Установление Второй Республики вызвало тревогу у наиболее привилегированных членов общества и породило необоснованные надежды среди наиболее униженных. По большому счету новый режим был обречен на неудачу, поскольку не осуществил реформы, которые грозил провести, и не оправдал утопических ожиданий самых ярых своих сторонников. Более того, тот пыл, с которым новый политический класс пытался искоренить прошлое посредством проведения политики исключения сторонников старого режима, вызвал мощное сопротивление последних. В то же время успех правых в деле блокирования перемен настолько разозлил сельский и городской трудящиеся классы, что подорвал их веру в парламентскую демократию. Как только это случилось – и левые остановились на революционных решениях, возросла решимость правых дестабилизировать Республику. Однако, притом что и монархия, и диктатура потерпели неудачу, в 1931 году большинство испанцев готовы были дать Республике шанс. Но за видимостью доброй воли скрывалась перспектива жестокого конфликта относительно масштаба социальных и экономических реформ, которые следует осуществить Республике, или, если использовать жаргон эпохи, по поводу того, каким должно быть «содержание» Республики. В этом смысле семена войны были зарыты очень неглубоко под поверхностью Республики, которая стала источником надежд для левых и страха для правых.

До 1931 года социальная, экономическая и политическая власть в Испании неизменно принадлежала группам, представлявшим реакционную коалицию землевладельцев, промышленников и банкиров. Вызов этой монополии, брошенный разрозненными силами левых между 1917 и 1923 годами, выявил недостатки монархии Реставрации. Затем защиту интересов истеблишмента поручили военной диктатуре генерала Примо де Риверы. Ее провал на короткое время дискредитировал идею авторитарного решения проблем, с которыми столкнулась осажденная олигархия. Более того, приход Республики застал правых в тот момент, когда они лишились политической организации. Поэтому – не имея альтернативы – высшие классы и значительная часть среднего класса согласились с уходом Альфонсо XIII. Они пошли на это в надежде, что, пожертвовав королем в пользу президента, смогут защитить себя от бо́льших неприятностей, которые поджидали их на пути социальных и экономических реформ.

Однако установление Республики означало, что политическая власть впервые перешла от олигархии к умеренным левым. Они состояли из представителей наиболее реформистски настроенной части организованного рабочего класса (социалистов) и разнородной группы мелкобуржуазных республиканцев, из которых некоторые были идеалистами, а многие – циниками. Здесь коренилась главная слабость нового правительства. Помимо непосредственного желания избавить Испанию от монархии, каждый из участников сообщества придерживался своей программы. Широкая республиканско-социалистическая коалиция простиралась от консервативных элементов, не желавших идти дальше смещения Альфонсо XIII, через центр нередко продажных радикалов Алехандро Лерруса, чьим главным стремлением было извлекать прибыль из доступа к рычагам власти, до левых республиканцев и социалистов, ставивших себе амбициозные, но разные цели реформ. Им представлялось, что в совокупности они смогут использовать государственную власть для создания новой Испании. Однако, чтобы осуществить это, требовалась обширная программа реформ, которая включала бы в себя уничтожение реакционного влияния Церкви и армии, установление более справедливых отношений в промышленности, разрушение практически феодальной власти владельцев латифундий и удовлетворение требований автономии баскских и каталонских регионалистов.

В условиях, когда экономическая (собственность на банки и промышленность, на землю и господство над безземельными рабочими, которые ее обрабатывали) и социальная (контроль над прессой и радио, превращающимися в средства подлинно массовой информации, и в значительной степени над частной системой образования) власть оставалась незыблемой, эта плохо скоординированная программа оказывалась недостижимой целью. В целом бенефициары социальной и экономической власти были едины с Церковью и армией в своей решимости предотвратить любые атаки на собственность, религию или национальное единство. Они быстро изыскали множество способов защитить свои интересы. В конечном итоге гражданская война в Испании стала продуктом усилий прогрессивных лидеров Республики, нацеленных на проведение реформ вопреки желаниям самых могущественных слоев общества. Усилия эти неизбежно не только наталкивались на яростное сопротивление правых, но и определялись неопытностью этих лидеров, а также фактором враждебности крайне левых, которые полагали, что Республика, как и монархия, была всего лишь инструментом буржуазии.

После бегства короля власть перешла к Временному правительству, состав которого был согласован еще в августе 1930 года, когда республиканские и социалистические противники короля встретились и заключили Сан-Себастьянский пакт. Премьер-министром стал Нисето Алькала Самора, землевладелец из Кордовы и бывший королевский министр. Министром внутренних дел – Мигель Маура, сын знаменитого консервативного политика Антонио Мауры. Министром экономики – каталонский либерал Льюис Николау д'Ольвер. И Алькала Самора, и Маура были католическими консерваторами и своего рода гарантами для высших классов: Республика останется в рамках разумного. Радикал Алехандро Леррус был министром иностранных дел, а заместитель лидера его партии, в целом более честный и прямолинейный Диего Мартинес Баррио, стал министром коммуникаций. Остальная часть кабинета состояла из четырех левых республиканцев и троих социалистов-реформистов, единодушных в своем желании построить Республику для всех испанцев. Поэтому приход опирающегося на парламентскую демократию режима неизбежно сулил гораздо меньше изменений, чем надеялись ликующие толпы на улицах – или опасались высшие классы. Социалистические амбиции были ограниченными. Руководство ИСРП надеялось, что политическая власть, доставшаяся ему, позволит улучшить условия жизни южных батраков, астурийских шахтеров и других групп промышленного пролетариата. Они понимали, что свержение капитализма было отдаленной мечтой. Чего самые прогрессивные члены новой республиканско-социалистической коалиции осознать поначалу не смогли, так это суровую правду: крупные латифундисты и владельцы шахт будут рассматривать любую попытку реформ как агрессивный вызов существующему балансу социальной и экономической власти. Однако в период, когда они еще не выяснили, что попали в западню между требованием нетерпеливыми массами существенных реформ и непримиримой враждебностью к переменам со стороны богатых, в отношении Республики в среде социалистов царил дух самопожертвования и оптимизма. 14 апреля в Мадриде члены Движения социалистической молодежи препятствовали нападениям на здания, имеющие отношение к правым, особенно на королевский дворец. Министры-социалисты согласились с отказом Мауры упразднить Гражданскую гвардию, ненавистный для рабочих и крестьян символ власти. Кроме того, министр финансов – социалист Индалесио Прието – сделал примирительный жест в сторону имущих классов, объявив, что будут удовлетворены все финансовые обязательства периода диктатуры.

Однако тлеющий уголек войны между приверженцами реформ и защитниками существующего порядка нельзя было игнорировать. Быстро обнаружилась враждебность правых по отношению к Республике. На первом заседании министров Прието сообщил, что финансовое положение режима находится под угрозой из-за масштабного вывода капиталов из страны. Еще до создания Республики последователи генерала Примо де Риверы пытались возвести баррикады против либерализма и республиканизма. Они начали собирать деньги у аристократов, землевладельцев, банкиров и промышленников для пропаганды авторитарных идей, финансирования заговорщической деятельности и покупки оружия. Они поняли, что обязательство Республики улучшить условия жизни беднейших членов общества неизбежно грозит крупным перераспределением богатства. Во время всемирной депрессии рост заработной платы и затраты на улучшение условий труда нельзя было покрыть просто из более высоких прибылей. И действительно – в условиях сжимающейся экономики они выглядели революционными вызовами устоявшемуся хозяйственному порядку.

С конца апреля по начало июля социалистические министры труда – Франсиско Ларго Кабальеро – и юстиции – Фернандо де лос Риос – издали ряд декретов, которые должны были поспособствовать выходу из сложившейся ужасающей ситуации в сельской Испании, пораженной в сезон 1930–1931 годов засухой и наводненной возвращающимися эмигрантами. Де лос Риос исправил выгодные землевладельцам дисбалансы аренды в сельской местности. Принудительный сгон с земли стал практически невозможным, а повышение арендной платы в условиях падения цен – заблокировано. Меры Ларго Кабальеро оказались гораздо более чувствительными. Так называемый декрет о муниципальных границах запрещал наем «внешней» рабочей силы, если местные рабочие в данном муниципалитете оставались безработными. Он ударил по самому мощному оружию землевладельцев – возможности срывать забастовки и удерживать зарплаты на низком уровне за счет импорта дешевой рабочей силы. В начале мая Ларго Кабальеро сделал то, что Примо де Ривера пытался осуществить, но не смог: учредил арбитражные комитеты (известные как смешанные жюри) по вопросам оплаты и условий труда в сельской местности, которые ранее определялись только прихотью землевладельцев. Одним из прав, которые теперь подлежали защите, был недавно введенный восьмичасовой рабочий день. Учитывая, что ранее батраки вынуждены были работать от восхода до заката, это означало, что владельцам придется либо платить сверхурочные, либо нанимать больше людей для выполнения той же работы. Наконец, чтобы владельцы не саботировали эти меры локаутами, указ об обязательной обработке земли не позволил им выводить свои земли из эксплуатации. Ни один из этих декретов не применялся на практике неукоснительно, ничего не было сделано в отношении владельцев, которые просто отказывались платить за сверхурочные часы. Однако вкупе с подготовкой к принятию всеобъемлющего закона в рамках аграрной реформы эти шаги встревожили землевладельцев, которые принялись громко жаловаться на разорение сельского хозяйства.

Реакция правых оказалась многообразной. На местном уровне землевладельцы просто проигнорировали новое законодательство, натравливая своих вооруженных прислужников на протестующих профсоюзных функционеров. Практическая реализация декретов о реформе в сельской местности зависела в каждой провинции от эффективности гражданского губернатора и его приверженности курсу правительства. Однако в целом республиканское правительство столкнулось с огромными трудностями в поиске компетентных и опытных кадров для своих министерств. Особенно остро проблема проявлялась на местном уровне. Мигель Маура позже писал о своем отчаянии в ходе попыток подыскать подходящих губернаторов для сорока девяти провинций. Рекомендации его коллег-министров часто были комично неадекватными – так, одним из отвергнутых претендентов был мальчик – чистильщик обуви, который некогда одолжил деньги Марселино Доминго в трудные времена. В своих мемуарах Маура писал: «Губернаторы! Спустя тридцать лет от одной лишь мысли о них у меня по-прежнему бегают мурашки по коже». Многие губернаторы проявили неспособность противостоять землевладельцам, которые открыто игнорировали законодательство. Из-за своей слабости они часто оказывались более лояльными местным элитам, чем центральному правительству.

Что до национальной политики, то мощные сети правых изданий начали возлагать на Республику ответственность за все многовековые проблемы испанской экономики и обвинять ее в провоцировании толп на насилие. Более конкретно, существовало два более общих ответа, известных в то время как «акциденталистский» и «катастрофистский». «Акциденталисты» продвигали точку зрения, согласно которой формы правления, республиканские или монархические, были «случайными», а не фундаментальными. Что действительно имело значение, так это социальное содержание режима. Таким образом, вдохновленные Анхелем Эррерой, лидером Национальной католической ассоциации пропагандистов (НКАП), «акциденталисты» приняли легалистскую тактику. НКАП была элитной организацией, предшественницей другой – «Опус Деи», находившейся под влиянием иезуитов, и состояла из примерно пятисот заметных и талантливых католических правых, пользовавшихся авторитетом в прессе, судебной системе и профессии. Эррера, который закончит свою жизнь кардиналом, издавал наиболее современную ежедневную газету правого толка в Испании – El Debate. Входивший в НКАП умный и энергичный лидер, адвокат Хосе Мария Хиль Роблес, создал организацию под названием «Народное действие» (Acción Popular), объединив генеральный штаб из НКАП с массами католических мелких землевладельцев из прежних Католических аграрных федераций. Несколько избранных от нее депутатов использовали все возможные средства, чтобы заблокировать реформу в Кортесах (парламенте). Были предприняты огромные и чрезвычайно изощренные пропагандистские усилия, чтобы убедить мелких фермеров северной и центральной Испании в том, что аграрные реформы Республики наносят ущерб их интересам так же, как и интересам крупных землевладельцев. Для консервативных католических мелких землевладельцев Республика изображалась как безбожный, подстрекательский инструмент советского коммунизма, нацеленный на кражу их земель и насильственное вовлечение их жен и дочерей в оргии обязательной свободной любви. Обеспечив таким образом себе голоса, к 1933 году правые легалисты должны были вырвать политическую власть у левых.

В то же время различные «катастрофистские» группы были принципиально настроены против Республики и считали, что ее следует свергнуть посредством некоего большого сокрушительного взрыва или массового восстания. Именно их точка зрения возобладала в 1936 году, хотя не следует забывать, что вклад «акциденталистов» в разжигание антиреспубликанских настроений среди мелкого крестьянства имел решающее значение для военных усилий Франко. Существовали три основные «катастрофистские» организации. Старейшей была Карлистская традиционалистская евхаристическая община – отрицающие современность сторонники теократии, представленной в управлении на Земле воинами-священниками. Какими бы архаичными ни казались их воззрения на устройство мира, они пользовались широкой поддержкой фермеров Наварры и имели собственное, состоящее из фанатичных последователей ополчение под названием рекете, члены которого в период 1934–1936 годов проходили обучение в муссолиниевской Италии. Самыми влиятельными – и получавшими наибольшее финансирование – из «катастрофистов» считались бывшие сторонники Альфонсо XIII и генерала Примо де Риверы. Эти монархисты-альфонсисты с их журналом Acción Española и политической партией «Испанское обновление» (Renovación Española) выполняли функции генерального штаба и казначеев крайне правых. Как мятеж 1936 года, так и структура и идеология франкистского государства были во многом обязаны альфонсистам. Наконец, существовало несколько бессовестно откровенных фашистских групп, которые в конце концов объединились в 1933–1934 годах под руководством сына диктатора, Хосе Антонио Примо де Риверы, в качестве «Испанской фаланги». Также окормляемые Муссолини, рядовые фалангисты поставляли пушечное мясо для свидетельствующих о «катастрофе» акций – нападая на левых и провоцируя уличные стычки, которые позволяли другим группам осуждать «хаос», царящий в Республике.

Среди врагов Республики наиболее могущественной связкой были Церковь и армия. Обе оказалось легко привлечь к антиреспубликанским правым, отчасти из-за ошибок, допущенных политиками Республики, но также благодаря действиям жестких церковных фундаменталистов, или интегристов. Те были приверженцами идеи «конфессионального государства», которое принудительно, вплоть до гражданской войны в случае надобности, навязывало бы исповедание и практику католичества и запрещало бы все остальные. К этой группе принадлежали кардинал – примас всей Испании, архиепископ Толедо Педро Сегура и епископ Тарасоны в провинции Сарагоса Исидро Гомá. Они сформировали внутри Церкви полуподпольную группу, члены которой общались друг с другом с помощью шифра: об этом стало известно, когда левые обнаружили секретные архивы Исидро Гомы в архиепископском дворце в Толедо в июле 1936 года. 24 апреля, всего через десять дней после провозглашения Республики, епископы Испании получили письмо от апостольского нунция, в котором сообщалось, что «Святейший Престол желает, чтобы Ваше Высокопреосвященство рекомендовал священникам и верующим вашего диоцеза уважать конституционные власти и подчиняться им в интересах общественного порядка и всеобщего блага».

1 мая епископ Гомá ответил непримиримым пастырским письмом, которое прошло практически незамеченным по сравнению со скандалом, спровоцированным амбициозным и вспыльчивым архиепископом Сегурой. Сегура посвятил немалую часть своей жизни попыткам запретить любые современные танцы, в которых мужчина и женщина дотрагивались друг до друга, и его воинственность в теологических вопросах позволила монархисту-интеллектуалу Хосе Марии Пемана назвать его «тореадором в вопросах учения и пастырского служения». Теперь письмо Сегуры, адресованное всем епископам и верующим Испании, призывало к массовой мобилизации ради «крестового похода» всех молящихся, чтобы объединиться «всерьез и нешуточно, чтобы обеспечить избрание в Учредительные кортесы кандидатов, которые гарантируют, что посвятят себя защите прав Церкви и общественного порядка». В безответственно провокационной речи – притом что его соотечественники были проникнуты массовым энтузиазмом по отношению к Республике – он продолжал восхвалять монархию и ее связи с Церковью.

Правительство, возмутившись, сразу же потребовало от Ватикана немедленного удаления Сегуры. Сегура, еще не получив ответ, но уже полагая, что ему грозят репрессии, запросил паспорт и отправился в Рим. 11 июня, однако, он вернулся в Испанию и приступил к организации тайных встреч священников. В качестве ответной меры министр внутренних дел Мигель Маура, истово верующий католик, не посоветовавшись с остальным кабинетом, принял решение о высылке архиепископа из Испании. Газетные фотографии кардинала – примаса Испании, выдворяемого полицией и гражданскими гвардейцами из монастыря в Гвадалахаре, были немедленно представлены в качестве доказательства того, что республиканцы преследуют Церковь. Кафедра Толедо оставалась вакантной до 12 апреля 1933 года, когда Сегуру сменил столь же ярый враг Республики Исидро Гомá.

В политических обстоятельствах весны 1931 года между тем эпизод с пастырским посланием Сегуры не способствовал смягчению взгляда республиканцев на Церковь как на оплот черной реакции. Так, 11 мая, когда по Мадриду, Малаге, Севилье, Кадису и Аликанте прокатилась волна поджогов церквей, кабинет отказался вызывать Гражданскую гвардию. Мануэль Асанья, чрезвычайно талантливый военный министр из левых республиканцев, заявил, что «все монастыри Мадрида не стоят жизни одного республиканца». Это заявление правая пресса использовала, чтобы убедить своих читателей из среднего класса, что Асанья так или иначе одобряет акции поджигателей. И действительно, правительство явственно продемонстрировало недостаток энергии в борьбе с поджогами – что, однако, не означает, что оно было в них виновато. Само безразличие толпы, наблюдающей эти пожары, свидетельствовало о том, что обыватели в очень значительной степени отождествляли Церковь, монархию и правую политику. Республиканская пресса утверждала, что поджоги были делом рук агентов провокаторов, набранных из желтого профсоюза «Свободные синдикаты», в попытке дискредитировать новый режим. Более того, поговаривали даже, будто молодые монархисты из Независимого монархического кружка (НМК) распространяли листовки, подстрекающие толпу нападать на религиозные здания. 22 мая была объявлена полная религиозная свобода. Монархическая ежедневная газета ABC и католическая El Debate зашлись в вое и сыпали оскорблениями во все стороны, после чего на короткое время были закрыты правительством.

Трения между Республикой и вооруженными силами неизбежно должны были вызвать сразу несколько вопросов, но среди них важнейшим оказалась готовность нового режима предоставить автономию регионам. 14 апреля полковник Масиа, лидер каталонской партии «Левые республиканцы Каталонии» (Esquerra Republicana de Catalunya), провозгласил независимую Каталонскую республику. Депутация из Мадрида убедила его дождаться действий правительства, пообещав скорый статут автономии. Это, само собой, вызвало подозрения у армии, которая пролила столько крови в борьбе с каталонским сепаратизмом. Как будто этого недостаточно, военный министр Асанья начал в мае готовить реформы с целью сократить раздутый офицерский корпус и сделать армию более эффективной. Тем самым предполагалось умерить политические амбиции вооруженных сил. Это была необходимая реформа – и во многих отношениях щедрая, поскольку 8000 избыточных офицеров были отправлены в отставку с сохранением полного жалованья. Однако чувства военных были оскорблены той бестактностью, с которой реализовывались некоторые аспекты реформ. Декрет Асаньи от 3 июня 1931 года, предусматривавший так называемый пересмотр повышений в звании, поставил под вопрос некоторые повышения по службе за заслуги в период марокканских войн. Многие заметные правые генералы, включая Франсиско Франко, столкнулись с перспективой подвергнуться понижению в звании – до полковника. Комиссия, проводившая пересмотр, затянула подготовку своего отчета на более чем восемнадцать месяцев, продолжая держать в тревожном ожидании почти тысячу затронутых офицеров, причем рассмотрены были дела лишь половины из них. 30 июня 1931 года Асанья закрыл Генеральную военную академию в Сарагосе из соображений бюджетной экономии и потому, что он считал ее рассадником реакционного милитаризма. Это обеспечило Асанье вечную ненависть ее начальника, генерала Франко.

Поскольку реформы Асаньи включали в себя пункт о том, что гражданские лица больше не будут подсудны военным судам, – это, как считалось, стало оскорблением для армии: многие офицеры восприняли это как акт варварской агрессии. У тех, кто вышел в отставку, отказавшись принять присягу на верность Республике, теперь были развязаны руки, чтобы плести заговоры против режима. Это поощрялось консервативными газетами – ABC, La Época и La Correspondencia Militar, которые читало большинство армейских офицеров и которые взваливали на Республику ответственность за экономическую депрессию, развал закона и порядка, утрату армией уважения общества и антиклерикализм. В частности, была развернута кампания, утверждающая, что намерением Асаньи было triturar el Ejército – сокрушить армию. Асанья никогда не заявлял ничего подобного, однако все были уверены в обратном. В действительности Асанья, который всю жизнь изучал гражданско-военные отношения, вовсе не лишал армию средств и оборудования, но всего лишь добивался, чтобы военный бюджет использовался более эффективно. Если уж на то пошло, Асанья проявлял исключительную аккуратность в обращении с хаотичной и неэффективной силой, которая не выдерживала сравнения даже с армиями таких стран, как Португалия или Румыния. Парадоксальным образом за свою боеготовность в 1936 году испанской армии следовало бы благодарить как Асанью, так и его преемника, представителя правых – Хосе Марию Хиля Роблеса, приложивших значительные усилия для трансформации этой институции. Асанья был превращен правой пропагандистской машиной в жупел для военных – ведь он намеревался обеспечить для Испании армию, стоящую вне политики. Правые же считали, что армия существует как раз для защиты их социальных и экономических интересов. Поэтому Асанью рисовали продажным монстром, решившим уничтожить армию, а еще он якобы был полон решимости уничтожить и Церковь – и все вместе это не что иное, как часть еврейско-большевистско-масонского заговора. Любопытно, что сам он с гораздо большим уважением относился к военным процедурам, чем его предшественник, генерал Примо де Ривера. Генералу, который взял на себя смелость «разъяснять широко распространенные чувства нации» Асанье, было прямо сказано: «Ваша работа заключается всего лишь в толковании правил». Это было не то, чего испанские генералы ожидали услышать от гражданских лиц.

С самых первых дней Республики правые экстремисты распространяли теорию, согласно которой союз евреев, масонов и Интернационалов рабочего класса замышляют уничтожить христианскую Европу, в первую очередь нацелившись на Испанию. Антисемитизм был мощным оружием даже в стране, из которой евреев изгнали четыре с половиной столетия назад. Уже в июне 1931 года карлистская газета El Siglo Futuro «разоблачила» Нисето Алькалу Самору, Мигеля Мауру и министра юстиции Фернандо де лос Риоса как евреев. Католическая пресса в целом часто упоминала еврейско-масонско-большевистский заговор. Editorial Católica, которой принадлежала сеть газет, включая El Debate, вскоре запустила оголтело антисемитские и антимасонские журналы Gracia y Justicia и Los Hijos del Pueblo. Даже более умеренная католическая ежедневная газета El Debate именовала де лос Риоса «раввином». Приписывание реформаторских амбиций Республики зловещему иностранному еврейско-масонско-большевистскому заговору значительно облегчало пропаганду насилия против нее. По мере того как эта пропаганда в течение следующих пяти лет усиливалась, среди крайне правых росло убеждение, что испанские сторонники этого грязного иностранного заговора подлежат уничтожению.

Пропаганда такого рода быстро ширилась. Однако первое крупное политическое сражение в Республике состоялось до того, как правые успели выстроить надежную организационную структуру. В июне 1931 года на выборах победили социалисты в коалиции с левыми республиканцами. Республиканизм, как правило, был движением интеллектуалов и мелкой буржуазии, скорее аморфным и эфемерным образованием, нежели объединенной силой на левом фланге. С другой стороны, единственная центристская группировка, радикалы, сформировалась в Барселоне в первые годы века как подлинно массовое движение. Возглавляемые пламенным оратором и коррумпированным создателем политической машины Алехандро Леррусом, радикалы по мере развития Республики становились все более консервативными и антисоциалистическими. Они нанесли огромный ущерб Республике своей готовностью в любой момент переметнуться на сторону победителя. Поляризация, вызванная эффектом маятника, когда за крупной победой левых на выборах 1931 года последовал столь же драматичный триумф правых в 1933 году, значительно усугубилась за счет того, что радикалы перешли на другую сторону.

Центробежная динамика политики в Республике сама по себе была непреднамеренным следствием ряда избирательных процедур, введенных ради того, чтобы избежать политической фрагментации, разрушавшей Веймарскую республику. Чтобы обеспечить сильное правительственное большинство, в любой провинции (и городах свыше 100 тыс. населения) 80% мест отдавалось партийному блоковому списку, получившему более 40% от общего числа поданных голосов. Другой 20-процентный блок мест доставался второму по количеству голосов списку. В результате небольшие колебания в количестве поданных голосов могли приводить к значительным колебаниям в количестве фактически выигранных мест в парламенте. Очевидно, что ситуация служила стимулом для создания коалиций. Поэтому выборы 28 июня 1931 года в Учредительные кортесы стали убедительной победой широкой коалиции социалистов, левых республиканцев и радикалов, которая получила в общей сложности 250 мест. Из них ИСРП достались 116 мест. В пылу победы руководство социалистов, похоже, мало задумывалось о долгосрочных последствиях того факта, что радикалы Лерруса, проведя откровенно консервативную, не сказать – правую, кампанию, получили 94 места и оказались в Учредительных кортесах второй по величине партией. Весьма неоднородные по составу правые получили лишь 80 мест. Однако к 1933 году успех тактики правых в блокировании реформ и последующее разочарование рядовых сторонников левых привели к значительной перегруппировке сил. К тому времени анархисты, голосовавшие за левые партии в 1931 году, были настроены воздержаться. Социалисты настолько утратили свою веру в перспективы буржуазной демократии, что отказались вступать в коалицию с левыми республиканцами. Все эти факторы привели к тому, что после выборов в ноябре 1933 года левые утратили контроль за аппаратом государства.

Это изменение стало отражением непомерности задачи, стоявшей перед парламентом 1931 года, получившим название Учредительные кортесы. Его главной задачей было дать Испании новую Конституцию. Чтобы Республика выжила, ей следовало повышать заработную плату и сокращать безработицу. Увы, режим появился на свет в разгар мировой депрессии. Большое количество рабочих-мигрантов возвращалось из-за рубежа, и одновременно неквалифицированные строители остались без работы из-за свертывания крупных общественных проектов диктатуры. Цены на сельскохозяйственную продукцию падали, и землевладельцы выводили землю из оборота. Безземельные рабочие, которые и в лучшие-то времена жили на грани голода, за счет всех этих обстоятельств приходили в состояние революционного напряжения. Промышленные и строительные рабочие также оказались под ударом. Рынок труда в любой момент мог лопнуть. Именно этой ситуацией воспользовалась Федерация анархистов Иберии (ФАИ), тайная организация, основанная в 1927 году для поддержания идеологической чистоты движения. Хуже того, богатые классы выводили из оборота или вывозили свои капиталы. Республиканское правительство столкнулось с ужасной дилеммой. Если удовлетворить требования низших классов об экспроприации крупных поместий и захвате фабрик, армия, скорее всего, вмешается и уничтожит Республику. Если же приступить к подавлению революционных беспорядков, чтобы умиротворить высшие классы, правительство столкнется с тем, что рабочий класс будет настроен против него. Пытаясь следовать срединному курсу, республиканско-социалистическая коалиция в конце концов разозлила обе противоборствующие стороны.

Очень скоро это раздражение выплеснулось на улицы. Короткий медовый месяц Республики закончился, когда демонстрации НКТ – ФАИ 1 мая были жестоко подавлены правоохранителями. Затем, в конце месяца, столкновения между бастующими портовыми рабочими из Пасахеса на окраине Сан-Себастьяна и Гражданской гвардией привели к гибели восьми человек и множеству раненых. Чуть позже, в начале июля, НКТ начала общенациональную забастовку в системе телефонной связи, бросив таким образом вызов правительству. Забастовка оказалась особенно успешной в Севилье и Барселоне и стала серьезным ударом по авторитету правительства, которое стремилось демонстрировать свою способность поддерживать порядок. Министерство труда объявило забастовку незаконной и вызвало Гражданскую гвардию.

В Севилье НКТ попыталась превратить забастовку в восстание. Мигель Маура, министр внутренних дел, решился на радикальные меры: объявил военное положение и отправил на подавление забастовки армию. Он же санкционировал обстрел Каса Корнелио, места анархистских собраний. Местным правым добровольцам позволили сформировать Гражданскую охрану, и они убили нескольких левых, включая четырех анархистов: их хладнокровно застрелили в парке Марии Луизы. Революционный характер забастовки напугал высшие классы, а насилие, приведшее к множеству жертв – тридцать убитых и двести раненых, – укрепило анархистов в их враждебности к Республике.

НКТ все больше подпадала под господство ФАИ. Летом 1931 года произошел раскол между ортодоксальными синдикалистами (сторонниками профсоюзной борьбы) НКТ и членами ФАИ, которые выступали за непрерывное революционное насилие. ФАИ выиграла внутреннюю борьбу, и более реформистски настроенные элементы НКТ были фактически изгнаны. Основная часть анархо-синдикалистского движения оказалась в руках тех, кто полагал, что Республика ничем не лучше монархии или диктатуры Примо де Риверы. После этого и до непростого воссоединения НКТ в 1936 году анархисты стали на практике применять политику «революционной гимнастики» – антиреспубликанских мятежей-забастовок. Они неизменно терпели неудачу в силу недостаточной координации и жестоких репрессий, зато лили воду на мельницу правой прессы, давая ей возможность отождествлять Республику с насилием и беспорядками.

Тем временем осенью 1931 года, до того, как анархистская агитация развернулась в полной мере, Кортесы занимались разработкой новой Конституции. После того как более ранний проект консервативного политика Анхеля Оссорио-и-Гальярдо был отклонен, 28 июля собрался новый комитет по подготовке Конституции под руководством профессора права, социалиста Луиса Хименеса де Асуа. На подготовку новой версии проекта у него осталось всего три недели. Некоторые из формулировок документа оказались чересчур прямолинейными, что обернулось тремя месяцами ожесточенных дебатов. Представляя проект 27 августа, Хименес де Асуа описал его как либерально-демократический с сильным социальным наполнением. Социалисты одержали важную победу благодаря Луису Аракистайну, позже ставшему одним из радикальных советников Ларго Кабальеро. Именно он убедил палату принять статью 1, которая гласила: «Испания является демократической республикой трудящихся, относящихся ко всем классам общества». В статье 44 говорилось о том, что все богатства страны должны эксплуатироваться с учетом экономических интересов нации и что любая собственность может быть экспроприирована (с компенсацией) по соображениям общественной пользы. Действительно, Конституция, окончательно одобренная 9 декабря 1931 года, была настолько демократичной, светской, реформаторской и либеральной в вопросах региональной автономии, насколько республиканцы и социалисты могли только желать. Она, однако, привела в ужас самые влиятельные круги Испании, землевладельцев, промышленников, церковников и армейских офицеров.

Отторжение консервативных классов Конституции вызвали прежде всего статьи 44 и 26. Последняя касалась прекращения государственной финансовой поддержки духовенства и религиозных орденов; роспуска орденов, таких как иезуиты, которые приносили клятву верности иностранному государству; и ограничения права Церкви на владение имуществом. Отношение республиканско-социалистической коалиции к Церкви основывалось на убеждении, что построение новой Испании требует разрушить позиции Церкви во многих аспектах общественной жизни. В самой постановке вопроса было рациональное зерно, но при этом не учитывались чувства миллионов испанских католиков. Религия как таковая не подвергалась нападкам, но Конституция должна была положить конец поддержке правительством привилегированного положения Церкви. Для правых же регулирование Конституцией религиозных вопросов выглядело как яростная атака на традиционные ценности. Последовавшие за ожесточением, вызванным военными реформами Асаньи, дебаты по статье 26, затрагивавшей важнейший пункт в вопросе государственно-церковных отношений, усилили поляризацию общества – которая неминуемо вела к гражданской войне.

Правые обеспечили себе значительную поддержку народных слоев в ходе так называемой кампании за пересмотр Конституции. Враждебность к касающимся религии статьям Конституции по своей ожесточенности была сопоставима с противостоянием статьям, касающимся региональной автономии Каталонии и аграрной реформы. Легализация разводов и роспуск религиозных орденов, предусмотренный статьей 26, привели в ярость католический истеблишмент и правую прессу, которые приписали эти меры злокозненным еврейско-масонским махинациям. В ходе дебатов, продолжавшихся до поздней ночи 13 октября 1931 года, Хиль Роблес обратился к республиканско-социалистическому большинству в Кортесах с заявлением: «Сегодня, противостоя Конституции, католическая Испания занимает свою позицию. Вы понесете свою ответственность за ту духовную войну, что будет развязана в Испании». Пять дней спустя, 18 октября 1931 года, на Пласа-де-Торос в Ледесме (Саламанка) Хиль Роблес призвал к «крестовому походу» против Республики, заявив, что «пока анархические силы с оружием в руках сеют панику в правительственных кругах, правительство топчет беззащитных существ, таких как бедные монахини».

Действительно, принятие Конституции ознаменовало собой серьезный сдвиг в характере Республики. Отождествив Республику с якобинством большинства Кортесов, правящая коалиция оттолкнула от себя многих представителей католического среднего класса. Слишком откровенно свирепый антиклерикализм Конституции дал правым импульс к самоорганизации; одновременно начал распадаться союз, заключенный в 1930 году в Сан-Себастьяне. На дебатах 13 октября, которые Алькала Самора позже описал как самую печальную ночь в своей жизни, защита положений Конституции о религии досталась Мануэлю Асанье. В ходе своего выступления он заметил, что «Испания перестала быть католической», – и правые тут же восприняли это как доказательство того, что Республика полна решимости уничтожить Церковь. Асанья всего лишь констатировал реальность, уже принятую более либеральными элементами церковной иерархии: с социологической точки зрения католицизм больше не доминировал в той степени, как в прежние времена. Тем не менее в октябре и Алькала Самора, и Мигель Маура подали в отставку, а Асанья, который во время дебатов выдвинулся на передние позиции, стал премьер-министром. Это расстроило Лерруса, который метил на этот пост, но был отодвинут в сторону из-за широко распространенных в политических кругах опасений, что он не справится с желанием запустить руки в кассу. Вместе со своими радикалами он перешел в оппозицию. Таким образом, Асанье пришлось больше полагаться на социалистов. Что, в свою очередь, осложнило для него задачу: избежать провоцирования враждебности правых.

Фактически Асанья угодил между двух огней – левых, которые хотели реформ, и правых, которые их отвергали. Это стало очевидным, когда он занялся аграрным вопросом. Аграрное насилие было неотъемлемым спутником событий, происходящих в Республике. Оно коренилось в вопиющей нищете сельских рабочих и поддерживалось на грани кипения НКТ. Анархисты вместе с социалистической Федерацией земледельцев (Национальная федерация работников земли, НФРЗ), основанной в апреле 1930 года, призывали к экспроприации поместий и созданию коллективных хозяйств. Республиканцы, как интеллектуалы из среднего класса, относились к собственности с уважением и к подобным шагам готовы не были. Ларго Кабальеро в качестве министра труда несколько улучшил ситуацию посредством четырех декретов, которые выпустил весной. Однако пределы такой пошаговой реформы стали видны особенно отчетливо в декабре 1931 года, когда отделение НФРЗ в Бадахосе объявило всеобщую забастовку. В основном в соответствии с инструкциями ее организаторов это была мирная забастовка. Однако в одной отдаленной деревне под названием Кастильбланко произошло кровопролитие. Когда была объявлена забастовка, члены НФРЗ в Кастильбланко уже пережили зиму без работы. 31 декабря, когда они проводили мирную и дисциплинированную демонстрацию, Гражданская гвардия принялась разгонять толпу. После драки Гражданская гвардия открыла огонь, убив одного человека и ранив двух других. Оголодавшие жители деревни, обезумев от страха, гнева и отчаяния, набросились на четверых гвардейцев и забили их до смерти камнями и ножами.

Генерал Хосе Санхурхо, генеральный директор Гражданской гвардии, сообщил журналистам, что одна из депутаток парламента от Бадахоса из фракции ИСРП, пламенная еврейская феминистка Маргарита Нелькен, несет ответственность за весь инцидент. Далее он прибег к сравнению рабочих Кастильбланко с мавританскими племенами, с которыми сражался в Марокко, и отметил: «В медвежьем углу провинции Бадахос у племени Риф есть штаб». Он также заявил – заведомая ложь, – будто после колониальной катастрофы в Аннуале в 1921 году «даже при Монте-Арруите, когда командование Мелильи капитулировало, трупы христиан не были изуродованы с таким варварством». Слова Санхурхо, похоже, должны были оправдать последующую месть Гражданской гвардии. Что еще важнее, его отождествление испанского сельского пролетариата с мятежниками Рифа показало, сколь мало армия чувствовала, что ее работа заключается в защите испанского народа от внешнего врага. «Врагом» для нее явно был испанский пролетариат. В этом смысле менталитет высшего командования из африканистов отражал одно из главных последствий колониальной катастрофы 1898 года. Правые справлялись со своей травмой из-за утраты «реальной» заморской империи за счет того, что «интернализировали» империю, обратив ее вовнутрь; теперь сама метрополия и была для них империей, а пролетариат – подчиненной, колонизированной расой.

Еще до того, как кабинет министров успел обсудить ситуацию в Кастильбланко, люди Санхурхо учинили кровавую месть, в результате которой погибло восемнадцать человек. Через три дня после Кастильбланко Гражданская гвардия убила двух рабочих и ранила еще троих в Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос). Два дня спустя застрелили одного забастовщика и ранили еще одного в Кальсада-де-Калатраве, затем еще одного – в Пуэртольяно (обе деревни в Сьюдад-Реале). Двое забастовщиков были убиты и одиннадцать ранены в Эпиле (Сарагоса), и еще двое убиты и десять ранены в Хересе (Валенсия). 5 января произошел наиболее ужасный инцидент: двадцать восемь гражданских гвардейцев открыли огонь по мирной демонстрации в Арнедо, небольшом городке в северной кастильской провинции Логроньо. Несколько рабочих были уволены с местной обувной фабрики в конце 1931 года за принадлежность к ВСТ. Во время публичного протеста Гражданская гвардия открыла огонь, убив рабочего и четырех случайных прохожих, в том числе двадцатишестилетнюю беременную мать, с которой погиб также двухлетний сын. Еще пятьдесят горожан были ранены, в том числе много женщин и детей, включая грудных младенцев. В течение следующих нескольких дней еще пять человек умерли от ран, и многим – среди них пятилетний мальчик и вдова с шестью детьми – пришлось ампутировать конечности.

Затем, в начале 1932 года, с большой жестокостью была подавлена забастовка анархистов, особенно в Альто-Льобрегате в Каталонии. Последовали аресты и высылки. Рабочие-анархисты и социалисты были просто в ярости, между тем как убежденность правых в том, что Республика означает только хаос и насилие, осталась непоколебленной. Тем не менее необходимость реформ была слишком очевидна, особенно на сельском юге, где, несмотря на посулы аграрной реформы, условия оставались жестокими. По всему югу многие землевладельцы объявили войну республиканско-социалистической коалиции, отказавшись возделывать поля.

Ответ крупных землевладельцев на реформы был быстрым как на национальном, так и на местном уровне. Сети их печатных изданий извергали пророчества о гибели, которая последует в результате правительственных реформ, в то время как сами они просто продолжали вести себя так, будто никакие декреты никогда не принимались. Заходясь в брани, организации землевладельцев демонстративно умалчивали о том, что меры социалистов по большей части оставались, скорее, надеждами, изложенными на бумаге. Какие-либо механизмы, с помощью которых в изолированных деревнях юга можно было бы обеспечить выполнение новых декретов, фактически отсутствовали. Социальная власть оставалась у владельцев – ведь никаких других работодателей практически не было. Гражданская гвардия, умело пестуемая высшими сельскими классами, сохраняла лояльность им. Депутаты-социалисты с юга регулярно жаловались в Кортесах на неспособность провинциальных гражданских губернаторов применять правительственное законодательство и обязать Гражданскую гвардию встать на сторону батраков, а не землевладельцев.

Весь 1932 год НФРЗ упорно трудилась, чтобы сдержать растущее отчаяние своих рядовых членов на юге. Вот-вот должны были принять аграрную реформу, и землевладельцы не спешили инвестировать в свою землю. Закон об обязательной обработке фактически игнорировался, и рабочих не нанимали для весеннего сева. Батраков не брали на работу на том основании, что они были членами профсоюза земледельцев. Тем не менее НФРЗ продолжала придерживаться умеренной линии и призывала низовых активистов воздерживаться от проявлений экстремизма и не ожидать от предстоящей аграрной реформы слишком многого. К сожалению, особо уповать на закон не следовало, поскольку его осторожные положения были составлены для Марселино Доминго, нового министра сельского хозяйства, консервативными агрономами и юристами по имущественным вопросам. После мучительно медленного продвижения через Кортесы (с июля по сентябрь) предусматривалось создание Института аграрной реформы для надзора за разделом поместий площадью более 56 акров (22,5 гектара). Таким образом, мелким землевладельцам севера он не дал абсолютно ничего. Более того, уловки, используемые землевладельцами, чтобы укрыться от учета своих владений, вкупе с тем обстоятельством, что в положении закона о реформе обнаружилось множество лазеек и исключений, гарантировали, что и для рабочих юга в нем было мало прока. Ларго Кабальеро назвал закон «аспирином для лечения аппендицита». Закон не смог ни умерить революционный пыл деревни, ни тем более смягчить враждебность правых землевладельцев по отношению к Республике.

Другим вопросом, вызывавшим яростную оппозицию Республике, был статут каталонской автономии. Статут, обеспечивающий каталонцам свой парламент Женералитат и контроль над местной администрацией, был расценен армией и консервативными классами как атака на национальное единство. В Кортесах решительный Асанья боролся с правыми депутатами. На самом деле составленный коалицией во главе с Франсеском Масией, непримиримым каталонским националистом, статут каталонской автономии был далек от максималистского варианта, который вызывал наибольшую тревогу у мадридских политиков. Тем не менее они не хотели предоставлять Женералитату, и особенно Масии, хоть сколько-нибудь реальную автономию. Они считали его партию, «Эскерру», недолговечной оппортунистической коалицией, жизнеспособность которой зависела от голосов рядовых членов НКТ. Все это не помешало правым представить кабинет Асаньи как одержимый уничтожением векового испанского единства. Однако самым мощным оружием в арсенале правых оставалась религия, и в известном смысле это произошло по неосторожности республиканцев и социалистов. Действительно, в различных проявлениях антиклерикализма можно было легко найти оправдание всеобщей враждебности к Республике. Масштабы народного антиклерикализма нетрудно было понять, учитывая историческую связь Церкви с наиболее реакционными элементами испанского общества и их легитимацию Церковью. Однако рядовые католики серьезно страдали от многих мер, которые ущемляли не столько институциональную Церковь, сколько коллективные ритуалы, столь важные во многих проявлениях провинциальной жизни. Муниципальным властям было запрещено делать финансовые пожертвования Церкви или финансировать ее праздники. Во многих городах и деревнях запрет религиозных процессий выглядел неоправданно провокационным. Когда же процессии все-таки устраивались, они часто сталкивались с новыми светскими праздниками. В Севилье опасение подвергнуться нападениям привело к тому, что более сорока традиционных братств отказались от участия в процессии Страстной недели в городе. Многие, но не все, члены братств были активистами «Народного действия» и Карлистской традиционалистской евхаристической общины. В этой взрывоопасной обстановке популярность обрело выражение «Севилья-присномученица» – несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Эта тема стала предметом политических манипуляций, целью которых было разжигание враждебности к Республике, якобы поощряющей преследования верующих.

В январе 1932 года церковные кладбища перешли под юрисдикцию муниципалитетов. Были случаи, когда левые алькальды (мэры) вводили налог на захоронения по католическому обряду или вообще запрещали похоронные процессии. Государство признавало только гражданский брак, поэтому те, кто венчался в церкви, должны были посетить бюро гражданской регистрации. Удаление распятий из школ и религиозных статуй из государственных больниц, наряду с запретом на звон колоколов, привело к тому, что простые католики теперь видели в Республике врага. Нередко левые алькальды вводили местный налог на звон колоколов, чтобы заставить Церковь вносить вклад в социальное благосостояние. Религиозные трения как на местном, так и на национальном уровне создавали атмосферу, которую умело использовали правые политики. Приписывание реформаторских амбиций Республики зловещему иностранному еврейско-масонско-большевистскому заговору шло рука об руку с заявлениями о том, что она должна быть уничтожена, а ее сторонники истреблены.

Действительно, правые вскоре продемонстрировали, что ради реализации своего намерения изменить курс Республики не остановятся перед применением насилия. К офицерам армии, разгневанным военными реформами и законом об автономии и убеждавшим генерала Хосе Санхурхо, что страна находится на грани анархии и готова восстать по его приказу, присоединились монархисты-заговорщики. Попытка переворота генерала Санхурхо произошла 10 августа 1932 года. Плохо спланированная, она была легко подавлена как в Севилье всеобщей забастовкой НКТ, ВСТ и рабочих-коммунистов, так и в Мадриде, где правительство, предупрежденное заранее, быстро изолировало заговорщиков. В некотором смысле это нападение на Республику одного из героев старого режима, генерала-монархиста, пошло на пользу правительству, спровоцировав волну поддержки Республики. Легкость, с которой была подавлен Санхурхада – так стали называть этот провалившийся путч, позволила правительству вызвать достаточно энтузиазма в парламенте, чтобы провести через Кортесы в сентябре того же года законопроект об аграрной реформе и каталонский статут об автономии. Тем не менее среди тех, кто поддержал переворот, были те же самые правые, которые принимали участие в расстрелах в парке Марии Луизы в Севилье в 1931 году. Вскоре они оказались на свободе, и у них было достаточно времени, чтобы повторить свои подвиги в 1936 году.

Престиж правительства поднялся на ранее немыслимую высоту, однако ситуация была далеко не столь благоприятной, как казалось. Санхурхада продемонстрировала враждебность, с которой армия и крайне правые относились к Республике. Более того, пока правительственная коалиция рушилась, правые занимались организацией своих сил. Этому процессу способствовали повстанческие настроения в НКТ. Правая пресса не замечала тонких различий между НКТ, ВСТ и НФРЗ. Хотя НКТ считала Республику «столь же отвратительной, как и монархия», ответственность за ее забастовки и восстания возлагались на республиканско-социалистическую коалицию, которая делала все возможное, чтобы обуздать их. Однако в то время, как крайне правые в пуэблос (деревнях) довольствовались всеобщим осуждением беспорядков, более дальновидные представители сельской буржуазии, нашедшие приют в Радикальной партии, смогли воспользоваться враждебностью НКТ по отношению к социалистам, чтобы вбивать клинья между различными организациями рабочего класса. Наиболее яркий пример этого процесса возник в результате общенациональной революционной забастовки, объявленной НКТ 8 января 1933 года, и ее кровавых последствий в деревне Касас-Вьехас в провинции Кадис. В условиях локаута 1932 года четверо из каждых пяти рабочих в Касас-Вьехасе на протяжении большей части года оставались безработными, попав в зависимость от благотворительности, случайных подработок на ремонте дорог и рысканья по сельской местности в поисках еды – дикой спаржи и кроликов. Их отчаяние, подогретое ростом цен на хлеб, обеспечило 11 января готовый ответ на более ранний призыв НКТ к революции. Их нерешительное заявление о либертарианском коммунизме привело к жестоким репрессиям, вследствие которых погибло двадцать четыре человека.

Правая пресса, сначала поздравлявшая силы правопорядка, быстро осознала, что ситуацию можно обернуть в свою пользу. Последующая клеветническая кампания, в ходе которой правые газеты выли на все лады, что Республика была такой же варварской, несправедливой и коррумпированной, как и все предыдущие режимы, подрывала моральный дух республиканско-социалистической коалиции. Работа правительства была фактически парализована. Хотя социалисты сохранили верность Асанье, который принял на себя основную тяжесть оскорблений от правых за Касас-Вьехас, этот инцидент стал предвестником смерти коалиции, символизируя неспособность правительства решить аграрную проблему. Отныне НФРЗ должна была стать более воинственной на местном уровне, и ее позиция просочилась в Социалистическую партию в форме отказа от сотрудничества с республиканцами. Анархисты тем временем наращивали темп своей революционной деятельности. Радикалы под руководством Лерруса, вечно жаждущие власти, все сильнее смещались вправо и начали политику обструкции в Кортесах.

Латентное насилие, применявшееся на местном уровне, теперь поднялось на уровень национальной политики, где обострились противоречия между ИСРП и недавно созданной правой организацией, Испанской конфедерацией автономных правых (СЭДА). Новая партия, которая выросла из «Народного действия» и по меньшей мере сорока других правых групп, была создана Хосе Марией Хилем Роблесом. В своей заключительной речи на учредительном конгрессе в Мадриде в феврале 1933 года он сказал своим слушателям:

Когда общественному порядку угрожает опасность, католики должны объединиться, чтобы защитить его и сохранить принципы христианской цивилизации… Мы пойдем на борьбу единым фронтом, чего бы это нам ни стоило… Мы находимся перед лицом социальной революции. Наблюдая за политической панорамой Европы, я вижу только формирование марксистских и антимарксистских групп. Это то, что происходит в Германии и Испании. Это великая битва, которую мы должны вести в этом году.

Позже в тот же день на другом митинге в Мадриде он заявил, что не видит ничего дурного в том, чтобы подумать о фашизме как о возможном лекарстве от бед Испании. Социалисты были убеждены, что СЭДА, скорее всего, будет выполнять в Испании роль фашистов. Католическая партия не слишком-то и отрицала это обвинение – если вообще отрицала. Большинство в ИСРП во главе с Ларго Кабальеро пришло к выводу, что если буржуазная демократия неспособна предотвратить подъем фашизма, то рабочему классу следует искать другие политические формы, с помощью которых он сможет защитить себя.

Тем временем на протяжении 1933 года СЭДА сеяла недовольство Республикой в кругах аграриев. Хиль Роблес специализировался на двусмысленных заявлениях, чем подогревал чувствительность социалистов к опасности фашизма. Правые постоянно приводили в качестве примера – а левые в качестве предостережения – Веймарскую Германию. Обнаружить параллели между Германской и Испанской республиками не составляло труда. Католическая пресса аплодировала нацистам, уничтожавшим немецкие социалистическое и коммунистическое движения. Испанские правые восхищались нацизмом из-за его одержимости властью, отечеством и иерархией – все три центральные темы пропаганды СЭДА. Еще более тревожным было то, что, оправдывая легалистистские тактики в Испании, El Debate указывала, что Гитлер пришел к власти законным путем. Газета часто комментировала потребность Испании в организации, подобной тем, которые смогли уничтожить левых в Германии и Италии, и намекала, что «Народное действие» / СЭДА могла бы выполнить эту роль.

Именно в такой атмосфере были назначены выборы на ноябрь. На этот раз, в отличие от 1931 года, левые подошли к выборам в состоянии раздрая. Правым же, наоборот, удалось организовать общую и в целом наступательную кампанию. Хиль Роблес только что вернулся с нацистского митинга в Нюрнберге и, похоже, пребывал под сильным впечатлением от увиденного. И действительно, избирательная кампания СЭДА показала, что Хиль Роблес хорошо усвоил уроки. Решив победить любой ценой, избирательный комитет СЭДА принял решение о создании единого антимарксистского контрреволюционного фронта. Таким образом СЭДА не испытывала никаких угрызений совести, согласившись пойти на выборы в коалиции с «катастрофистскими» группами, такими как «Испанское обновление» и карлисты, или – в других областях – с циничными и коррумпированными радикалами.

На избирательную кампанию правых были потрачены огромные суммы денег. Избирательный фонд СЭДА был огромным, в него стекались щедрые пожертвования от состоятельных людей, таких как Хуан Марч, миллионер и враг Республики. Кульминацией кампании СЭДА стала речь, произнесенная в Мадриде Хилем Роблесом. Сам выбранный им тон уже должен был заставить левых задуматься о том, что будет означать для них победа этой партии:

Мы должны отвоевать Испанию… Мы должны дать Испании истинное единство, новый дух, тоталитарное государство… Необходимо победить социализм – сейчас и навсегда. Мы должны основать новое государство, очистить отечество от иудействующих масонов… Мы должны перейти к новому государству, а это предполагает определенные обязанности и готовность к жертвам. И пусть нам придется пролить кровь!.. Нам нужна полная власть, и именно ее мы требуем… Чтобы реализовать этот идеал, мы не собираемся тратить время на архаичные формы. Демократия – не цель, но лишь средство завоевания нового государства. Когда придет время, парламент либо подчинится, либо мы его уничтожим.

Социалисты, решившие участвовать в выборах самостоятельно, и близко не смогли сравняться по масштабу пропагандистской кампании с той, что развернули правые. Хиль Роблес доминировал в кампании правой коалиции, как Ларго Кабальеро – в кампании социалистов, зеркально отражая радикальный экстремизм своего оппонента. Заявляя, что лишь диктатура пролетариата в состоянии осуществить необходимое экономическое разоружение буржуазии, он порадовал своих сторонников, но настроил против себя правых и снабдил их оправданием для выбранной – и без того агрессивной – позиции.

Аргументы умеренного Индалесио Прието о том, что ИСРП должна сохранить свой избирательный альянс с левыми республиканцами, были отвергнуты более радикальными элементами партии во главе с Ларго Кабальеро. Навязывать им решение действовать в одиночку было безответственно. Они одновременно обвиняли левых республиканцев во всех недостатках Республики и самонадеянно предполагали, что все голоса, отданные в 1931 году за победоносную республиканско-социалистическую коалицию, останутся за ИСРП. В действительности же та коалиция объединяла широкий спектр избирателей – от средних классов до анархистов. Теперь радикалы ушли вправо, а враждебность анархистов к Республике после Касас-Вьехаса гарантировала, что они не станут участвовать в выборах. Социалисты совершали фатальную тактическую ошибку. В рамках действующего избирательного законодательства, благоприятствующего коалициям, а также с учетом готовности СЭДА заключать альянсы, социалистам для избрания депутата требовалось в два раза больше голосов, чем правым. Результаты выборов принесли горькое разочарование социалистам, которым досталось всего пятьдесят восемь мест. На местах СЭДА и радикалы заключали сделки с целью воспользоваться возможностями избирательного закона, и в итоге обе партии получили 115 и 104 депутатских мандата соответственно. Правые восстановили контроль над государственным аппаратом. Они, не колеблясь, намеревались использовать все рычаги, чтобы демонтировать все реформы предыдущих двух лет. Однако в те годы выросли ожидания – и ответом народа на стремление правых заставить стрелки часов идти вспять, чтобы вернуться к ситуации до 1931 года, мог быть лишь всплеск ярости и гнева.