распространенном сочувствии к испанским повстанцам и итальянскому фашизму в высших эшелонах Консервативной партии. Выводы Витетти основывались на беседах с консервативными депутатами – среди прочего с капитаном Дэвидом Марджессоном, лидером консерваторов в Палате общин, с высокопоставленными тори в Карлтон-клубе и с представителями прессы, принадлежащей виконту Ротермиру. Члены парламента от тори рассказали ему о своей уверенности, что события в Испании являются прямым следствием «подрывной советской пропаганды», и о своем желании увидеть разгром испанских левых. Правый политик Лео Эмери, бывший в начале 1920-х годов первым лордом Адмиралтейства, сказал ему, что испанская война подняла «проблему защиты Европы от большевистской угрозы». В январе 1937 года Муссолини сказал Герингу в Палаццо Венеция, что «английские консерваторы испытывают большой страх перед большевизмом, и этот страх вполне можно использовать в политических целях».

В решении Муссолини помочь испанским мятежникам экономические факторы имели еще меньшее значение, чем в решении Гитлера. Ключевым фактором была позиция Франции. Действительно, мотивированный решимостью подорвать французскую власть, он был взбешен первоначальными новостями о том, что Блюм планировал помочь Испанской Республике. Но ярость была бессильной, поскольку прямой конфронтацией с французами дуче рисковать не хотел. Однако, как только он узнал 25 июля о замешательстве в Париже, подразумевавшем, что французы не станут помогать Испанской Республике, он изменил свое мнение. Он увидел возможность покончить в обозримом будущем с перспективой того, что правительства Народного фронта Испании и Франции объединятся – в ущерб итальянским амбициям в Средиземноморье. Помогая Франко, он не только потакал своему эгоистическому взгляду на себя как на главную фигуру мирового фашизма, но и знал, что, как только колебания и малодушие французов станут очевидными, у него появится шанс изменить европейский, и особенно средиземноморский, баланс сил в пользу Италии. Победа националистов могла бы привести к изгнанию британцев из Гибралтара. Она же, вероятно, дала бы Италии доступ к базам на Балеарских островах. В любом случае это была бы прекрасная возможность ослабить коммуникации Британии с Суэцем. И казалось, будто все это можно было бы обеспечить по выгодной цене нескольких транспортных самолетов. Фактически ограниченный риск 28 июля менее чем за шесть месяцев перерастет в полномасштабную, пусть и необъявленную, войну против Испанской Республики. К августу 1936 года запросы осмелевшего Франко на военные материалы обретут новый размах. Вскоре на Майорке появится итальянский экспедиционный корпус под командованием Арконовальдо Бонакорси. Поскольку Франко в своем походе на Мадрид сталкивался со все большими трудностями, он, уже как будто это нечто само собой разумеющееся, обратился к Италии. И чем чаще Муссолини говорил «да», тем труднее в какой-то момент становилось сказать «нет» – поскольку, несмотря на то что демократии закрывали глаза, мир, конечно, знал, что дело Франко было делом дуче. Нельзя было позволить Франко проиграть.

Степень, в которой итальянское вмешательство в Испанию отвечало интересам внешней политики Гитлера и наносило ущерб интересам демократий, была проницательно оценена Ульрихом фон Хасселем, послом Германии в Риме. В сообщении, отправленном в Берлин 18 декабря 1936 года, он с энтузиазмом писал:

По моему мнению, если Италия останется глубоко вовлеченной в испанские дела, Германия имеет все основания испытывать удовлетворение. Роль испанского конфликта в отношениях Италии с Францией и Англией подобна роли абиссинского конфликта, который недвусмысленно выявил подлинные, противоречащие друг другу интересы держав и тем самым предотвратил втягивание Италии в сети западных держав и использование ее для своих махинаций. Борьба за политическое влияние в Испании обнажает естественное противостояние между Италией и Францией; в то же время само положение Италии в качестве сильного игрока в Западном Средиземноморье неизбежно порождает соперничество с Британией. И тем отчетливее Италия осознает целесообразность противостоять западным державам именно плечом к плечу с Германией.

Таким образом, Испания предоставила Муссолини великолепную возможность произвести впечатление на немцев и укрепить их в намерении выбрать именно Италию на роль незаменимого союзника. Увы, стремление продемонстрировать «железную военную мощь» Италии закончилось унижением битвы при Гвадалахаре, о которой Ллойд Джордж написал издевательскую статью под заголовком «Итальянская дрожь». В результате уязвленное тщеславие привело к тому, что Муссолини попытался доказать свою храбрость Гитлеру непоколебимой приверженностью оси Берлин – Рим. Италия таким образом придвинулась в политическом плане еще ближе к Германии и в конечном итоге оказалась втянутой во Вторую мировую войну на стороне Гитлера.

Именно французы, сознавая свою ключевую роль, предложили Соглашение о невмешательстве в испанский конфликт. В августе 1936 года двадцать семь европейских стран официально присоединились к этому соглашению. В конечном итоге оно не имело большого значения: все, кто хотел, вмешивались, как будто никакого соглашения не было и в помине. Таким образом, Комитет по невмешательству, созданный 9 сентября 1936 года и базирующийся в Лондоне, был не более чем фикцией. Однако то была фикция, которая работала в интересах сил мятежников в Испании и мешала усилиям законного республиканского правительства организовать эффективную оборону против повстанцев. Советский Союз, который не верил ни в законность, ни в эффективность Соглашения о невмешательстве, изначально решил придерживаться его условий из желания сохранить свои отношения с Западом сердечными. Немцы и итальянцы, однако, открыто игнорировали соглашение. Они сочли его настолько удобным прикрытием для своей деятельности в интересах испанских националистов, что иногда цинично поднимались на защиту его существования от критики русских.

Скрупулезное соблюдение Соглашения о невмешательстве соответствовало бы планам Сталина. Именно поставки итало-германского оружия националистам заставили его оказать поддержку Республике, что он и делал осторожно, не забывая одновременно заявлять о нейтралитете СССР. Если бы можно было остановить немецкую и итальянскую помощь мятежникам, Сталин с радостью прекратил бы советские поставки Республике. Как бы то ни было, Комитет по невмешательству фактически ничего не добился. Под председательством консерватора лорда Плимута Комитет последовательно проявлял предвзятость по отношению к Советскому Союзу, неизменно оставаясь чрезвычайно вежливым, когда речь заходила о действиях фашистских держав. Советский посол в Лондоне Иван Майский так характеризовал лорда Плимута: «В этом большом, импозантном и холеном теле жил небольшой, медлительный и робкий ум. Природа и воспитание сделали Плимута почти идеальным олицетворением английской политической посредственности, которая питается традициями прошлого и заповедями стертого пятака. В качестве председателя комитета Плимут представлял собой совершенно беспомощную и часто комическую фигуру»[8].

Проявляемая в ежедневном режиме нерешительность Плимута и его готовность отвечать на появление неотложных проблем откладыванием заседаний Комитета позволили и итальянцам, и немцам продолжать открыто помогать силам Франко. Яркий итальянский представитель Дино Гранди и немецкий посол в Лондоне, неуклюжий бывший торговец шампанскими винами Иоахим фон Риббентроп продемонстрировали образцы виртуозной лжи. Они объединили свои усилия, чтобы превратить невмешательство в трагическую насмешку над позицией Испанской Республики. Под председательством Плимута Комитет двигался с мучительной медлительностью, увязая в длительных обсуждениях тем вроде «являются ли противогазы оружием», при этом проявляя постоянную готовность игнорировать веские доказательства нарушения Соглашения.

По словам Пандита Неру, невмешательство было «величайшим фарсом нашего времени». Оно поставило Республику в заведомо невыгодное положение по сравнению с мятежниками и тем самым подтвердило антиреволюционную тенденцию международной дипломатии после 1917 года. Во время посещения Гибралтара английский поэт Стивен Спендер был потрясен, обнаружив, что дом губернатора полон богатых беглецов из Испании, которые рассказывали истории о зверствах, и что местные английские джентри негодовали из-за того, что гражданская война в Испании сделала невозможной Гибралтарскую королевскую охоту в Кальпе. Республиканскому флоту было отказано в дозаправке в Гибралтаре, губернатор же сфокусировался в основном на восстановлении регулярной охоты. Самым убедительным подтверждением справедливости слов Неру был тот факт, что контроль с моря за восточным побережьем Испании от Альмерии до Аликанте должен был быть передан немцам, а оттуда до французской границы – в руки итальянцев. Это позволяло обоим перехватывать русские поставки, обеспечивая при этом свободу действий для собственных атак на побережье Испанского Леванта. 29 мая 1937 года «карманный линкор» «Дойчланд» подвергся нападению со стороны республиканских бомбардировщиков, и двадцать три немецких моряка погибли. Их тела были доставлены в Гибралтар, где их похоронили со всеми воинскими почестями. В ответ немцы провели масштабную артиллерийскую бомбардировку Альмерии, что привело к значительным жертвам среди незащищенного гражданского населения.

Испанскому демократическому режиму предстояло стать такой же жертвой малодушия западных держав, как Австрия и Чехословакия. Однако было бы неправильно рассматривать международную дипломатию вокруг гражданской войны в Испании всего лишь как микрокосм западного умиротворения, фашистской агрессии и советской двуличности. Если рассматривать ее также в контексте серии поражений, понесенных европейскими левыми после 1917 года, сдача Испании фашизму вытекала из всех предшествующих событий с железной логичностью. Примечательно, до какой степени потрясены были безразличием западных держав политические представители Испанской Республики. В проницательной и печальной записи в своем дневнике от 31 мая 1937 года Мануэль Асанья писал:

Нашим величайшим врагом до сих пор было британское правительство. Все схемы, разработанные для невмешательства, и их последствия били по правительству и благоприятствовали мятежникам. Их лицемерие стало настолько очевидным, что казалось наивным цинизмом. Да уж конечно, чего не сделаешь ради сохранения мира в Европе. Но полагать, будто Германия или Италия объявят войну Великобритании или Франции, если испанское правительство закупит оружие в этих двух странах, – это просто глупость. Лучший способ избежать всеобщей войны – не позволять Германии и Италии делать в Испании то, что им заблагорассудится. Каким образом победа мятежников, протеже Германии и Италии, может быть в интересах британцев?

Асанья и другие лидеры Республики своими глазами увидели, что такое фашизм в действии, и не могли поверить, что британские и французские государственные деятели могут быть настолько слепы к его угрозе. В конце концов даже консервативным лидерам демократий предстояло осознать опасность. Однако в 1936 году их отношение к фашизму, а следовательно, и к испанскому конфликту, укреплялось понятным желанием избежать войны и тихой радостью, что они смогут сделать это, науськав Гитлера и Муссолини против европейских левых. Тем самым они вынесли смертный приговор Испанской Республике и резко ослабили западные державы. Это было неявно признано в пророческой статье Черчилля, опубликованной в Daily Telegraph 30 декабря 1938 года. Он писал:

Следует признать, что, если бы в этот момент испанское правительство победило, оно бы так стремилось жить в дружеских отношениях с Великобританией, оно бы нашло столько сочувствия среди британского народа, что нам, скорее всего, удалось бы отговорить их от мести, которая сопровождала бы их более ранний триумф в борьбе. С другой стороны, если победит Франко, нацистские покровители подтолкнут его к таким же жестоким репрессиям, которые практикуются в тоталитарных государствах. Победа Испанской Республики, таким образом, не только обеспечила бы стратегическую безопасность для коммуникаций Британской империи в Средиземном море; более значительную роль стали бы играть более мягкие и примиряющие силы.

В другой части той же статьи он писал: «Ничто не укрепило бы власть премьер-министра в обеспеченной части общества сильнее, чем вера в то, что он дружественен к генералу Франко и делу националистов в Испании. Но эти настроения с обеих сторон могут войти в противоречие с британскими интересами. Похоже, что сегодня Британская империя подверглась бы гораздо меньшему риску от победы испанского правительства, чем от победы генерала Франко».