На протяжении последующего периода – которому предстояло войти в историю под названием «черное двухлетие» – испанская политика была резко поляризована. В результате выборов в ноябре 1933 года к власти пришли правые, решившие отомстить за те обиды и унижения, которые, по их мнению, они претерпели в период Учредительных кортесов. Это сделало конфликт неизбежным, поскольку, если рабочие и крестьяне были доведены до отчаяния тем, насколько реформы 1931–1932 годов не соответствовали их ожиданиям, настроенное на уничтожение этих реформ правительство могло лишь подтолкнуть их на путь насилия. В конце 1933 года 12% рабочей силы Испании были безработными, а на юге эти показатели приближались к одной пятой части. Работодатели и землевладельцы праздновали победу – урезая зарплаты, увольняя рабочих, выселяя арендаторов и повышая арендную плату. Еще до того, как новое правительство пришло к власти, трудовое законодательство откровенно игнорировалось.

Возмущению социалистов не было предела. Решающей причиной их поражения на выборах стала их собственная тактическая ошибка, состоявшая в том, что они не объединились с республиканцами. Однако ИСРП пребывала в убеждении, что выборы подтасованы. На юге у них были веские основания полагать, что их обманули, лишив мест, благодаря власти касиков над голодающими батраками. В сельских районах с высоким уровнем безработицы было легко получить голоса, пообещав рабочие места или пригрозив увольнением. Вооруженные головорезы, нанятые касиками, не давали социалистам выступать на некоторых митингах и угрожающе выстраивались в день выборов рядом со стеклянными урнами для голосования. В Испании в целом полтора миллиона голосов ИСРП принесли ей 58 мест в Кортесах, тогда как 800 000 голосов радикалов обернулись призом в 104 места. Согласно подсчетам, проведенным ИСРП, объединенные партии правых в совокупности получили 3 345 504 голоса и, соответственно, 212 мест – по цене в 15 780 голосов за депутатский мандат, в то время как разобщенные левые получили 3 375 432 голоса и только 99 мест, обошедшиеся им в 34 095 голосов за каждое место. В некоторых районах юга – например, в Бадахосе, Кордове и Малаге – перевес правых был достаточно мал, и злоупотребления могли сыграть решающую роль. Озлобленность рядовых членов партий из-за циничного союза радикалов с СЭДА и несправедливого проигрыша на выборах быстро сменилась разочарованием из-за беспрепятственного наступления работодателей. Народное возмущение было еще сильнее из-за сдержанности и самоограничения, которыми характеризовалась политика социалистов в период между 1931 и 1933 годами. Теперь, откликаясь на поднимавшуюся волну воинственных настроений, социалистическое руководство готово было принять тактику, связанную с революционной риторикой. Их тщетная надежда состояла в том, что им удастся напугать правых, чтобы те обуздали свою воинственность, а также убедить президента Республики Нисето Алькалу Самору назначить новые выборы.

Настолько далеко Алькала Самора не был готов пойти – впрочем, он, по крайней мере, не пригласил Хиля Роблеса сформировать правительство, хотя СЭДА была крупнейшей партией в Кортесах, пусть и без абсолютного большинства. Президент подозревал католического лидера, что тот вынашивает так или иначе фашистские амбиции по созданию авторитарного корпоративного государства. За счет всех этих факторов Алехандро Леррус, лидер второй по величине партии, стал премьер-министром. Зависимые от голосов СЭДА радикалы были обречены на то, чтобы стать ее марионетками. В обмен на жесткую социальную политику, проводимую в интересах богатых покровителей СЭДА, радикалам было позволено пользоваться трофеями власти. Социалисты застыли в ступоре. Ларго Кабальеро был убежден, что в радикальной партии состояли те, кто «если и не сидели в тюрьме, то заслуживали этого». Оказавшись в правительстве, они создали ведомство для организации продажи государственных привилегий, монопольных прав, государственных заказов на закупки, лицензий и так далее. По мнению ИСРП, радикалы едва ли были подходящими защитниками основных принципов Республики от нападок правых.

Однако первый импульс яростного протеста рабочего класса исходил от анархистов. С безответственной наивностью восстание было назначено на 8 декабря 1933 года. Правительство же было предупреждено о планах анархо-синдикалистов и немедленно объявило чрезвычайное положение. Лидеры НКТ и ФАИ подверглись аресту, в прессе ввели цензуру, а профсоюзы закрыли. В традиционно анархистских районах, Арагоне, Риохе, Каталонии, Леванте, частях Андалусии и Галисии, произошли спорадические забастовки, были взорваны некоторые поезда и атакованы посты Гражданской гвардии. В Барселоне, Мадриде и Валенсии движение быстро сошло на нет. Однако в столице Арагоны, Сарагосе, восстание все же началось. Рабочие возводили баррикады, атаковали общественные здания и вступали в уличные бои. В ответ правительство направило в город армию, которой потребовалось четыре дня, чтобы, применив танки, подавить восстание.

Связанные с НКТ инциденты с применением насилия отвлекли внимание от растущей проблемы недоедания в южных провинциях. Голод был следствием не только решимости землевладельцев урезать зарплаты и отказывать в работе членам профсоюзов, но и значительного роста цен на основные предметы первой необходимости. Правительство, возглавляемое радикалами, сняло контроль над ценами на хлеб – которые тут же выросли на 25–70%. Частым явлением стали демонстрации голодающих женщин, детей и стариков, требующих хлеба. Распространение голода на юге отразилось и в усилении воинственности внутри профсоюза земледельцев НФРЗ. Его президента, умеренного Лусио Мартинеса Хиля, сменил один из наиболее радикальных молодых последователей Ларго Кабальеро, Рикардо Сабальса Элорга. В конце 1933 года лидеры социалистов столкнулись с растущей волной агрессии, которая стала следствием как наступления работодателей, так и того чувства горечи, которое ощущали массы из-за предполагаемой несправедливости поражения на выборах. Ларго Кабальеро отреагировал усилением своих революционных угроз, хотя его бурная риторика не подкреплялась никакими серьезными революционными намерениями. Его бунтарство, существующее исключительно на словах, было направлено как на то, чтобы потворствовать стремлению рядовых членов, так и на то, чтобы надавить на Алькалу Самору и заставить его провести новые выборы. Опасная игра, поскольку, если президент этому давлению не поддастся, социалисты окажутся перед выбором: усилить свои угрозы или потерять доверие своих собственных активистов. Выгоду из ситуации такого рода могла извлечь только СЭДА.

Притом что у власти находилось послушное правительство радикалов, успех «акциденталистской» тактики «Народного действия» выглядел абсолютным. «Катастрофизм» на данном этапе отошел на второй план. Тем не менее тактическая приверженность Хиля Роблеса демократическим процедурам вызывала у правых сомнения, и потому они продолжали готовиться к насилию. Карлисты собирали оружие и проводили учения на севере, а весной 1934 года Фаль Конде, секретарь движения, вербовал добровольцев в Андалусии. В марте делегация представителей как карлистов, так и партии монархистов-альфонсистов, «Испанское обновление», во главе с Антонио Гойкоэчеа, отправилась к Муссолини, который обещал деньги и оружие для восстания. Обе группы были убеждены, что даже сильное правое правительство не является адекватной долгосрочной гарантией обеспечения их интересов, поскольку будет зависеть от прихотей электората в пока еще демократической Республике. В мае 1934 года наиболее динамичный и харизматичный лидер монархистов Хосе Кальво Сотело вернулся после трехлетнего изгнания, чтобы принять руководство от Антонио Гойкоэчеа. С этого времени монархическая пресса, в дополнение к обвинениям Хиля Роблеса в слабости, все чаще упоминала о завоевании государства как о единственно верном пути к созданию нового авторитарного и корпоративного режима.

Даже и самому Хилю Роблесу было трудно контролировать свои силы. Молодежное крыло его партии, «Молодежь Народного действия» (МНД), соблазнялось немецкими и итальянскими примерами. Устраивались большие митинги в фашистском стиле, на которых Хиля Роблеса приветствовали криками «Хефе! Хефе! Хефе!» (испанский эквивалент дуче) в надежде, что он сможет начать «марш на Мадрид» для захвата власти. Однако надежды монархистов все больше сосредотачивались на открыто фашистской группе Хосе Антонио Примо де Риверы, «Испанской фаланге», как на потенциальном источнике ударных войск против левых. «Фаланга» была основана в октябре 1933 года на субсидии монархистов. Будучи землевладельцем, аристократом и популярным персонажем светской хроники, Хосе Антонио Примо де Ривера служил для высших классов гарантией, что испанский фашизм не выйдет из-под их контроля, как это произошло с его немецкими и итальянскими аналогами. В 1934 году «Испанская фаланга» объединилась с пронацистской организацией Хунты национал-синдикалистского наступления прогерманского деятеля Рамиро Ледесмы Рамоса, превратившись в «Испанскую фалангу Хунт национал-синдикалистского наступления» (ИФ ХОНС, Falange Española de las JONS). Постоянно испытывая нехватку средств, партия в республиканский период оставалась, по сути, небольшой студенческой группой, проповедовавшей утопическую форму насильственной националистической революции. Культ насилия, исповедовавшийся лидером фалангистов, способствовал дестабилизации политики Второй Республики. Его ополченцы в синих рубашках с их римскими салютами и ритуальными скандированиями ¡ARRIBA ESPAÑA! («Воспрянь, Испания!») и ¡ESPAÑA! ¡UNA! ¡ESPAÑA! ¡LIBRE! ¡ESPAÑA! ¡GRANDE! («Испания! Единая! Испания! Свободная! Испания! Великая!») копировали нацистские и фашистские модели. С 1933 по 1936 год ИФ ХОНС выполняла функции пушечного мяса для высшей буржуазии, провоцируя уличные драки и способствуя распространению беззакония, которое, раздуваемое правой прессой, использовалось для оправдания военного путча. Ее значение заключалась в той роли, которую сыграл ее политический вандализм в нагнетании напряженности – в конце концов взорвавшейся гражданской войной.

Левые прекрасно осознавали опасность реализации такого сценария и были полны решимости избежать участи немецких и австрийских левых. В течение 1934 года росло число уличных боев между левыми и правыми. События, разворачивавшиеся на официальной политической арене, не слишком способствовали охлаждению страстей. Леррус ушел в отставку в апреле после того, как Алькала Самора колебался с подписанием законопроекта об амнистии, который восстанавливал на службе офицеров, участвовавших в мятеже Санхурхо в 1932 году. Социалисты и республиканцы чувствовали, что правительство посылало армии сигнал, что она может совершить переворот, когда ей не понравится политическая ситуация. Левые с подозрением относились и к тому, что правительство опиралось на голоса СЭДА, поскольку Хиль Роблес продолжал отказываться присягать на верность Республике. Более того, поскольку он ясно дал понять, что, придя к власти, изменит Конституцию, левые пришли к убеждению, что нужны решительные действия, чтобы помешать ему это сделать. Даже если Хиль Роблес и не был столь уж радикальным, как считали левые, он вполне успешно создавал впечатление, будто правительство радикалов, поддержанное голосами СЭДА, намерено разрушить прогрессивную реформаторскую Республику, созданную в 1931 году.

В этом контексте социалистическому руководству было трудно сдерживать своих последователей. Ларго Кабальеро, как правило, уступал революционному нетерпению масс, хотя его риторика, на которую те радостно откликались, избегала конкретики и состояла в основном из марксистских банальностей. В речах Ларго Кабальеро начала 1934 года не ощущалось никакой явной связи с современной политической обстановкой и ничего не говорилось о возможных сроках будущей революции. Однако на протяжении 1934 года нарастало давление со стороны рядовых членов, стремящихся к радикализации социалистического движения, – особенно со стороны молодежного движения «Федерация социалистической молодежи» (ФСМ) и мадридской организации партии – Мадридского социалистического объединения. Это привело к серьезным разногласиям внутри ИСРП. Правое крыло партии во главе с профессором логики Хулианом Бестейро испробовало несколько тактик, чтобы замедлить процесс большевизации, который происходил внутри партии. Все это вызвало лишь яростную враждебность радикальной молодежи к Бестейро. Центр во главе с вечно прагматичным Индалесио Прието неохотно согласился с революционной тактикой по соображениям партийной лояльности. В партии и в ВСТ стали доминировать молодые последователи Ларго Кабальеро, и социалистические организации быстро перешли в их руки.

Итак, политическая напряженность на протяжении 1934 года нарастала и нарастала. В марте анархисты провели в Сарагосе четырехнедельную забастовку в знак протеста против жестокого обращения с заключенными, арестованными после декабрьского восстания. Затем СЭДА сделала зловещий жест, устроив большой митинг своего молодежного движения МНД. Сам выбор монастыря Филиппа II в Эскориале в качестве места проведения мероприятия, несомненно, был символом антиреспубликанских настроений. Под проливным дождем собралась толпа из 20 000 человек – и сходство происходящего с нацистским митингом невозможно было игнорировать. Они поклялись в верности Хилю Роблесу, «нашему верховному вождю», и скандировали «Хефе! Хефе! Хефе!». Была зачитана программа МНД из девятнадцати пунктов с акцентом на втором пункте: «Наши лидеры никогда не ошибаются», – прямое заимствование у итальянских фашистов. Один депутат СЭДА заявил, что «Испанию нужно защищать от евреев, еретиков, масонов, либералов и марксистов». Другой депутат от Сарагосы, Рамон Серрано Суньер, зять генерала Франко и позже архитектор национал-синдикалистского государства после гражданской войны, осудил «вырожденческую демократию». Кульминацией митинга стала речь Хиля Роблеса. Его агрессивная речь была встречена бурными аплодисментами и продолжительным скандированием «Хефе!». «Мы – армия граждан, готовых отдать свои жизни за Бога и за Испанию», – воскликнул он. «Скоро власть будет нашей… Никто не сможет помешать нам навязывать свои идеи правительству Испании».

Молодые революционеры ФСМ не сомневались, что Хиль Роблес собирается захватить власть, чтобы положить конец Республике. Разные составы правительства радикалов не смогли развеять подозрения, что они были просто троянским конем Хиля Роблеса. Неоднократно угрожая отозвать свою поддержку и жалуясь на излишнюю либеральность кабинета министров, Хиль Роблес спровоцировал ряд кризисов. В результате правительство радикалов, постоянно дрейфуя все больше вправо, приобрело откровенно консервативный облик. Каждый раз Леррус, отчаянно цеплявшийся за власть, вытеснял из кабинета более либеральных представителей своей партии. Затем они вместе с друзьями-единомышленниками сами вышли из партии, оставив охвостье еще более зависимым от прихотей СЭДА. После первой перетасовки в марте 1934 года Хиль Роблес нашел себе министра-радикала, который пользовался его безоговорочным доверием. Это был Рафаэль Саласар Алонсо, министр внутренних дел и представитель агрессивных землевладельцев Бадахоса. Одним из первых его действий на посту министра стал вызов генерального инспектора Гражданской гвардии, бригадного генерала Сесилио Бедиа де ла Кавальерия, – с тем, чтобы проинструктировать его: его силы не должны сдерживаться при подавлении социальных конфликтов. Хотя Леррус и сопротивлялся искушению объявить все забастовки незаконными, он порадовал правых, объявив, что забастовки с политической подоплекой будут подавляться безжалостно. Как для СЭДА, так и для Саласара Алонсо все забастовки считались политическими. Последний спровоцировал несколько забастовок весной и летом 1934 года, что позволило ему нанести поочередно удары по самым сильным профсоюзам, начав в марте с полиграфистов. Решимость радикалов и СЭДА подорвать самую верную опору Республики стала очевидной, когда правительство вошло в столкновение сначала с каталонцами, затем с басками.

Учредительные кортесы относились к автономистским устремлениям с сочувственным пониманием, но теперь его место занял предвзятый правоцентрализм. Это было особенно заметно в отношении Каталонии. В отличие от остальной Испании, Каталония управлялась истинно республиканской партией, «Эскеррой», руководимой Льюисом Компанисом. В апреле Компанис принял аграрную реформу (Ley de contratos de cultivo – Закон о договорах на обработку земли), в рамках которой предусматривались меры по защите арендаторов от выселения землевладельцами и право выкупать землю, на которой они работали в течение восемнадцати лет. Закон вызвал противодействие землевладельцев, и каталонская консервативная партия «Льига» при поддержке СЭДА направила правительству в Мадриде протест. Насколько центральное правительство имело право вмешиваться в дела Каталонии по этому вопросу, было неясно. Под давлением СЭДА кабинет радикалов передал вопрос в Трибунал конституционных гарантий, состоявший в основном из правых. 8 июня Трибунал незначительным большинством голосов вынес решение против Женералитата. Тем не менее Компанис сделал следующий шаг и утвердил закон. Тем временем правительство начало нарушать налоговые привилегии басков и, намереваясь заглушить протест, запретило им проведение муниципальных выборов. Такого рода централистский произвол мог лишь утвердить левых в их худших опасениях – относительно быстрого дрейфа Республики вправо.

Лето принесло новые тревоги. Сельские рабочие испытывали огромные трудности из-за возросшей агрессии со стороны работодателей, чему очень способствовала отмена в мае закона о муниципальных ограничениях[3]. Это произошло как раз перед сбором урожая, что позволило землевладельцам ввозить обходившихся дешево португальских и галисийских рабочих-мигрантов, чтобы понизить местные зарплаты. Оборона сельского пролетариата быстро рушилась под натиском правых. Функцию последнего защитного рубежа для рабочих мест и зарплаты безземельных рабочих левых убеждений выполняло социалистическое большинство во многих городских и деревенских советах. Социалистические мэры были единственной надеждой сельских рабочих на то, что местных землевладельцев обяжут соблюдать социальное законодательство – и хоть какая-то занятость будет обеспечена за счет общественных работ, финансируемых из муниципальных фондов. Радикалы систематически устраняли их, Саласар Алонсо использовал неубедительные предлоги, такие как «административные нарушения». Он приказал провинциальным гражданским губернаторам снимать алькальдов, которые «не внушали доверия в вопросах общественного порядка», что обычно подразумевало избавление от социалистов.

После продолжительной агонии – дебатов в НФРЗ – Рикардо Сабальса начал отстаивать предложение о всеобщей забастовке, чтобы положить конец наступлению хозяев. Старые руководители в ВСТ выступили против того, что полагали необдуманной инициативой, которая могла бы подорвать боеспособность рабочих и тем самым урезать возможности потенциальной защиты от попыток создания реакционного корпоративного государства. Урожай в каждой области созревал в разное время, поэтому выбор единой даты для забастовки привел бы к проблемам с координацией. Более того, всеобщая забастовка, в отличие от забастовки, ограниченной крупными поместьями, создала бы трудности для арендаторов и издольщиков, которым нужно было нанять одного или двух рабочих. Существовала также опасность, что провокационные действия землевладельцев и Гражданской гвардии могли бы подтолкнуть крестьян к ожесточенным столкновениям, в которых они могли бы только проиграть. Тем не менее, находясь под сильнейшим давлением со стороны голодных рядовых членов, доведенных до крайности постоянными провокациями касиков и Гражданской гвардии, НФРЗ призвала к серии забастовок, которые следовало проводить в строгом соответствии с законом.

Хотя забастовочные действия вряд ли можно было считать революцией, Саласар Алонсо не собирался упускать свой шанс нанести удар по самой крупной организации ВСТ. Он действовал быстро и беспощадно. Уже в первые несколько недель после вступления в должность министра внутренних дел он на встречах с главой Гражданской гвардии генералом Бедией де ла Кавальерия и генеральным директором по безопасности Хосе Вальдивией составил конкретные планы подавления такой забастовки. Соответственно, как раз когда надежды Сабальсы на достижение компромисса в переговорах между НФРЗ и министрами сельского хозяйства и труда были близки к исполнению, Саласар Алонсо издал декрет, криминализирующий действия НФРЗ, объявив сбор урожая национальной общественной службой, а забастовку – «революционным конфликтом». Всех либералов и левых в сельских округах, включая четырех депутатов-социалистов, арестовали. Это было вопиющим нарушением статей 55 и 56 Конституции. Несколько тысяч крестьян под дулами автоматов поместили в грузовики и вывезли за сотни миль от своих домов, а затем вышвырнули – без еды и денег, чтобы они сами добирались обратно. Рабочие центры закрыли, а многие городские советы распустили и заменили назначенцами правительства. Хотя большинство арестованных рабочих вскоре были освобождены, чрезвычайные суды приговорили видных лидеров рабочих к четырем или более годам тюремного заключения. Рабочие общества в каждой деревне, «народные дома», закрыли, а НФРЗ оказалась фактически парализована до 1936 года. НФРЗ потерпела ужасное поражение в неравной битве. Саласар Алонсо фактически отбросил испанскую деревню в эпоху 1920-х годов.

Политика репрессий нагнетала в обществе атмосферу если не неминуемой гражданской войны, то уж точно воинственного напряжения. Левые видели фашизм в каждом действии правых; правые чуяли революцию в каждом движении левых. В Кортесах звучали яростные речи, и в какой-то момент в ход пошло и оружие. На улицах происходили перестрелки между социалистической и фалангистской молодежью. Хуан Антонио Ансальдо, известный плейбой и летчик, монархист по убеждениям, весной присоединился к «Фаланге», чтобы организовать ее террористические отряды. План взорвать мадридский «народный дом» был сорван, когда полиция обнаружила большой тайник с оружием и взрывчаткой. Действия фалангистских ударных отрядов спровоцировали ответные удары со стороны революционно настроенных членов Федерации социалистической молодежи. Наступление правительства на региональные автономии и нараставшая угроза со стороны СЭДА толкали социалистов на путь грез о революционном восстании, чтобы предотвратить разрушение Республики.

9 сентября МНД устроила еще один митинг, на этот раз в Ковадонге в Астурии, там, откуда началось отвоевание Испании у мавров. Это был очевидный символ воинственной агрессии, который предвосхищал использование Франко после 1936 года образов жестокого крестового похода – Реконкисты. Хиль Роблес в самых яростных выражениях говорил о необходимости сокрушить «сепаратистское восстание» каталонских и баскских националистов. Упиваясь преклонением собравшихся членов МНД, верховный хефе впал в патриотическое неистовство и принялся призывать возвеличивать национализм «с экстазом, с пароксизмами, с чем угодно»; предпочитая «нацию безумцев нации негодяев». За его казавшейся стихийной риторической страстью скрывалась хладнокровная решимость спровоцировать левых. Хиль Роблес прекрасно знал, что левые считают его фашистом. Он также знал, что они намерены не допустить прихода СЭДА к власти, хотя и был уверен, что левые не имеют средств добиться успеха с помощью революции.

Подготовка молодых социалистов к революции в основном сводилась к воскресным пикникам в мадридском Каса-дель-Кампо, во время которых устраивались дилетантские военные маневры без оружия. Саласар Алонсо без труда отследил покупку нескольких револьверов и винтовок, которые за большие деньги приобрели у недобросовестных торговцев оружием. Когда впоследствии полиция осуществляла обыски в домах активистов и в «народных домах», она, казалось, точно – то ли благодаря информаторам в ИСРП, то ли непосредственно от торговцев оружием – знала, где именно за перегородками или под половицами спрятаны пистолеты и винтовки. Самый известный эпизод с закупкой оружия связан с именем Прието: оружие – изначально заказанное изгнанными врагами португальской диктатуры, которые не смогли за него заплатить, – отправили в Астурию на судне «Туркеса». В результате вызывающего много вопросов инцидента груз по большей части попал в руки полиции, при этом самому Прието удалось сбежать. Только в Астурии местный рабочий класс был хотя бы минимально вооружен – благодаря удачным кражам с местных заводов, производивших стрелковое оружие, и динамиту, доступному в шахтах.

26 сентября СЭДА спровоцировала кризис, объявив, что больше не может поддерживать правительство меньшинства. Новый кабинет Лерруса, сформированный к позднему вечеру 3 октября, включал в себя трех министров от СЭДА. Левые восприняли это как первый шаг к навязыванию Испании фашизма. Реакция республиканских сил оказалась резкой. Асанья и другие ведущие республиканцы осудили этот шаг, и даже консерватор Мигель Маура разорвал отношения с президентом. Социалисты были парализованы сомнениями. Они надеялись, что угрозы революции окажется достаточно, чтобы заставить Алькалу Самору объявить новые выборы. ВСТ за двадцать четыре часа уведомил правительство о всеобщей мирной забастовке. Социалисты надеялись, что президент передумает, но в итоге они просто дали полиции время, чтобы арестовать лидеров рабочего класса. В большинстве районов Испании забастовка провалилась, в основном из-за быстрой реакции правительства: было объявлено военное положение, а для управления основными службами привлекли армию.

В Барселоне события развивались еще более драматично. Пытаясь обойти крайних каталонских националистов, Компанис – серьезно встревоженный событиями в Мадриде – провозгласил независимое государство Каталония «в составе Федеративной Республики Испания». Это было выражением протеста против того, что было воспринято как фашистское предательство Республики. НКТ держалась в стороне, поскольку держала «Эскерру» за сугубо буржуазное предприятие. Фактически восстание Женералитата оказалось обречено на провал в тот момент, когда Компанис отклонил просьбы вооружить рабочих. Кровопролития удалось избежать благодаря проявленной им умеренности. Умеренного же курса придерживался и генерал Доминго Батет, командующий Каталонским военным округом (или Четвертой органической дивизией, как ее называли). Выполняя свою задачу – восстановить власть центрального правительства, – генерал Батет проявил здравый смысл и сдержанность. Он приказал своим людям оставаться «глухими, немыми и слепыми» перед любыми провокациями. Предотвратив почти неизбежную кровавую бойню, он, однако, навлек на себя гнев генерала Франсиско Франко, который руководил репрессиями из Мадрида. Франко отправил войска Иностранного легиона и военные корабли для бомбардировки города. Батет же проигнорировал рекомендацию Франко использовать Иностранный легион для жестокого наказания каталонцев и таким образом обошелся минимальным количеством жертв. Однако, избегая демонстративного насилия, которое Франко полагал необходимым, Батет прокладывал путь к собственной казни франкистами во время гражданской войны в Испании.

Единственным местом, где с протестами левых в октябре 1934 года не удалось легко справиться, была Астурия. Там стихийная воинственность рядовых членов побудила местных лидеров ИСРП присоединиться к революционному движению, организованному совместно ВСТ, НКТ и, с опозданием, коммунистами, объединенными в Alianza Obrera – Рабочий альянс. Местные социалистические лидеры шахтеров знали, что, лишенная поддержки остальной Испании, забастовка обречена, и все же решили остаться со своими людьми. Военный министр, радикал Диего Идальго, назначил Франко неформальным руководителем операции. Он сделал его своим «советником» и использовал в качестве неофициального начальника Генерального штаба, при этом свой собственный персонал отстранил – и послушно подписывал приказы Франко. В решении министра была своя логика. Франко хорошо знал Астурию, ее географию, коммуникации и военную организацию. Он служил там, принимал участие в подавлении всеобщей забастовки 1917 года и регулярно наведывался туда после женитьбы на астурийке Кармен Поло. Что особенно радовало испанских правых, так это то, что Франко воевал с мятежными шахтерами в Астурии так, будто имел дело с непокорными племенами Марокко.

С этой целью Франко привлек опытных наемников из испанской колониальной Армии Африки. Не стесненный соображениями гуманитарного характера, которые принуждали более либеральных офицеров испытывать некоторые колебания, прежде чем использовать всю мощь вооруженных сил против мирных жителей, Франко рассматривал стоящую перед ним проблему с той же ледяной беспощадностью, которая подкрепляла его успехи в колониальных войнах. Шахтеры организовали революционную коммуну с транспортом, связью, больницами и распределением продовольствия, но у них было мало оружия. Вооруженные в основном динамитом, они были вынуждены уступить, столкнувшись с массированными артиллерийскими обстрелами и бомбардировками с воздуха. Испанский Иностранный легион совершал военные преступления, было убито много женщин и детей, а когда пали главные города Астурии, Хихон и Овьедо, армия провела серию казней приверженцев левых идей. Франко походя заявил одному журналисту: «В марокканской войне, которую вели регулярес[4] и Легион, был свой романтический флер, флер Реконкисты. Но эта война – война на фронтире, и ее фронты – против социализма, коммунизма и всего того, что противостоит цивилизации, пытаясь заменить ее варварством».

Астурийское восстание показало левым, что они могут осуществить перемены только законными средствами. И продемонстрировало правым, что лучший шанс пресечь перемены – применить инструменты насилия, предоставленные вооруженными силами. В этом смысле оно ознаменовало конец Республики. Джеральд Бренан, великий британский автор, писавший об Испании и живший в то время в Малаге, охарактеризовал его как «первое сражение гражданской войны». Конфликт не закончился поражением шахтеров. Как выразился их лидер Белармино Томас, «наша сегодняшняя капитуляция – это просто привал на дороге, где мы исправляем свои ошибки, готовясь к следующей битве». Пути назад не было. Октябрьская революция напугала средний и высший классы; и, испытав ужас, они взялись мстить, а это, в свою очередь, продиктовало левым, что им следует воссоединиться, чтобы завоевать власть на выборах. Социалистическое движение, в самом деле, было сильно травмировано событиями октября 1934 года. Репрессии, развязанные после октябрьского восстания, стали по-настоящему жестокими. В Астурии заключенных пытали. Тысячи рабочих бросили в тюрьмы. Практически все руководство ВСТ оказалось в тюрьме. Социалистическая пресса была вынуждена замолчать.

В течение следующих пятнадцати месяцев не было сделано ничего для умиротворения вражды, вызванной революцией и ее подавлением. Несмотря на провозглашенную цель СЭДА – победить революцию с помощью программы социальных реформ, – предложения, связанные с умеренной земельной реформой и налоговыми реформами, были отклонены из-за не желавших уступать ни пяди правых. Действительно, Мануэль Хименес Фернандес, министр сельского хозяйства от СЭДА, столкнулся с ожесточенной оппозицией своим умеренно реформистским планам внутри собственной партии. Его порицали как «белого большевика». Единственное, что дозволялось делать, – наказывать октябрьских мятежников. Хиль Роблес потребовал «неукоснительного применения закона». Компаниса приговорили к тридцати годам тюремного заключения. В тюрьмах содержались тысячи политических заключенных. Была развернута ожесточенная кампания против Асаньи – в безуспешной попытке доказать его участие в подготовке каталонской революции. Действие статута автономной Каталонии было приостановлено.

Затем, когда СЭДА не удалось добиться смертной казни для двух лидеров астурийских социалистов, три ее министра подали в отставку. Таким образом Хиль Роблес возобновил свою тактику: провоцировать кабинетные кризисы с тем, чтобы ослабить радикалов. Так – тихой сапой, не мытьем, так катаньем – он рассчитывал продвинуться к захвату власти. Его усилия были вознаграждены в начале мая, когда в новое правительство Лерруса вошли пять сэдистов, включая самого Хиля Роблеса в качестве военного министра. Это был период открытой реакции. Землевладельцы вдвое сократили заработную плату, в сельской местности был силой восстановлен порядок. Хиль Роблес вычистил из армии лояльных республике офицеров и назначил на высокие должности известных противников режима: Франсиско Франко стал начальником Генерального штаба, Мануэль Годед – генеральным инспектором, а Хоакин Фанхуль – заместителем военного министра. Во многих отношениях – реорганизация полковой структуры, моторизация, закупки снаряжения – Хиль Роблес продолжил реформы Асаньи и эффективно подготовил армию к ее роли в гражданской войне.

На проявляемую правыми непримиримость левые отвечали наращиванием сил, укреплением единства и ростом воинственности. В тюрьмах политические заключенные поглощали революционную литературу. За стенами тюрем бедственное экономическое положение большого числа крестьян и рабочих, жестокое преследование октябрьских повстанцев и нападки на Мануэля Асанью в совокупности способствовали созданию атмосферы солидарности в среде разнородных групп левых. Асанья после освобождения из тюрьмы и Индалесио Прието, находившийся в изгнании в Бельгии, начали кампанию, нацеленную на преодоление разобщенности, ставшей причиной поражения на выборах 1933 года: такое не должно было повториться. Асанье пришлось приложить значительные усилия, чтобы объединить различные мелкие республиканские партии, тогда как Прието сосредоточился на противодействии революционному экстремизму левых социалистов, возглавляемых Ларго Кабальеро. Во второй половине 1935 года Асанья выступил на серии гигантских массовых митингов в Бильбао, Валенсии и Мадриде. Энтузиазм относительно левого единства, проявленный сотнями тысяч людей, съехавшихся со всей Испании на эти discursos en campo abierto – выступления на открытом воздухе, помог убедить Ларго Кабальеро перестать противодействовать тому, что в конечном итоге стало Народным фронтом. В то же время коммунисты (понукаемые Москвой, которая опасалась вытеснения на обочину и стремилась заключить союз с демократиями) также использовали свое влияние на Ларго Кабальеро с тем, чтобы добиться его согласия на формирование Народного фронта. Они знали, что, стремясь придать фронту более пролетарский характер, Ларго Кабальеро будет настаивать на присутствии Компартии. Таким образом, коммунистам нашлось место в избирательном фронте, который, вопреки правой пропаганде, в Испании был не продуктом Коминтерна, а возрождением республиканско-социалистической коалиции 1931 года. Левые и левоцентристы сплотились на основе приверженности программе амнистии для заключенных, базовой социальной и образовательной реформы и свободы профсоюзной деятельности.

Тактика Хиля Роблеса – дискредитация деятельности сменявших друг друга кабинетов и раздувание двух крупных скандалов с участием соратников Лерруса – оказалась успешной и привела радикалов к краху. Лидер СЭДА рассчитывал на то, что ему предложат сформировать правительство. Однако Алькала Самора сомневался в том, что лидер этой партии привержен принципам демократии. В конце концов, всего несколькими неделями ранее молодые последователи Хиля Роблеса из МНД с пугающей откровенностью раскрыли цели легалистской тактики, прибегнув к формулировке, напоминавшей об отношении Йозефа Геббельса к выборам 1933 года в Германии: «…с оружием избирательного права и демократии Испания должна подготовиться к тому, чтобы раз и навсегда похоронить гниющий труп либерализма. МНД не верит ни в парламентаризм, ни в демократию». О подозрениях Алькалы Саморы в отношении Хиля Роблеса свидетельствует тот факт, что в момент последовавшего политического кризиса он приказал окружить Военное министерство Гражданской гвардией, а основные гарнизоны и аэропорты взять под особый контроль. Возмущенный Хиль Роблес в отчаянии пытался найти возможность организовать государственный переворот. Генералы, к которым он обратился, Фанхуль, Годед, Варела и Франко, считали, что с учетом предполагаемой мощи сопротивления рабочего класса во время событий в Астурии армия пока к этому не готова.

Выборы были назначены на февраль. Нет ничего удивительного, что избирательная кампания проходила в лихорадочной атмосфере. Уже в конце октября Хиль Роблес запросил полный набор нацистских антимарксистских пропагандистских брошюр и плакатов, которые собирался использовать в качестве образца для рекламных материалов СЭДА. На практике у правых было огромное преимущество перед левыми. Скудные средства левых не могли идти ни в какое сравнение с суммами, которые выделяли на финансирование выборов правые. Для СЭДА напечатали 10 000 плакатов и 50 миллионов листовок. Они представляли выборы как битву – не на жизнь, а на смерть – добра со злом: выжить или потерять все. Народный фронт строил свою кампанию на угрозе фашизма, опасностях, с которыми столкнулась Республика, и необходимости амнистии для узников Октября. Выборы, состоявшиеся 16 февраля, привели к победе Народного фронта с незначительным перевесом по полученным голосам, но к огромному триумфу с точки зрения мест в Кортесах.

Левые победили, несмотря на огромные деньги, потраченные правыми на пропаганду, – в денежном пересчете голос за правых стоил в пять раз больше, чем за левых. Более того, со стороны правых были использованы все традиционные приемы избирательного крючкотворства. Поскольку результаты выборов представляли собой недвусмысленное выражение народной воли, они были восприняты многими правыми как доказательство тщетности легализма и «акцидентализма». Жестокость поведения правых в течение последних двух лет гарантировала, что левые едва ли повторят свою тактическую ошибку 1933 года. Час «катастрофистов» настал. Молодежные секции СЭДА и многие из богатых сторонников движения немедленно пришли к выводу о необходимости добиться насилием того, чего не получилось добиться убеждением. Выборы стали кульминационным пунктом попыток СЭДА использовать демократические процедуры против самой демократии. Это означало, что отныне правые будут больше стремиться к уничтожению Республики, чем к перехвату власти в ее рамках. Настала пора серьезных военных заговоров.

Произошло почти мгновенное возвращение к сельскому локауту 1933 года и новое наступление со стороны промышленников. Сельские и промышленные рабочие классы были одинаково воинственны, полны решимости добиться компенсации за антипрофсоюзные репрессии «черного двухлетия» с ноября 1933 по ноябрь 1935 года. Посреди конфликта беспомощно возвышалось правительство – слабое и парализованное. И действительно, центральным политическим фактором весны 1936 года была фатальная слабость кабинета Народного фронта. Она была порождена не только враждебностью правых, но и в большей степени тем фактом, что кабинет никоим образом не представлял избирательную коалицию, которая привела его к власти. В свою очередь, это было следствием двусмысленного отношения ИСРП к Республике после серии разочарований 1931–1933 годов и кошмаров «черного двухлетия». В то время как Прието был убежден, что ситуация требует участия социалистов в правительстве, Ларго Кабальеро, опасаясь перетекания рядовых членов к анархо-синдикалистской НКТ, настаивал, чтобы либеральные республиканцы правили в одиночку. Он наивно полагал, что республиканцы должны выполнять избирательную программу Народного фронта, пока не достигнут своих естественных – буржуазных – пределов. Затем, согласно его фантастическому сценарию, они будут вынуждены уступить место полностью социалистическому правительству. Чтобы не допустить в кабинет более реалистичного Прието, он использовал свое огромное влияние. В результате в правительстве заседали одни республиканцы.

Революционизм Ларго Кабальеро никогда не шел дальше слов, но его риторики было достаточно, чтобы усилить страхи среднего класса, и так запуганного правой пропагандой и неуклонно растущим уровнем беспорядков на улицах. На юге демонстрации в поддержку амнистии для заключенных 1934 года часто превращались в акты вандализма, направленные против церквей и имущества богачей. Задача умиротворения и примирения, стоявшая перед Асаньей, была неподъемной, учитывая градус ненависти, накопившейся в течение предыдущих двух лет. 9 марта вооруженные фалангисты напали в Гранаде на группу рабочих и их семьи, ранив многих женщин и детей. На следующий день во время забастовки, объявленной в знак протеста, были подожжены местная штаб-квартира «Фаланги» и «Народного действия», офисы правой газеты Ideal и две церкви. 12 марта фалангистские боевики попытались убить Луиса Хименеса де Асуа, архитектора Конституции. 16 марта дом Ларго Кабальеро был обстрелян другим отрядом правых террористов. Кабинет Асаньи с трудом справлялся с текущими проблемами. Обходительному министру внутренних дел Амосу Сальвадору не хватало воли контролировать раскручивающуюся спираль провокаций и репрессий. Но пока премьер-министром оставался Асанья, правительство имело возможность кое-как удерживать власть.

К сожалению, в апреле и мае суждено было случиться целому ряду событий, которые подтвердили мнение, что над Испанией тяготеет злой рок. Чтобы усилить свою команду, Асанья и Прието вступили в заговор с целью смещения более консервативного Алькалы Саморы с поста президента. Алькала Самора то и дело вмешивался в работу правительства и к Асанье особой симпатии не испытывал. Поддержки у него практически не было: левые не могли простить ему того, что он допустил вхождение СЭДА в правительство в октябре 1934 года, а правые – что он не пригласил Хиля Роблеса на пост премьер-министра в конце 1935 года. 7 апреля в Кортесах Асанья и Прието выступили тандемом и объявили президенту импичмент – на том основании, что он превысил свои конституционные полномочия, распустив Кортесы прежнего созыва. Отстранение Алькалы Саморы создало впечатление, что трудности, вызванные враждебным отношением Ларго Кабальеро к участию социалистов в правительстве, можно преодолеть. Прието и Асанья обладали и навыками, и популярностью, достаточными, чтобы стабилизировать напряженную ситуацию весны 1936 года. С одним в качестве премьер-министра и другим в качестве президента теоретически можно было бы обеспечивать проведение реформ в масштабах, необходимых для уменьшения леворадикальной активности, – и одновременно решительно бороться с правым заговором и терроризмом.

Рассчитывая привлечь к руководству республиканским государством сильную команду, ни один из них не думал о последствиях того, что ни один из них не сможет возглавить кабинет. Да, первая часть плана сработала, а вот вторая – уже нет. Асанья был назначен президентом 10 мая и немедленно поручил Прието сформировать правительство. У того были подробные планы социальных реформ и подавления крайне правых. Однако ему требовалась поддержка Ларго Кабальеро, который контролировал большую часть социалистического движения – будучи генеральным секретарем ВСТ, руководителем крупнейшей секции партии, Мадридского социалистического объединения, а также парламентской фракции, которой правил железной рукой. Прието встречался со своими коллегами-депутатами дважды, 11 и 12 мая. Поддерживая выдвижение Асаньи на пост президента, он знал, что Ларго Кабальеро и его последователи откажутся поддержать правительство с таким премьером. Он мог бы сформировать правительство при поддержке республиканцев и примерно трети депутатов-социалистов. Однако, столкнувшись с перспективой раскола партии, строительству которой он посвятил жизнь, он не мог этого сделать. В лучшем случае это было сочетание слабости и порядочности; в худшем – пораженчества и безответственности. Асанья был выдворен из кабинета, и теперь предстояло заменить его более слабым преемником, его другом Сантьяго Касаресом Кирога. Ларго Кабальеро сохранял наивную уверенность в том, что, если неизбежная (как он полагал) передача власти от сугубо республиканского к сугубо социалистическому кабинету спровоцирует фашистское или военное восстание, оно будет побеждено революционными действиями масс.

Негативные последствия такого рода заблуждений трудно было переоценить. Шанс сохранить у руля дальновидного и сильного премьер-министра был упущен. Хуже всего было, что, приняв пост президента, Асанья все больше отходил от повседневной политики. Он получал огромное удовольствие от своих церемониальных функций, от того, что может распоряжаться реставрировать памятники и дворцы и покровительствовать искусству. Его преемник на посту премьер-министра Касарес Кирога, больной туберкулезом, едва ли был тем человеком, кто мог решительно руководить, – притом что в данных обстоятельствах страна нуждалась именно в таком президенте.

Сразу после объявления результатов выборов воодушевленные рабочие принялись мстить за голод и сокращение заработной платы в период «черного двухлетия», а также за жестокие репрессии, последовавшие за восстанием в Астурии. К тому же страдание людей усугубило стихийное бедствие. После засухи 1935 года новый, 1936 год начался с сильных ливней, которые уничтожили урожай оливок, пшеницы и ячменя. Безработица стремительно росла, и батраки, воодушевленные результатами выборов, возлагали на новый парламент огромные надежды. В течение всего марта социалистический профсоюз земледельцев НФРЗ призывал своих членов поверить на слово новому правительству, взявшему на себя обязательства провести быстрые реформы. В Саламанке и Толедо, Кордове и Хаэне крестьяне захватывали поместья, воровали оливки или вырубали деревья. Самые существенные захваты земель произошли в Бадахосе. 29 мая в Йесте, провинция Альбасете, семнадцать крестьян были убиты, а многие другие ранены Гражданской гвардией. Они пытались рубить деревья на дрова на земле, которая когда-то принадлежала деревне и была отобрана у нее в девятнадцатом веке с применением хитрых юридических уловок. В целом землевладельцев больше всего тревожила настойчивость рабочих: от них ожидали послушания, однако теперь они были полны решимости не дать обмануть свои ожидания от реформы – как это случилось между 1931 и 1933 годами. Многие землевладельцы уехали в Севилью или Мадрид или даже в Биарриц или Париж, где они с энтузиазмом присоединялись к заговорам ультраправых против Республики, финансировали их или просто ожидали новостей об их успехе.

Многие из тех, кто принадлежали к правому крылу общества, стремились свернуть реформы, ассоциирующиеся с Испанской Республикой. Особенно отчетливо это проявлялось в сельских районах, где Республика пробудила надежды на то, что существующий баланс социальных сил будет пересмотрен. Реакционные устремления были направлены и против уступок Республики региональным национализмам, которые в ответ провоцировали усиление милитаристского централизма, а также против намерений Республики разрушить монополию Католической церкви на образование и религию. Также Республика придала импульс движению за эмансипацию женщин – и хотя непосредственное воздействие этих изменений не ощущалось столь остро, но это тоже разжигало глубоко укорененную враждебность правых. Республика многое дала женщинам, однако победа Франко в гражданской войне в Испании отняла у них даже больше, чем дала Республика.

За те пять с четвертью лет, что предшествовали эпохе правой реакции, кульминацией которой стал военный переворот 18 июля 1936 года, культурная и образовательная реформа успела изменить жизнь многих испанцев, особенно женщин. До 1931 года испанская правовая система оставалась поразительно ретроградной – женщинам не разрешалось подписывать договоры, управлять предприятиями или поместьями или вступать в брак без риска потерять работу. Республиканская Конституция декабря 1931 года предоставила им такие же, как для мужчин, юридические права, позволив им голосовать и выдвигаться в парламент, а также легализовав развод. Требование дать женщинам право голоса исходило не от какого-либо массового женского движения, а от небольшой элиты образованных женщин и некоторых прогрессивных политиков-мужчин, особенно членов Социалистической партии. Соответственно, значительная часть нового законодательства подвергалась разгромной критике большинством женщин-католичек, находившихся под влиянием своих священников, как «безбожная». По этой причине правые оказались гораздо более успешны, чем левые, в деле привлечения недавно эмансипированных женщин-избирательниц на свою сторону. В любом случае в период с 1931 по 1936 год женщины, сторонницы как левых, так и правых, были как никогда ранее мобилизованы в политическом и социальном плане. Они участвовали в избирательных кампаниях, профсоюзных комитетах, демонстрациях протеста, вовлекались в образовательную систему – и благодаря расширению начального образования, и благодаря тому, что для них открылся доступ в университеты.

Тем не менее общественная жизнь оставалась сферой, где доминировали мужчины. Женщина, достаточно безрассудная, чтобы приподнять голову и вторгнуться на патриархальную территорию политики, сталкивалась с обвинениями в наглости, и – как это произошло с Маргаритой Нелькен и Долорес Ибаррури – отсюда был всего лишь небольшой шаг до того, чтобы ее считали шлюхой. Такого рода женоненавистничество было не столь распространено в более космополитичной атмосфере левых в Мадриде и Барселоне, хотя даже там это не было редкостью. Правые же относились к женской эмансипации с серьезным подозрением. Чем дальше от крупных городов, тем острее воспринималась эта проблема.

Даже в левых и левоцентристских фракциях парламента женщин-депутатов состояло очень мало. Действительно, из 1004 депутатов трех республиканских Кортесов 1931, 1933 и 1936 годов лишь десять были женщинами. Одна, Долорес Ибаррури, была коммунисткой, пятеро – Маргарита Нелькен, Мария Лехаррага, Матильда де ла Торре, Хулия Альварес Ресано и Венеранда Гарсиа Бланко-и-Мансано – социалистками. Еще две – Виктория Кент и Клара Кампоамор – левоцентристскими республиканками. Только две женщины получили место в парламенте от правых: Анхелес Хиль Альбарельос и Франсиска Боигас Гавиланес, обе из католической СЭДА. Примечательно, что три из десяти – Долорес Ибаррури, Матильда де ла Торре и Венеранда Гарсиа Бланко-и-Мансано – представляли горнодобывающие районы Астурии. Как только разразится война, политическая роль женщин значительно возрастет, что с неизбежностью обернется яростной решимостью правоконсервативных мужчин прокрутить стрелки часов обратно.

Не только в сельской местности средний и высший классы опасались, что волна «красного» насилия вот-вот захлестнет общество. Неудача СЭДА в попытке завоевать успех на выборах означала конец эры умеренности в политике. Правые переориентировались с Хиля Роблеса на более воинственного Хосе Кальво Сотело, лидера монархистов. Однако хефе СЭДА, убежденный, что легальный путь к корпоративизму перекрыт, делал все возможное, чтобы поспособствовать тем, кто готов был прибегнуть к насилию. Он и сам позже похвалялся тем, что уже внес свой неоценимый вклад в распространение в правой среде массовых воинственных настроений. Его усилия, направленные сначала на блокирование, а затем на демонтаж реформ, во многом подорвали веру социалистов в возможности буржуазной демократии. Теперь он передал избирательные фонды СЭДА главе военного заговора генералу Эмилио Моле. Время Хиля Роблеса прошло, и ничто не могло продемонстрировать перемену в атмосфере столь наглядно, как поразительный подъем «Фаланги». Умело используя разочарование среднего класса в легализме СЭДА, «Фаланга» расширялась на глазах. Более того, привлеченная ее кодексом насилия, основная часть МНД в массовом порядке перетекла в ее ряды.

Боевые группы фалангистов продолжали настойчиво терроризировать общество, сознательно создавая атмосферу хаоса, что могло бы оправдать установление авторитарного режима. Именно они способствовали раскручиванию спирали иррационального насилия, которая сделала невозможной осмысленную дискуссию. Никогда еще за весь период Второй Республики не ощущалось большей необходимости в сильном и решительном правительстве. Молодые активисты правых и левых организаций дрались на улицах. Военные заговорщики готовили свержение режима. Прието, как мало кто другой, понимал, что любые попытки осуществить революционные социальные изменения лишь разозлят средний класс и подтолкнут его к фашизму и вооруженной контрреволюции. Сам Прието был убежден, что единственный адекватный ответ на это – восстановление порядка и ускорение реформ. У него были планы убрать ненадежных высших офицеров, ограничить полномочия Гражданской гвардии и разоружить фашистские террористические группы. Также он стремился развивать программу масштабных общественных работ, ирригационные и жилищные проекты и форсировать аграрную реформу. Если бы все это удалось осуществить с должной энергией и волей, гражданскую войну можно было бы предотвратить. Однако Ларго Кабальеро сделал все, что в его силах, чтобы проекты Прието остались нереализованными.

Действительно, пока Прието советовал проявлять осторожность, Ларго Кабальеро поступал с точностью до наоборот. Опьяненный коммунистической лестью – «Правда» назвала его «испанским Лениным», – он совершил поездку по Испании, возвестив толпам ликующих рабочих о неизбежном триумфе грядущей революции. Его заветной мечтой было привести все рабочее движение под контроль социалистов. С учетом его лидерства в ВСТ, мадридском отделении ИСРП и парламентской фракции лучше позиции, чтобы проводить такую политику, сложно было бы придумать. Однако затем Ларго совершил наивную ошибку. Убежденный, что это шаг к осуществлению его мечты об объединении рабочего класса под гегемонией ИСРП, он согласился на слияние социалистического и коммунистического молодежных движений. Коммунисты с радостью согласились с тем, чтобы объединенное молодежное движение носило имя, указывающее на доминирующую роль социалистов, – «Объединенная социалистическая молодежь». Фактически, однако, новое движение моментально и полностью оказалось под властью более динамичных коммунистов. Это означало утрату 40 000 молодых социалистов из Федерации социалистической молодежи, оказавшихся в силовом поле КПИ. Сантьяго Каррильо, лидер ФСМ, давно сблизился с Москвой. Поскольку он уже вовсю посещал заседания Центрального комитета Коммунистической партии, трудно поверить, что он еще не перешел из ИСРП в КПИ.

В действительности степень искренности революционных заявлений Ларго Кабальеро остается неясной. Вечный прагматик, заботящийся о продвижении интересов членов ВСТ, Ларго Кабальеро имел обыкновение «рулить с заднего сиденья», соглашаясь с рядовыми членами не столько по убеждению, сколько чтобы не отставать от них. Какой бы пламенной ни была риторика, единственное на начало 1936 года реальное оружие, которым располагали левые – революционная всеобщая забастовка, – так и не было использовано. Действительно, когда в апреле Хоакин Маурин, один из лидеров квазитроцкистской ПОУМ, в ходе своего выступления всерьез предложил революцию, сторонники Ларго Кабальеро высмеяли его как опасного утописта. Разногласия между Ларго и Прието в конечном итоге стали фактором, ослабившим Республику. Левое крыло партии регулярно выступало с заявлениями о смертельной агонии капитализма и неизбежном триумфе социализма, которые Прието считал, и небезосновательно, безумно провокационными. Фактически партийная дисциплина поддерживалась настолько, чтобы способствовать стабильности республиканского правительства. Однако первомайские марши, приветствия в виде сжатых кулаков, революционная риторика и жестокие нападки на Прието напугали средний класс – и заставили его предпринять шаги, направленные на предотвращение своей, похоже, неминуемой гибели.

В реальности социалисты оказались перед крайне сложной дилеммой. Прието считал, что единственным адекватным ответом на угрозы правых Республике стало бы сильное правительство реформаторов. Однако никаких намеков на то, чтобы правые в этот момент готовы были добровольно отказаться от военного заговора, не наблюдалось – по крайней мере, на условиях, не подразумевающих проведение социальной политики в духе коалиции радикалов и СЭДА образца 1934–1935 годов. Имея опыт работы с Учредительными кортесами, Ларго Кабальеро был убежден, что республиканско-социалистическая коалиция, подобная той, которую отстаивал Прието, неспособна реализовать адекватные меры. Это расхождение во мнениях, усугубленное личной неприязнью Ларго Кабальеро и Прието, фактически парализовало политические инициативы социалистического движения. То, что самая сильная партия Народного фронта не могла активно участвовать в использовании государственного аппарата для защиты Республики, выглядело еще трагичнее с учетом неэффективности Касареса Кироги. Новый премьер-министр просто не соответствовал тому уровню проблем, которые он должен был решить. Находясь под постоянными нападками со стороны разъяренного правого крыла в Кортесах, ослабленный отсутствием поддержки со стороны социалистов, не имеющий сил справиться с хаосом, который сеяли «Фаланга» и анархисты, Касарес тем не менее, похоже, не осознавал всей серьезности ситуации. Он проигнорировал предупреждения Прието о военных заговорщиках, ответив оскорбительным комментарием: «Я не потерплю ваших менопаузальных приливов».

В результате правительство не смогло предотвратить деградации политики, которая рано или поздно должна была привести к открытому конфликту. Пока закладывались бомбы и происходило убийство государственных служащих, ни о каком компромиссе не могло быть и речи. Сам градус ярости в речах, которые Хосе Кальво Сотело или пламенная коммунистка Долорес Ибаррури (известная как Пассионария) произносили в Кортесах, подразумевал заведомую невозможность какого-либо соглашения. Скатывание в экстремизм проявлялось и в том, что «Фаланга» разгоняла собрания СЭДА, а социалистическая молодежь нападала на последователей Прието. Пока Ларго Кабальеро разглагольствовал о неизбежности революции, Кальво Сотело с леденящей душу убедительностью говорил о необходимости жестоких контрреволюционных мер. Целью его речей было предотвратить любую возможность примирения между умеренными с обеих сторон. Поскольку парламентские дебаты освещались в прессе без каких-либо купюр, он настойчиво указывал на беспорядки (часто провоцируемые фалангистами, которых его же партия и субсидировала), чтобы убедить средний класс в необходимости военного мятежа. Всю весну 1936 года Кальво Сотело предоставлял армии теоретическое обоснование ее политического действия, а правым массам – доказательства насущной надобности противостоять двойной угрозе «коммунизма и сепаратизма»; и та и та при этом описывались как заведомо свойственные Республике. Его речи провоцировали стычки в Кортесах. Однажды депутат-социалист предложил ему выйти на улицу, чтобы подраться, и назвал его «сутенером». В другой раз Кальво Сотело, объявив себя фашистом, сделал недвусмысленный кивок в сторону армии, заявив, что «солдат, который, посмотрев в глаза своей судьбе, не готов восстать за Испанию и против анархии, не в своем уме».

На самом деле несколько генералов уже пришли к решению о том, что следует отнять власть у правительства, которое не только бессильно остановить то, что они расценивали как распад Испании в интересах региональных сепаратистов, но и потворствовало политике, которая подрывала основы общества. В конце концов они остановились на том, что время для «железного хирурга» в стиле Примо де Риверы пришло. Многие из высшего командования в 1936 году, столкнувшись с хаосом, сопровождавшим правление Народного фронта, хаосом, организованным и поддерживаемым их правыми союзниками, без колебаний готовы были вторгнуться в политику. Старшие офицеры, которые помнили кубинскую катастрофу, – люди поколения Примо де Риверы, такие как генералы Хосе Санхурхо и Гонсало Кейпо де Льяно, – давно уже выработали в себе высокомерное презрение к тому, что считали беспомощностью профессиональных политиков. Молодые генералы не ощущали необходимость сохранять лояльность режиму, который они полагали временным. Общепринятым стало убеждение в том, что армия имеет право вмешиваться в политику, дабы защитить как общественный порядок, так и территориальную целостность Испании.

Военное восстание, поднятое 17–18 июля 1936 года, было спланировано намного тщательнее, чем любой предыдущий переворот. Урок Санхурхады 10 августа 1932 года – что такие импровизированные пронунсиамьенто больше не будут действенны против пролетариата, готового использовать оружие всеобщей забастовки, – был хорошо усвоен. Генерал Эмилио Мола, «директор» заговора, понимал, что необходим скоординированный захват власти в гарнизонах всех пятидесяти провинций Испании и быстрая ликвидация организованного рабочего класса. В первой из своих секретных инструкций соратникам по заговору, выпущенной в апреле 1936 года, он признал важность террора. Он заявил: «Необходимо помнить, что действие должно быть максимально жестоким, чтобы как можно скорее ослабить сильного и хорошо организованного противника. Разумеется, все лидеры политических партий, обществ и профсоюзов, не связанных с движением, будут заключены в тюрьму и подвергнуты примерному наказанию, чтобы подавить любой бунт или забастовку».

Подготовка восстания осложнялась из-за мер республиканского правительства по нейтрализации подозрительных генералов. 21 февраля Франко – по предложению нового военного министра генерала Карлоса Маскелета – был уволен с поста начальника штаба и отправлен на Канарские острова в качестве военного командующего; Годед был снят с поста генерального инспектора и переведен на Балеарские острова в качестве военного командующего; Мола был переведен из командования Армии Африки на должность военного губернатора столицы Наварры, Памплоны. Этот последний перевод оказался, мягко говоря, недальновидным. Памплона была центром монархизма карлистов и их ополчения, отрядов рекете. Следовательно, Мола оказался в отличном месте, откуда можно было строить планы восстания на территории центральной Испании (пусть даже в его отношениях с карлистами существовали определенные трения). Не надо было далеко ходить, чтобы найти номинального руководителя – на эту роль отлично годился ветеран африканских войн и прежних путчей – Санхурхо. Так и вышло: Санхурхо отлично справился с тем, чтобы навести мосты и скрепить договоренности между Молой и лидером карлистов Мануэлем Фаль Конде. Хосе Антонио Примо де Ривера, в середине марта заключенный правительством, пытающимся обуздать «Фалангу», в тюрьму, был более осторожен, но согласился поддержать восстание, чтобы его движение не отстало от событий. Однако решающий импульс заговору дали младшие офицеры, симпатизировавшие авторитарным идеям.

Задачу заговорщикам значительно облегчили несколько факторов, сыгравших на руку именно им. Правительство неоднократно получало предупреждения о заговоре, но продолжало их игнорировать. Генеральный директор безопасности буквально указал пальцем на Молу, но никаких серьезных действий предпринято не было. Одни лишь Асанья и Касарес Кирога ничего об опасности не ведали. Вскоре после того, как Касареса назначили премьер-министром, его военный помощник, майор ВВС Игнасио Идальго де Сиснерос, сообщил ему о существовании группы настроенных против Республики летчиков, которые хранили оружие и бомбы. Затем Идальго де Сиснерос сопровождал Касареса Кирогу в загородную резиденцию Асаньи, чтобы доложить об этом. Асанья прервал его, резко заявив, что выдвигать такого рода обвинения опасно. По пути обратно в Мадрид Касарес сказал: «После того что вы только что увидели, вы поймете, как трудно мне принимать меры против подозреваемых».

12 июня Касарес встретился с полковником Хуаном Ягуэ, которого вызвал в Мадрид в связи с активно циркулировавшими (и соответствовавшими действительности) слухами о том, что тот был фактическим лидером военного заговора в Марокко. Идальго де Сиснерос настоятельно просил министра воспользоваться возможностью оставить Ягуэ в Мадриде и заменить его другим, заслуживающим доверия офицером. Касарес Кирога предложил Ягуэ перевод либо на любую, на его выбор, должность в материковой части Испании, либо на лакомую должность военного атташе за рубежом. Ягуэ ответил, что он скорее сожжет свою форму, чем потеряет возможность служить в Легионе. После продлившейся довольно долго встречи Касарес вышел к Идальго с вердиктом: «Ягуэ – джентльмен, безупречный офицер, и я уверен, что он никогда не предаст Республику. Он дал мне слово чести и обещание как офицер, что он всегда будет преданно служить Республике, а такие люди, как Ягуэ, придерживаются своих обязательств». Дав слабину и позволив Ягуэ вернуться в Марокко, Касарес совершил крупную политическую ошибку, позволив заговору расцвести в колониальных гарнизонах.

Три дня спустя Касарес усугубил свою ошибку. 15 июня в монастыре Ираче, недалеко от Эстельи в Наварре, Мола провел секретную встречу с командирами гарнизонов Памплоны, Логроньо, Витории и Сан-Себастьяна. Мэр Эстельи, прознав об этом собрании заговорщиков, сообщил о нем гражданскому губернатору Наварры, а тот разместил вокруг монастыря отряды Гражданской гвардии. Затем он позвонил Касаресу Кироге, чтобы получить дальнейшие инструкции, но премьер-министр с возмущением приказал ему убрать гвардейцев, заявив: «Генерал Мола – верный республиканец, который заслуживает уважения властей».

Прошло чуть больше недели, и была допущена еще одна ошибка. Любопытное предупреждение вышло из-под пера генерала Франко. 23 июня 1936 года он написал Касаресу Кироге полное витиеватых двусмысленностей письмо, в котором одновременно заявлял о том, что армия останется лояльной, если с ней будут обращаться должным образом, и намекал на ее враждебность Республике. В письме легко прочитывалось, что стоит Касаресу поставить Франко во главе вооруженных сил, все заговоры будут пресечены. На этом этапе Франко уступал в старшинстве главным заговорщикам. В последующие годы его апологеты пролили много галлонов чернил, пытаясь оправдать это письмо, представляя его либо как умелый ход, нацеленный на то, чтобы сбить Касареса со следа, либо как последний миротворческий жест, свидетельствующий о великодушии пишущего. Так или иначе, Касарес обратил внимания на Франко не больше, чем на Прието. На самом деле это письмо давало Касаресу шанс нейтрализовать Франко – либо подкупив его, либо арестовав. С характерной для него беспечностью премьер-министр не сделал ни того, ни другого.

Письмо генерала Франко было ярким примером его ретранка, уклончивой крестьянской хитрости, свойственной уроженцам Галисии. Его решимость оказаться на стороне победителей, не идя на значимый риск, вряд ли характеризовала его как потенциального харизматичного лидера. Однако по нескольким причинам Мола и другие заговорщики не хотели действовать без него. Будучи некоторое время директором Военной академии в Сарагосе, а также начальником Генерального штаба при Хиле Роблесе, он пользовался огромным влиянием в офицерском корпусе. В частности, к нему с исключительным уважением относились в испанских войсках в Марокко – а это была наиболее жесткая военная сила страны, и именно там он сделал свою собственную головокружительную карьеру. Офицеры-африканисты ценили его за ледяную беспощадность; мавританские войска – относились с почтением: ему множество раз удавалось спасаться от смерти, и это убедило их, что он обладает мистической силой барака, неуязвимостью. Без марокканской армии у переворота не было шансов на успех, поэтому Франко само собой разумеющимся образом оказывался тем человеком, которому следовало его возглавить. Более того, его участие в подавлении восстаний рабочего класса в Астурии в 1917 и 1934 годах превратило его в своего рода героя в среде наиболее склонных к истеричному поведению слоев среднего и высшего классов. Однако, как показывает письмо Касаресу Кироге, в начале лета 1936 года Франсиско Франко был менее решительным заговорщиком, чем можно было бы предполагать. Он предпочитал выжидать за кулисами, совершенствуя на Канарских островах навыки игры в гольф и предпринимая малоуспешные попытки выучить английский язык. Его застенчивая уклончивость привела к тому, что его раздраженные товарищи дали ему ироническое прозвище Мисс Канарские Острова – 1936. По слухам, Санхурхо говорил, что восстание начнется «с Франкито или без него».

Когда Франко наконец решил присоединиться к заговору, ему поручили жизненно важную, но не первостепенную роль. Будущим главой государства после победоносного переворота должен был стать Санхурхо. Мола как техническому организатору заговора предстояло играть решающую роль в политике победившего режима. Затем следовал ряд генералов, каждому из которых назначили свой регион, среди них Франко – в Марокко. Некоторые из них были столь же важны, как и Франко, особенно Хоакин Фанхуль, ответственный за восстание в Мадриде, и Мануэль Годед, которому поручили Барселону. Более того, даже если бы Франко был primus inter pares, даже если бы Санхурхо и Мола не превосходили его в иерархии заговорщиков, его политическое будущее после переворота могло разворачиваться исключительно в тени двух харизматичных политиков крайне правого толка – Хосе Кальво Сотело и Хосе Антонио Примо де Риверы. Этой ситуации суждено было измениться с поразительной быстротой и, по мнению некоторых наблюдателей, со зловещей симметрией.

Роль Франко в перевороте была определена еще до того, как он окончательно подтвердил свое участие. 5 июля маркиз Хуан Игнасио де Лука де Тена, владелец ежедневной газеты монархического толка ABC, поручил своему лондонскому корреспонденту, малосимпатичному Луису Болину, зафрахтовать самолет, чтобы доставить Франко с Канарских островов в Марокко, где он должен был принять командование Армией Африки. Болин арендовал De Havilland Dragon Rapide в Кройдоне и, чтобы скрыть истинное назначение самолета, сколотил группу людей, которая должна была выглядеть компанией пассажиров-отпускников. Дуглас Джерролд, английский католик правого толка, принимал участие в этом предприятии. В автобиографии Джерролд написал о своей роли в том, что он называл помощью «в спасении души нации»:

Мы обедали в Симпсон'с, и де ла Сьерва под конец вечеринки сказал:

– Мне нужны мужчина и три платиновые блондинки, готовые завтра полететь в Африку.

– Их точно должно быть именно три? – спросил я. Болин торжествующе повернулся к де ла Сьерве: «Я же говорил, что он справится».

Я позвонил Хью Полларду: «Вы можете завтра полететь в Африку с двумя девушками?» – спросил я и услышал ожидаемый ответ:

– Зависит от девушек.

За штурвалом Dragon Rapide был капитан Уильям Генри Бебб, бывший военнослужащий Королевских ВВС. Поллард, его девятнадцатилетняя дочь Диана и ее подруга Дороти Уотсон путешествовали как туристы, чтобы обеспечить прикрытие Болину. Вылетев из Кройдона 11 июля, самолет прибыл, через Бордо, в Касабланку на следующий день. Три дня спустя он совершил посадку в аэропорту Гандо недалеко от Лас-Пальмас на острове Гран-Канария.

Тем временем в материковой части Испании разворачивались драматические события. Днем 12 июля фалангисты застрелили придерживавшегося левых убеждений офицера республиканской Штурмовой гвардии лейтенанта Хосе дель Кастильо. Кастильо был вторым в черном списке прореспубликанских офицеров, предположительно составленном ультраправым Испанским военным союзом, ассоциацией офицеров-заговорщиков, связанных с «Испанским обновлением» (Renovación Española). Первый человек из черного списка, капитан Карлос Фараудо, уже был мертв. Разгневанные товарищи убитого Кастильо принялись отвечать массовыми и безответственными расправами. Ранним утром следующего дня они решили отомстить за его смерть, убив видного правого политика. Не найдя Хиля Роблеса, отдыхавшего в Биаррице, они похитили и застрелили Кальво Сотело. Вечером 13-го числа Индалесио Прието возглавил делегацию социалистов и коммунистов, чтобы потребовать от Касареса раздать оружие рабочим до того, как восстанут военные. Премьер-министр отказался, однако он вряд ли мог игнорировать тот факт, что теперь, по сути, уже в открытую началась война.

После обнаружения тела Кальво Сотело разразился грандиозный политический скандал, который сыграл на руку военным заговорщикам. Убийство наглядно подтвердило их убеждение в том, что Испании необходимо военное вмешательство, чтобы спасти ее от анархии. Этот эпизод стал решающим фактором для многих колеблющихся, в том числе самого Франко, и позволил скрыть то обстоятельство, что переворот 17–18 июля готовили сильно загодя. Помимо всего прочего, заговорщики лишились важного лидера. Будучи влиятельной фигурой и космополитичным правым с большим опытом, Кальво Сотело стал бы после переворота основным гражданским лидером. В отличие от Франко, которому пришлось использовать различные ухищрения, он наложил бы отпечаток своей личности на послевоенное государство. Однако теперь он был мертв, и, хотя в то время никто не мог интерпретировать это событие подобным образом, смерть эта устранила важного политического соперника Франко.

В краткосрочной перспективе убийство Кальво Сотело подтолкнуло заговорщиков к тому, чтобы не мешкать с восстанием. У Франко были острые ближайшие проблемы, которые на тот момент были важнее любых долгосрочных амбиций. Его штаб-квартира военного командующего Канарских островов находилась в Санта-Крус-де-Тенерифе. Dragon Rapide из Кройдона приземлился на Гран-Канарии – возможно, потому, что та расположена ближе к материковой Африке, возможно, из-за низкой облачности, накрывшей Тенерифе, возможно, потому, что опасались слежки за Франко. Чтобы отправиться из Санта-Крус на Гран-Канарию, Франко требовалось разрешение Министерства обороны. По-видимому, его запрос на совершение инспекционной поездки на Гран-Канарию был отклонен. Восстание было запланировано на 17 июля, поэтому Франко нужно было отправиться в Марокко не позднее этого дня. Ему удалось это сделать, но никто из его биографов, похоже, не считает странным, что Dragon Rapide был направлен на Гран-Канарию с уверенностью в возможности Франко добраться туда. То, что у него вообще получилось туда попасть, было результатом либо удивительного совпадения, либо нечестной игры.

Утром 16 июля генерал Амадо Бальмес, военный командующий на Гран-Канарии и превосходный стрелок, получил рану в живот в ходе испытаний различных пистолетов на стрельбище и умер. Франкистская историография преуменьшила этот инцидент как трагическую, но очень кстати подвернувшуюся случайность. Чтобы опровергнуть предположения, будто Бальмеса устранили военные-заговорщики, официальный биограф Франко заявил, что Бальмес сам был важной фигурой среди них. Однако, странным образом, Бальмес никогда впоследствии не фигурировал среди пантеона героев «крестового похода». И, конечно, удивительно, что, несмотря на отказ Мадрида в разрешении на инспекционную поездку на Гран-Канарию, ни Франко, ни кто-либо из его приближенных не усомнились, что ему удастся добраться до Лас-Пальмас. Годы спустя Дороти Уотсон утверждала, будто ей говорили, что Франко не может отправиться на Гран-Канарию, пока не будет убит военный командующий – что дало бы ему повод поехать на похороны.

Другие источники предполагают, что Бальмес оставался лояльным правительству офицером, который не поддался сильному давлению тех, кто убеждал его присоединиться к восстанию. Если это правда, то он, как и многие другие офицеры-республиканцы, рисковал своей жизнью. Сейчас, очевидно, невозможно сказать, была ли его смерть случайностью, самоубийством или убийством, но несомненно то, что умер он в удивительно подходящее для Франко время. Необходимость председательствовать на похоронах снабдила Франко идеальным поводом выдвинуться 17 июля в Лас-Пальмас. На следующее утро были запланированы скоординированные восстания по всей Испании. Однако признаки того, что заговорщиков в Марокко вот-вот арестуют, привели к тому, что акции перенесли на ранний вечер 17 июля. В Мелилье, Тетуане и Сеуте в Марокко восстали гарнизоны. Ранним утром 18 июля Франко и генерал Луис Оргас захватили Лас-Пальмас.

Когда до Мадрида дошли новости о восстании в Марокко, Асанья спросил Касареса, чем занят Франко, на что тот самодовольно ответил: «Он законопачен на Канарах». Касарес позвонил своему другу, выдающемуся физиологу профессору Хуану Негрину, и сказал ему: «Переворот этот гарантированно провалится. Правительство полностью владеет ситуацией. Скоро все закончится». Гражданская война в Испании началась, и самоуспокоенность Касареса уже поставила правительство в крайне невыгодное положение.