Гражданская война в Испании уходит корнями глубоко в историю страны. Представление о том, что политические проблемы следует решать посредством насильственных действий, а не дебатов прочно укоренилось в государстве, где на протяжении тысячи лет гражданская война была если не абсолютной нормой, то уж точно не редкостью. Война 1936–1939 годов – четвертый, с 1830-х годов, конфликт такого рода. Религиозная пропаганда «крестового похода» националистов под звуки фанфар увязывала ее с христианской Реконкистой Испании у мавров. С обеих сторон героизм и благородство шли рука об руку с примитивной жестокостью и зверством – словно это был очередной конфликт из средневекового эпоса. И все же, по сути, гражданская война в Испании – это война, прочно укоренившаяся в современности. В силу вмешательства Гитлера, Муссолини и Сталина гражданская война в Испании неизбежно должна была стать определяющим моментом в истории двадцатого века. Однако, оставляя в стороне это международное измерение, бесчисленные испанские конфликты, вспыхнувшие в 1936 году: регионалисты против централистов, антиклерикалы против католиков, безземельные рабочие против латифундистов, рабочие против промышленников, – имеют под собой общий знаменатель. То была борьба общества, испытывающего родовые муки модернизации.

Чтобы понять, как именно Испания подошла к кровопролитию 1936 года, необходимо описать фундаментальное различие между долгосрочными структурными истоками войны и ее непосредственными политическими причинами. За сто лет до 1931 года можно было наблюдать постепенное и чрезвычайно сложное разделение страны на два в целом антагонистических социальных блока. Однако, когда 14 апреля 1931 года была установлена, при всеобщем ликовании, Вторая Республика, мало кто из испанцев, за исключением оторванных от реальности политических флангов – крайне левых и крайне правых, монархистов-заговорщиков и анархистов, полагал, будто проблемы страны можно решить исключительно насильственным путем. Прошло пять лет и три месяца – и вот уже гораздо более значительные слои населения считали, что войны не избежать. Более того, значительная часть из них не сомневалась, что война – благо. Соответственно, необходимо точно установить, что же произошло между 14 апреля 1931 года и 18 июля 1936 года – что-то такое, что поменяло общественные установки. Так или иначе, политическая ненависть, которая поляризовала Вторую Республику в течение этих пяти с четвертью лет, была отражением глубоко укоренившихся конфликтов внутри испанского социума.

Гражданская война стала кульминацией серии неравных сражений между силами реформ и силами реакции, которые доминировали в истории Испании с 1808 года. В новой и новейшей истории Испании наблюдается любопытная закономерность, возникающая в силу постоянного desfase – рассогласованности, отсутствия синхронизации между социальной реальностью и политической структурой власти, ею управляющей. Длительные периоды, в течение которых реакционные элементы пытались использовать политическую и военную власть для сдерживания социального прогресса, неотвратимым образом сменялись вспышками революционной лихорадки. В 1850-х, 1870-х годах, между 1917 и 1923 годами и прежде всего в эпоху Второй Республики предпринимались попытки привести испанскую политику в соответствие с социальной реальностью страны. Это неизбежно подразумевало стремление осуществить фундаментальные реформы, особенно касающиеся земельного вопроса, и обеспечить перераспределение богатства. Усилия такого рода, в свою очередь, провоцировали ответную реакцию – разного рода попытки остановить часы и вернуться к традиционному балансу социальной и экономической власти. Так, прогрессивные поползновения были подавлены генералом О'Доннелом в 1856 году, генералом Павией в 1874 году и генералом Примо де Риверой в 1923 году.

Соответственно, гражданская война 1936–1939 годов представляла собой крайнюю форму попыток реакционных элементов в испанской политике уничтожить любую реформу, которая могла бы угрожать их привилегированному положению. То и дело повторяющийся откат к реакции был следствием сохраняющейся власти старой земельной олигархии – и одновременно слабости прогрессивной буржуазии. Переход к промышленному капитализму в Испании осуществлялся мучительно медленно, развитие шло неравномерно, и поэтому торговый и промышленный классы были невелики и в политическом плане незначительны. Испания не пережила классической буржуазной революции, в рамках которой структуры старого режима подверглись бы слому. Власть монархии, землевладельческого дворянства и Церкви оставалась более или менее незыблемой вплоть до двадцатого века. В отличие от Великобритании и Франции, в Испании не сформировалось демократическое государство, готовое проявлять гибкость в ходе интеграции новых сил и приспосабливаться к серьезным социальным изменениям. Это не значит, что Испания оставалась феодальным обществом – скорее, можно сказать, что правовая основа капитализма была установлена без политической революции. Соответственно, Испания следовала прусскому образцу (с той очевидной разницей, что ее промышленный капитализм был крайне слаб).

Действительно, вплоть до 1950-х годов капитализм в Испании носил преимущественно аграрный характер. Испанское сельское хозяйство чрезвычайно разнообразно с точки зрения климата, культур и систем землевладения. Долгое время существовали области коммерчески успешных мелких и средних фермерских хозяйств, особенно на утопающих в зелени влажных холмах и в долинах северных регионов, где также развернулась индустриализация, – Астурии, Каталонии и Страны Басков. Однако на протяжении всего девятнадцатого века и в первой половине двадцатого доминирующей – в плане политического влияния – силой были в целом крупные землевладельцы. Латифундии, большие поместья, в основном сосредоточены в засушливых центральных и южных регионах Новой Кастилии, Эстремадуры и Андалусии – хотя значительные латифундии обнаруживаются и в Старой Кастилии, особенно в провинции Саламанка. Политическая монополия земельной олигархии периодически вынуждена была сталкиваться с вызовами со стороны подавляемых промышленных и торговых классов – не имевшими особого успеха. Вплоть до периода после окончания гражданской войны городская haute bourgeoisie, поневоле вступив в прагматичную коалицию с крупными латифундистами, оказалась в роли младшего партнера. Несмотря на неравномерную индустриализацию и устойчивый рост национального значения политических представителей северных промышленников, власть оставалась полностью в руках землевладельцев.

В Испании шанс на то, что индустриализация и политическая модернизация произойдут синхронно, всегда был невелик. В первой половине девятнадцатого века прогрессивные импульсы испанской буржуазии, как политические, так и экономические, оказались безапелляционно пресечены. Когда феодальные ограничения на операции с землей были сняты, это – в сочетании с финансовыми проблемами монархии в 1830-х и 1850-х годах – привело к тому, что на рынке оказались огромные участки аристократических, церковных и общинных земель. Это не только ослабило любые стимулы к индустриализации, но еще и, поспособствовав расширению крупных поместий, стало причиной усиления социальной ненависти на юге. Только что высвободившаяся земля подверглась скупке наиболее эффективными из землевладельцев и представителями коммерческой и торговой буржуазии, привлеченными ее дешевизной и социальным престижем. Система латифундий была консолидирована, и новые землевладельцы делали все возможное, чтобы поскорее отбить свои инвестиции. Не желая вкладывать средства в дорогостоящие проекты орошения, они предпочли вместо этого наращивать свою прибыль за счет эксплуатации целых армий безземельных батраков и поденщиков. Уход менее настроенных на социальный конфликт церковников и дворян прежних времен вкупе с огораживанием общинных земель сняли бóльшую часть социальных паллиативов, которые до сих пор удерживали страдающий от нищеты юг от потрясений. Патернализм сменился репрессиями, была создана Гражданская гвардия, сельская вооруженная полиция, чьей главной функцией стала охрана крупных поместий от рабочих, которые на них трудились. Таким образом, следствием укрепления земельной олигархии оказалось обострение взрывоопасной социальной ситуации, в рамках которой реакционные тенденции собственников усугублялись. В то же время закачивание капитала, принадлежавшего торговцам из крупных морских портов и мадридским банкирам, в земельные участки, естественным образом ослабило интерес новых собственников к модернизации.

Непрекращающиеся инвестиции в землю и широкое распространение брачных союзов между городской буржуазией и земельной олигархией привело к ослаблению сил, приверженных реформам. Слабость испанской буржуазии в качестве потенциально революционного класса стала особенно очевидной в период между 1868 и 1874 годами, кульминацией которого был хаос Первой Республики. В середине века рост населения, увеличивший спрос на землю, выталкивал неквалифицированных работников в города, где они вливались в толпы безработных, крайне чувствительных к росту цен на хлеб. Не менее отчаянным оставалось положение городского низшего среднего класса: учителей, чиновников и лавочников. Наихудшими, по-видимому, были условия, сложившиеся в каталонской текстильной промышленности – с ее полным набором ужасов зарождавшегося капитализма: длинный рабочий день, детский труд, скученность и низкая заработная плата. В 1860-х годах, в связи с Гражданской войной в США, прекращение поставок хлопка привело к росту безработицы. Одновременно закончился бум железнодорожного строительства, и благодаря сочетанию всех этих факторов городской рабочий класс оказался на грани отчаяния. В 1868 году это народное недовольство вошло в резонанс с движением среднего класса и военных, недовольных клерикальными и ультраконсервативными устремлениями монархии. В результате нескольких пронунсиамьенто, военных переворотов, совершенных либеральными армейскими офицерами, усугубленных городскими беспорядками, королеву Изабеллу II свергли с трона в сентябре 1868 года. При этом два движения, по сути, были антагонистичны друг другу. Либералы пришли в ужас, обнаружив, что их конституционалистское восстание пробудило революционные настроения в массах. Ситуация еще сильнее обострилась, когда вспыхнуло восстание в самой богатой из сохранившихся колоний Испании, на Кубе. Избранный вместо Изабеллы II монарх Амадей Савойский, не понимая, что делать, отрекся от престола в 1873 году. В образовавшемся после ряда восстаний рабочего класса вакууме была установлена Первая республика – недопустимая угроза установившемуся порядку. В декабре 1874 года армия расправилась с ней.

Во многих отношениях 1873–1874 годы стали для Испании тем же, чем 1848–1849 годы для других частей Европы. Набравшись было смелости бросить вызов старому порядку, буржуазия испугалась призрака пролетарских беспорядков – и отказалась от своих реформаторских устремлений. Когда армия восстановила монархию, призвав Альфонсо XII, реформы были обменяны на социальный мир. Последующее соотношение сил между земельной олигархией, городской буржуазией и прочим населением замечательно отразилось в политической системе монархической реставрации 1876 года. Две политические партии, Консервативная и Либеральная, представляли интересы двух частей земельной олигархии – соответственно виноделов и владельцев оливковых рощ юга и производителей пшеницы центра. Отличия между ними сводились к минимуму. Обе были монархистскими, линия различия проходила в отношении не к социальным вопросам, а к проблеме свободной торговли и, в гораздо меньшей степени, к религии. Промышленная буржуазия севера в этой системе оказалась едва представлена, но до поры до времени была удовлетворена самой возможностью сосредоточиться на экономической экспансии в атмосфере стабильности. Каталонские текстильные предприниматели, скорее, поддерживали либералов – в силу общей заинтересованности в ограничительных тарифах; тогда как баскские экспортеры железной руды склонялись к поддержке консервативных сторонников свободной торговли. Ситуация стала меняться в двадцатом веке, когда обеим силам удалось организовать свои собственные партии.

За рамками двух крупных олигархических партий найти законное выражение каким-либо политическим устремлениям было практически невозможно. Либеральные и консервативные правительства сменяли друг друга словно на автомате. Если результаты не фальсифицировались в Министерстве внутренних дел, их «рисовали» на местном уровне. Система фальсификации выборов опиралась на социальную власть местных городских боссов, или касиков (южноамериканское индейское слово, означающее «вождь»). В северных районах мелкого землевладения касик обычно был ростовщиком, одним из крупных землевладельцев, юристом или даже священником, которому мелкие фермы выплачивали ипотечные кредиты. В районах крупных латифундистских имений, Новой Кастилии, Эстремадуре или Андалусии, касик был землевладельцем или его агентом, определявшим, кто получит работу и, следовательно, не будет голодать. Система касикизма давала гарантию, что узкие интересы, представленные в системе, никогда не будут подвергаться серьезной угрозе.

Порой чрезмерно усердные чиновники на местном уровне обеспечивали большинство, превышающее 100% электората. Ни у кого не вызывало удивления, что результаты публиковались до проведения выборов. С каждым новым десятилетием, однако, осуществлять фальсификации привычными методами становилась все труднее, и, если необходимое количество голосов крестьян не удавалось собрать, касики, по имеющимся свидетельствам, попросту регистрировали в качестве избирателей умерших, внося в списки имена, взятые с могил на местном кладбище. В результате политика превратилась в менуэт, исполняемый небольшим привилегированным меньшинством. Характер политики в период касикизма можно проиллюстрировать знаменитой историей о касике Мотриля в провинции Гранада. Когда из столицы провинции прибыла карета с результатами выборов, бумаги доставили в местное казино (частный клуб). Там, пролистывая документы, касик произнес в сторону ожидающих зевак буквально следующее: «Мы, либералы, были убеждены, что победим на этих выборах. Однако воля Божья распорядилась иначе». Длительная пауза. «Похоже, что на этот раз победили мы, консерваторы». Исключенным из организованной политики голодным массам оставался лишь выбор между апатией и насилием. Неизбежные вспышки протеста непредставленного большинства гасились силами правопорядка, Гражданской гвардией и – в моменты наивысшего напряжения – армией.

Однако вызовы системе нарастали, они были связаны с мучительно медленным, но неостановимым прогрессом индустриализации и с присущей экономике латифундий жестокой социальной несправедливостью. 1890-е годы стали периодом экономической депрессии, которая усугубила недовольство низших классов, особенно в сельской местности. Земельный голод порождал все более отчаянное желание перемен, особенно с учетом того, что работники с юга попадали под влияние анархизма. Первый интернационал в ноябре 1868 года направил в Испанию Джузеппе Фанелли, итальянского ученика русского анархиста Михаила Бакунина. Благодаря своему вдохновляющему ораторскому искусству он быстро обзавелся собственными апостолами, которые несли свет анархизма из одной деревни в другую. Послание о том, что землю, справедливость и равенство следует захватить посредством прямого действия, нашло отклик в среде голодающих поденщиков, или батраков, вселило в них новые надежды, поставило новые цели и придало новый импульс до того лишь спорадическим сельским бунтам. Пламенные неофиты, обращенные Фанелли в анархистскую веру, принимали участие во вспышках случайного насилия, поджогах урожая и забастовках. Периоды апатии сменились серией революционных вспышек – пусть плохо организованных и легко подавляемых.

От прямого действия до индивидуального террора оставался всего шаг. Вера, что любое действие против тирании государства является законным, привела к росту уровня социального насилия. В январе 1892 года армия батраков, вооруженная лишь косами и палками, но терзаемая голодом, вторглась в город Херес и какое-то время удерживала его – хотя затем была изгнана полицией и Гражданской гвардией. Анархизм постепенно укоренился в небольших мастерских сильно фрагментированной каталонской текстильной промышленности, и по провинции прокатилась волна взрывов, спровоцировавших ответные жестокие репрессии со стороны сил правопорядка. В августе 1897 года после волны массовых арестов и применения пыток молодым итальянским анархистом был убит премьер-министр Испании Антонио Кановас дель Кастильо. Массовая кампания против пыток заключенных-анархистов в барселонской тюрьме Монжуик, испанской Бастилии, принесла славу демагогу-радикалу Алехандро Леррусу.

Система пережила потрясение в 1898 году в связи с поражением в войне с США и потерей остатков империи, включая Кубу. Эти события оказали катастрофическое воздействие на испанскую экономику, особенно на Каталонию, для продукции которой Куба была гарантированным рынком сбыта. Барселона стала ареной постоянно вспыхивающих забастовок и актов терроризма как со стороны анархистов, так и со стороны правительственных агентов-провокаторов. Однако к началу века локомотивами современной капиталистической экономики сделались текстильная и химическая промышленность Каталонии, металлургические заводы Страны Басков и шахты Астурии – притом что испанская экономика в целом оставалась по своей сути аграрной. Астурийский уголь был ниже качеством и дороже британского. Ни каталонский текстиль, ни баскские чугун и сталь не могли конкурировать с британской или немецкой продукцией на международном рынке, и их рост сдерживался бедностью внутреннего рынка Испании. Тем не менее даже ограниченный рост этих отраслей на севере привел к появлению боевого промышленного пролетариата. Промышленное развитие послужило также толчком к зарождению в Каталонии и Стране Басков националистических движений, рожденных недовольством тем, что баски и каталонцы платили очень большую долю налогов в испанскую казну, но имели мало влияния – или не имели вовсе – в правительстве, где доминировала аграрная олигархия. В 1901 году каталонская партия, известная как Регионалистская лига, одержала свою первую победу на выборах.

На протяжении двух десятилетий перед Первой мировой войной рабочая аристократия печатников и квалифицированных рабочих строительной и металлообрабатывающей промышленности Мадрида, сталелитейщики и рабочие верфей Бильбао, шахтеры Астурии пополняли собой ряды Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), основанной в 1879 году, и связанной с нею профсоюзной организации – Всеобщего союза трудящихся (ВСТ). Однако перспектива достичь всеобщего единства в рамках организованного рабочего движения оказалась перечеркнута в 1899 году, когда социалисты приняли решение перенести штаб-квартиру ВСТ из промышленной столицы, Барселоны, в столицу административную – Мадрид. Для многих каталонских рабочих выбор в пользу социалистов теперь стал практически невозможен. Более того, ИСРП, опиравшаяся на ригидный и упрощенный французский марксизм, навязанный тяжелой рукой жесткого лидера партии Пабло Иглесиаса, оказалась крайне маломаневренной. Это была партия изоляционистская в социальном плане, стоявшая на том, что рабочей партии следует бороться за интересы только рабочих, – и убежденная в неизбежности революции, к которой, конечно, не готовилась.

Традиционное господство в политическом истеблишменте представителей земельной олигархии, таким образом, постепенно подрывалось промышленной модернизацией, но уступать сами те не собирались. Помимо разного рода вызовов, представленных могущественными промышленниками и организованным рабочим движением, более интеллектуально фундированную оппозицию системе составляла небольшая, но влиятельная группа республиканцев из среднего класса. Наряду с выдающимися интеллектуалами, такими как философ Мигель де Унамуно и автор романов Висенте Бласко Ибаньес, все более заметными становились новые динамичные политические группировки. В Астурии умеренный либерал Мелькиадес Альварес, создав в 1912 году Реформистскую партию, вел работу, направленную на демократизацию монархической системы. Связанный с модернизацией проект Альвареса привлек к себе многих молодых интеллектуалов, которые позже обретут известность в эпоху Второй Республики, в частности широко образованного литератора Мануэля Асанью, который стал живым воплощением как современности, так и европейской Испании далекого будущего.

Рост республиканского движения убедил некоторых в ИСРП, в частности молодого астурийского журналиста Индалесио Прието, в необходимости установления либеральной демократии, и поэтому они боролись за избирательный союз с республиканцами из среднего класса. В Бильбао Прието увидел, что в одиночку социалисты мало что могут сделать, в то время как в союзе с республиканцами они могут обеспечить себе успех на выборах. Поддержка им электорального сотрудничества республиканцев и социалистов в 1909 году открыла долгосрочную перспективу построения социалистического движения на основе парламентаризма и одновременно втянула его в конфликт с другими лидерами, такими как вице-президент ВСТ Франсиско Ларго Кабальеро, сторонник стратегии конфронтационных забастовочных действий. Сотрудничество республиканцев и социалистов стало основой потенциального успеха ИСРП. И действительно, сам Пабло Иглесиас был в 1910 году избран в парламент. Однако Прието сделался объектом вечной ненависти Ларго Кабальеро, чья злоба на протяжении многих лет будет отравлять его существование и в конечном итоге обернется для Испании разрушительными последствиями.

Другим республиканским движением, которое выглядело для системы опасным, было детище наглого мошенника Алехандро Лерруса. Взрослая жизнь Лерруса, уроженца Кордовы, началась с того, что он, уклонившись от службы в армии, проиграл в казино деньги, предназначенные для оплаты обучения в военной академии. Как журналист он вознесся к славе в 1893 году благодаря одержанной по случайности победе в дуэли с редактором газеты. Его разоблачения пыток в тюрьме Монжуик принесли ему популярность среди читателей. Навыки демагога обеспечили ему лидирующие позиции в массовом республиканском движении в трущобах Барселоны, а способности организатора позволили выстроить внушительную избирательную машину. Выяснилось, что Леррус получал деньги от центрального правительства – обычная практика в эпоху, когда политики платили газетам за продвижение или, наоборот, замалчивание тех или иных новостей. Это породило широко распространенное мнение, будто его подстрекательская активность в Барселоне была инспирированной Мадридом операцией, цель которой состояла в том, чтобы расколоть анархо-синдикалистские массы и подорвать находившееся на подъеме движение каталонского национализма. Вряд ли, однако, даже самый изощренный правительственный фонд с неограниченными возможностями для подкупа смог бы добиться того, чего добился этот политик. Чтобы стать «императором Паралело», района Барселоны, где бал правили нищета, преступность и проституция, требовалась все же подлинная привлекательность, которую никак не состряпаешь искусственным образом в мадридских офисах. Леррус добивался расположения масс во многом благодаря чуть ли не порнографическим приемам антиклерикальной демагогии: он призывал своих последователей, «молодых варваров», убивать священников, грабить и сжигать церкви и «освобождать» монахинь. Подначивая рабочих, недавно переселившихся в город, Леррус апеллировал к их нутряному антиклерикализму. Для них Церковь была защитницей бессовестно несправедливого общественного уклада, укоренившегося в сельской местности, от которого они и бежали.

Таким образом, первое десятилетие двадцатого века стало взрывоопасным коктейлем из проявляемой землевладельцами и промышленниками непримиримости и подрывной деятельности разномастных социалистов, анархистов, радикалов, умеренных республиканцев и региональных националистов. То был период, когда быстрая, но неравномерная индустриализация и частичная организация рабочего движения наложилась на шок, связанный с крупной постимперской травмой. Взбудораженная и разочарованная поражением на Кубе армия обратилась внутрь страны, твердо намеренная не проигрывать больше никакие сражения, и сделалась одержима защитой национального единства и существующего общественного порядка. Соответственно, офицерский корпус становился все более враждебен как к левым, так и к региональным националистам, которых воспринимал как сепаратистов. В ноябре 1905 года ориентированная на консервативные ценности, централистская и постоянно уязвляемая шпильками каталонской антимилитаристской прессы армия стряхнула с себя послевоенный позор, осуществив нападение трехсот офицеров на помещение сатирического журнала ¡Cu-cut! и каталонской газеты La Veu de Catalunya, в ходе которого сорок шесть человек получили серьезные ранения. Чтобы успокоить армию, правительство ввело закон о подсудности, который установил, что любого рода критика армии, монархии или Испании как таковой обернется для виновных необходимостью иметь дело с системой военной юстиции. Это был опасный шаг в процессе, в ходе которого офицерский корпус стал считать себя высшим арбитром в политике. Более того, испанская армия не была готова к тому, чтобы просто защищать конституционный режим, упадок которого вызывал у нее презрение. Она надеялась проявить себя в новом имперском проекте в Марокко, который стал возможен в связи с британскими намерениями создать испанский буфер против французского экспансионизма на южных берегах Гибралтарского пролива. Однако, крайне плохо подготовленная, новая авантюра лишь подогрела массовую враждебность народа к рекрутчине, так что в итоге ненависть военных к левым стала еще сильнее. Леррус же после 1905 года как раз начал терять поддержку – именно в силу той абсолютной откровенности, с которой он выражал свое промилитаристское и централистское отвращение к каталонизму.

Нестабильность ситуации ярко проявилась в ходе событий, которые произошли в Барселоне в июле 1909 года и стали известны как Semana Trágica – «Трагическая неделя». Колониальная катастрофа 1898 года подпитывала широко распространенный пацифизм рабочего класса и стала фактором, лишившим Испанию – в отличие от Франции или Великобритании, Германии или Италии – возможности использовать империалистические авантюры, чтобы отвлекать внимание от внутреннего социального конфликта. Увязание Испании в Марокко большинство людей воспринимало как сугубо личное предприятие короля и владельцев железных рудников. В 1909 году правительство консерватора Антонио Мауры под давлением как армейских офицеров, близких к Альфонсо XIII, так и инвесторов, в чьи интересы входили рудники, отправило экспедиционные силы для расширения марокканских владений Испании, чтобы обеспечить контроль над некоторыми важными месторождениями полезных ископаемых. Большое количество резервистов, в основном женатых мужчин с детьми, были призваны и отправлены из Барселоны. Необученная и плохо экипированная испанская армия потерпела поражение от рифийцев, марокканских берберов, в битве при Барранко-дель-Лобо. В Мадриде, Барселоне и городах с железнодорожными станциями, откуда призывники отправлялись на войну, прошли антивоенные демонстрации. 26 июля в Барселоне вспыхнула всеобщая забастовка. Генерал-капитан региона квалифицировал ее как восстание и объявил военное положение. В ответ горожане принялись возводить баррикады, и протесты против призыва переросли в антиклерикальные беспорядки и сожжение церквей. Движение было подавлено с использованием артиллерии. Множество людей подверглись заключению, впоследствии 1725 из них были отданы под суд, пятеро – приговорены к смертной казни. С точки зрения военных, эти репрессии были необходимы, поскольку беспорядки были связаны с антимилитаризмом, антиклерикализмом и каталонским сепаратизмом. В этом плане проявившаяся в ходе «Трагической недели» враждебность военных и представителей рабочего движения по отношению друг к другу стала прообразом жестоких столкновений гражданской войны.

«Трагическая неделя», безусловно, подтолкнула Испанию к конфликтам 1930-х годов и в аспекте, связанном с развитием анархистского движения. Промилитаристская позиция Лерруса выявила мошеннический характер его радикализма и привела к тому, что большая часть его «молодых варваров» отдрейфовала в сторону анархизма. Осенью 1910 года различные анархистские группы объединились, чтобы сформировать анархо-синдикалистский профсоюз, известный как Национальная конфедерация труда (НКТ). Новая организация отвергла как индивидуальный террор, так и парламентскую политику, выбрав вместо этого революционный синдикализм. Так возникнет центральное противоречие, которое станет препятствовать деятельности организации на протяжении всего ее существования. С одной стороны, она будет функционировать как обычный профсоюз, защищающий интересы своих членов в рамках существующего порядка, и в то же время выступать за прямые действия, направленные на свержение этой системы. Участие ее членов в насильственных актах промышленного саботажа и забастовках приведет к тому, что новую организацию вскоре объявят вне закона.

Удивительно, однако, что инициаторами следующего взрыва стали не сельские анархисты или городской рабочий класс, но промышленная буржуазия. Тем не менее, едва начался кризис, проявившиеся пролетарские амбиции поляризовали испанскую политическую жизнь резче и острее, чем когда-либо. Геометрическая симметрия системы Реставрации – с политической властью, сосредоточенной в руках тех, кто одновременно имел монополию на экономическую власть, – и без того находившаяся под давлением, с началом Первой мировой войны оказалась разрушена. Политические страсти накалились не только из-за ожесточенных дебатов, должна ли Испания вмешиваться и на чьей стороне (усугубивших растущие разногласия внутри Либеральной и Консервативной партий), но и в связи с масштабными социальными потрясениями, последовавшими за войной. Тот факт, что Испания не участвовала в войне, поставил ее в экономически привилегированное положение: это позволило стране снабжать как Антанту, так и Центральные державы сельскохозяйственной и промышленной продукцией. Владельцы угольных шахт Астурии, баскские сталелитейные бароны и судостроители, каталонские текстильные магнаты – все они пережили невероятный бум, ставший первым резким взлетом испанской промышленности. Баланс сил внутри экономической элиты несколько сдвинулся. Интересы аграриев по-прежнему учитывались в первую очередь, но промышленники больше не собирались терпеть свое подчиненное политическое положение. Их недовольство достигло апогея в июне 1916 года, когда либеральный министр финансов Сантьяго Альба попытался ввести налог на ставшие притчей во языцех военные прибыли промышленности севера, проигнорировав возможность реализовать параллельные шаги, связанные с урезанием прибылей, полученных аграриями. Хотя этот шаг был заблокирован, он еще раз подчеркнул феноменальное высокомерие земельной элиты – и стал катализатором попытки промышленной буржуазии провести политическую модернизацию.

Недовольство баскских и каталонских промышленников и так уже заставляло их бросить вызов испанскому истеблишменту: они спонсировали свои региональные движения – Баскскую националистическую партию (БНП) и Регионалистскую лигу. Лидер Лиги, дальновидный каталонский финансист Франсеск Камбо, выступил в качестве представителя промышленников и банкиров. Он считал, что для предотвращения крупных революционных потрясений необходимы решительные действия. Теперь реформаторский импульс промышленников, обогатившихся на военных заказах, вошел в резонанс с отчаянной потребностью в переменах со стороны пролетариата, чье экономическое положение война ухудшила. Промышленный бум засасывал сельскую рабочую силу в города, где царил ранний капитализм со всеми его ужасами. Это было особенно актуально для Астурии и Страны Басков. В то же время массовый экспорт создал дефицит товаров первой необходимости, резко подняв инфляцию и обрушив уровень жизни. После ряда драматических хлебных бунтов социалистический ВСТ и анархо-синдикалистская НКТ объединили усилия в надежде, что совместная всеобщая забастовка позволит добиться проведения свободных выборов, а затем и реформ. И пока промышленники и рабочие настаивали на переменах, офицеры среднего звена в армии протестовали против низкого жалованья, устаревшей системы продвижения по службе и политической коррупции. Странный и недолговечный союз возник отчасти из-за непонимания политической позиции армии.

Недовольство военных было связано с разделением внутри армии между теми, кто добровольно пошел воевать в Африку, – африканистами – и теми, кто остался на полуострове, – пенинсулярами. Для воевавших в Африке риски были огромными, однако и преимущества в виде острых ощущений и быстрого продвижения по службе – тоже значительными. Лишения и ужасы войны с марокканскими племенами «брутализировали» воинственных африканистов, которые воспринимали себя как героический отряд воинов, доказавших своей безоглядной готовностью защищать марокканскую колонию, что они – единственные, кого беспокоили судьбы Родины. Задолго до создания Второй Республики эти настроения переросли в презрение к профессиональным политикам, к пацифистским левым массам и в определенной степени к пенинсулярам. Материк обеспечивал более комфортное, но скучное существование с продвижением по службе только строго по старшинству. Когда в связи с инфляцией военного времени уровень жалованья устремился вниз, как и зарплаты у гражданских лиц, среди пенинсуляров возникло негодование против африканистов, которые быстрее продвигались по службе. Пенинсуляры создали Военные хунты обороны, что-то вроде профсоюзов, цель которых была защитить систему старшинства и добиться лучшей оплаты.

Жалобы Хунт были изложены на языке реформ, который вошел в оборот после потери Испанией империи в 1898 году. Интеллектуальное движение, известное как «Возрождение», связывало поражение 1898 года с политической коррупцией. В конечном счете на «Возрождение» могли опираться как правые, так и левые, поскольку среди его сторонников были как те, кто стремился смести выродившуюся систему касикизма посредством демократических реформ, так и те, кто планировал просто сокрушить ее авторитарным решением «железного хирурга». Однако в 1917 году офицеры, которые повторяли пустые клише «Возрождения», были провозглашены номинальными главами великого национального движения за реформы. На короткий момент рабочие, капиталисты и военные объединились во имя очищения испанской политики от коррупции касикистов. Если бы движение смогло создать политическую систему, способную обеспечить социальную перестройку, гражданская война оказалась бы ненужной. Однако вышло так, что великий кризис 1917 года лишь укрепил власть прочно угнездившейся земельной олигархии.

Несмотря на то что риторика призывов к реформам в целом совпадала, глубинные интересы рабочих, промышленников и офицеров противоречили друг другу, и система выживала, умело эти различия эксплуатируя. Премьер-министр, хитроумный консерватор Эдуардо Дато, удовлетворил экономические требования офицеров и повысил в званиях главарей Хунт. Затем он спровоцировал забастовку железнодорожников – сторонников социалистов, вынудив ВСТ действовать до того, как НКТ была готова. Теперь, примирившись с системой, армейские офицеры – как пенинсуляры, так и африканисты – были рады защитить ее в августе 1917 года и среди прочего давить бастующих социалистов, что они и сделали со значительным кровопролитием. Встревоженные перспективой выхода на улицы воинственно настроенных рабочих, промышленники отказались от собственных требований политической реформы и, соблазненные обещаниями экономической модернизации, в 1918 году объединились в национальное коалиционное правительство – и с либералами, и с консерваторами. Промышленная буржуазия снова отказалась от своих политических устремлений и объединилась с землевладельческой олигархией из страха перед низшими классами. Хотя коалиция просуществовала недолго, она стала свидетельством некоторого улучшения положения промышленников в том реакционном союзе, где по-прежнему доминировали земельные интересы.

К 1917 году Испания была разделена еще резче, чем прежде, на две враждующие социальные группы: землевладельцы и промышленники, с одной стороны, рабочие и безземельные сельскохозяйственные трудящиеся, с другой. Лишь одна многочисленная социальная группа так и не нашла, к кому окончательно присоединиться в этом широком расколе, – крестьяне-середняки, владельцы небольших земельных участков. Примечательно, что в годы до и во время Первой мировой войны предпринимались попытки мобилизовать крестьян-католиков на защиту интересов крупных землевладельцев. Более дальновидные землевладельцы, обеспокоенные успехом анархизма и социализма в среде городских рабочих, стремились остановить распространение этой «бациллы» в сельскую местность. Контрреволюционные синдикаты финансировались землевладельцами с 1906 года, но системность этот процесс приобрел после 1912 года – благодаря энергичной группе так называемых социальных католиков во главе с Анхелем Эррерой, серым кардиналом политического католицизма в Испании до 1936 года. Пользуясь в качестве инструмента организацией решительных социальных христианских активистов – Национальной католической ассоциацией пропагандистов, Эррера помог создать ряд провинциальных Католических аграрных федераций, которые стремились предотвратить поворот обедневших фермеров влево, предлагая им кредитные линии, агрономическую экспертизу, складские помещения и технику в обмен на лояльность идеям яростного антисоциализма. Многие из тех, кого удалось завербовать, сыграли важную роль в 1930-х годах, когда земельная олигархия оказалась вынуждена искать более современные формы защиты: сначала они голосовали за легалистские партии правых во время Второй Республики, а затем сражались за Франко.

Однако после кризиса 1917 года существующему порядку удалось выжить отчасти благодаря организационной наивности левых и еще больше за счет готовности власти прибегнуть к насильственным действиям репрессивного характера. Основание Коммунистического интернационала (Коминтерна) в марте 1919 года вселило в испанские правящие классы тот же страх перед большевизмом, что поразил все европейские страны. Городские социалисты потерпели в 1917 году поражение – но на этом наступление на систему вовсе не было свернуто. Между 1918 и 1921 годами – так называемое «большевистское трехлетие» – анархистские поденщики юга приняли участие в серии восстаний. Подавленные в конечном итоге объединенными усилиями Гражданской гвардии и армии, забастовки и захваты земель этого периода усилили социальное недовольство сельского юга. Одновременно вступали в конфликт с системой и городские анархисты. Северные промышленники, не сумевшие вложить свои военные прибыли в современные предприятия и увеличение производительности труда, сильно пострадали, вынужденные по окончании войны вновь конкурировать с иностранцами. Каталонцы, в частности, пытались преодолеть спад путем урезания заработной платы и увольнений. Против забастовщиков они использовали тактики локаута и вооруженных боевиков. Анархисты отвечали тем же, и с 1919 по 1921 год улицы Барселоны стали свидетелями раскручивания спирали террора: провокации чередовались с репрессиями. Разногласия в ИСРП по вопросу о вступлении в Коминтерн привели к фракционному расколу, когда более радикальные элементы сформировали в ноябре 1921 года Коммунистическую партию. Влияние коммунистов ощутилось моментально – в серии забастовок на угольных шахтах Астурии и в баскской металлургической промышленности. Сделалось очевидным, что политика Реставрации больше не является адекватным механизмом для защиты экономических интересов правящих классов. Более того, доверие к системе было поколеблено сокрушительным поражением испанских войск от марокканских племен при Аннуале в июне 1921 года.

23 сентября 1923 года генерал Мигель Примо де Ривера совершил государственный переворот. На первый взгляд, Примо пришел к власти, чтобы положить конец беспорядкам и избавить короля от необходимости публично выслушивать морали об его ответственности за Аннуаль. Однако, будучи генерал-капитаном Барселоны и близким другом каталонских текстильных баронов, Примо полностью осознавал исходившую от анархистов угрозу для них. Более того, у него самого, выходца из семьи крупных землевладельцев на юге, был опыт подавления крестьянских восстаний 1918–1921 годов. Таким образом, он оказался идеальным преторианским защитником коалиции промышленников и землевладельцев, консолидировавшейся в ходе великого кризиса 1917 года. Первоначально его диктатура пользовалась двумя существенными преимуществами – всеобщее отвращение к хаосу предыдущих шести лет и подъем в европейской экономике. Он запретил анархистское движение и заключил сделку с ВСТ, предоставив тому монополию на профсоюзную деятельность. Масштабная программа общественных работ, подразумевавшая значительную модернизацию испанского капитализма и создание инфраструктуры коммуникаций, которая принесет плоды только тридцать лет спустя, создавала впечатление, будто свобода обменивается на процветание.

Диктатура Примо де Риверы в последующие годы считалась золотым веком испанского среднего класса и стала центральным мифом реакционного правого крыла. Парадоксально, однако, что в краткосрочной перспективе она дискредитировала саму идею авторитаризма в Испании. Это мимолетное явление родилось отчасти из-за неспособности Примо использовать экономическую передышку для создания надежной политической замены дряхлой конституционной монархии, однако еще более непосредственно оно связано с его собственным отходом от тех могущественных сил, которые изначально его поддерживали. Гениальный эксцентрик, известный своим фальстафовским подходом к политической жизни, он правил благодаря своему таланту импровизировать, и это внушало наблюдателям впечатление, что он сам несет вину за неудачи своего режима. Хотя к 1930 году, похоже, не осталось ни одного слоя в испанском обществе, которого Примо бы не оскорбил, его наиболее серьезными ошибками были те, что оттолкнули промышленников, землевладельцев и армию. Армейских офицеров возмутили его попытки стандартизировать механизм продвижения по службе. Каталонская буржуазия ополчилась на него из-за попытки ограничить их регионалистские устремления. Северные промышленники были еще больше разгневаны крахом песеты в 1928 году, который они приписали его разгоняющим инфляцию государственным расходам. Видимо, ключевая для Примо поддержка со стороны землевладельцев сошла на нет в момент, когда были предприняты попытки ввести арбитражные комитеты по заработной плате и условиям труда в сельской местности. В конце января 1930 года Примо ушел в отставку.

О том, чтобы вернуться к политической системе, существовавшей до 1923 года, не могло быть и речи. Помимо того, что к моменту прихода Примо к власти она перестала выглядеть приемлемой, произошли существенные изменения в самом составе тех, кто ей служил. На старшее поколение политиков оказали влияние смерти, старость и, прежде всего, негодование по поводу бесцеремонного отказа короля от Конституции в 1923 году. Из молодых людей некоторые выбрали республиканское движение – отчасти из-за досады, отчасти в силу убеждения в том, что политические перспективы проглядываются именно в этом направлении. Другие, особенно те консерваторы, которые довели авторитарные импликации «Возрождения» до логической крайности, всецело отдались службе диктатору. Для них пути назад не было. Полученный в эпоху Примо опыт укрепил их во мнении, что единственным возможным решением проблем, с которыми сталкиваются правые, является военная монархия. Им предстояло сформировать генеральный штаб крайне правых во Второй Республике и обеспечить большую часть идеологического содержания режима Франко.

От отчаяния Альфонсо XIII обратился к другому генералу, Дамасо Беренгеру. Он проводил политику мягкой диктатуры (подрываемую республиканскими заговорами, волнением рабочего класса и подстрекательством к военному мятежу), неумело пытаясь нащупать способ вернуться к конституционной монархии. 12 апреля 1931 года правительством его приемника, адмирала Хуана Баутисты Аснара, были проведены муниципальные выборы, по результатам которых социалисты и либеральные республиканцы из среднего класса одержали победу в главных городах, тогда как монархисты – только в сельской местности, где доминирование боссов локального масштаба, касиков, оставалось незыблемым. Осознав, что на лояльность как армии, так и Гражданской гвардии полагаться нельзя, король последовал рекомендации своих советников уйти изящно, прежде чем его вышвырнут силой. В том, что военные заняли именно эту позицию, отразились надежды значительной части высших классов на то, что, пожертвовав королем, можно будет сдержать стремления к переменам как прогрессивной буржуазии, так и левых. Без некоторых уступок в области земельной реформы такого рода намерение выглядело заведомо неосуществимым.

Конфликты «большевистского трехлетия» были подавлены репрессиями в 1919–1920 годах и диктатурой Примо де Риверы, но они продолжали тлеть. Насилие тех лет положило конец непростому modus vivendi аграрного юга. Репрессии усилили ненависть батраков к крупным землевладельцам и управляющим поместьями. Сами же землевладельцы возмущались непокорством поденщиков, которых они и за людей-то не считали. Соответственно, те элементы патернализма, которые ранее кое-как смягчали ежедневную жестокость жизни батраков, внезапно исчезли. Сбор упавших на землю плодов или колосьев, водопой скота, даже сбор хвороста считались проявлением «коллективной клептомании» и предотвращались силами бдительной вооруженной охраны. В результате новая Республика унаследовала ситуацию спорадической социальной войны на юге, которая резко сократила ее возможности по установлению режима сосуществования. Тем не менее, прояви обе стороны в 1931 году добрую волю, возможны были любые варианты – даже мир. Однако в течение нескольких недель после создания Республики стало ясно, что и у бывших сторонников Альфонсо XIII, и у участников анархистского движения не было ни малейшего желания поддерживать новую испанскую демократию.