Учитывая те разногласия, которые терзали республиканцев, неудивительно, что националисты продолжали удерживать инициативу даже после поражения при Гвадалахаре, где был разгромлен Итальянский экспедиционный корпус (Корпо Труппе Волонтарье). Это наглядно видно по той легкости, с которой они пронеслись весной и летом 1937 года по северным провинциям. В марте Мола собрал почти 40 000 военнослужащих для атаки на Страну Басков; он начал свою кампанию в конце месяца с широко растиражированной угрозы: «Если подчинение не будет немедленным, я сровняю с землей всю Бискайю, начиная с военной промышленности. У меня есть для этого все средства». Однако, несмотря на очевидное желание Молы одержать быструю победу, кампания протекала медленнее, чем желали мятежники или их немецкие союзники. Крутые лесистые холмы и плохие дороги сдерживали продвижение войск, а ожесточенные арьергардные бои басков при отступлении также оборачивались для атакующих крупными потерями. Умелое использование противотанковых надолбов и заграждений из колючей проволоки оказалось лишь прелюдией к тому, что произойдет на знаменитом «железном кольце» обороны Бильбао, который пользовался славой великого «города осад» во время карлистских войн XIX века.

Поддержку с воздуха Моле оказывал немецкий легион «Кондор», начальником штаба, а впоследствии и командующим которого был подполковник Вольфрам фон Рихтгофен, двоюродный брат Красного Барона[18]. Фон Рихтгофен, который позже руководил нацистским вторжением в Польшу, использовал легион «Кондор» для отработки приемов скоординированных наземных и воздушных атак, бомбометания с пикирования и ковровых бомбардировок – позже эти техники стали частью стратегии блицкрига Второй мировой войны. Требовательный и хладнокровный командир-профессионал фон Рихтгофен был убежденным приверженцем террора. Он внушал Моле: «Целесообразно использовать все, что может способствовать еще большему снижению морального духа противника, и как можно быстрее». Ночью 25 апреля Мола запустил в эфир радиостанции Саламанки следующее предостережение баскскому народу: «Франко готовится нанести мощный удар, сопротивление которому будет бесполезно. Баски! Сдавайтесь сейчас, и тогда вас пощадят».

26 апреля выпало на понедельник, в маленьком городе Герника это был рыночный день. Во второй половине дня легион «Кондор» обрушил на город удары. Герника, имевшая огромное символическое значение для баскского народа, была уничтожена в течение одного ужасного дня непрерывных бомбардировок. Масштаб злодеяния усугубили последующие попытки националистов отрицать какую-либо ответственность за него. Джордж Стир, корреспондент The Times, был одним из первых журналистов, прибывших на место. 28 апреля редактор The Times Джеффри Доусон не без опасений опубликовал следующий репортаж Стира:

Герника, древнейший город басков и центр их культурной традиции, был полностью разрушен в ходе авианалета повстанцев. Бомбардировка этого открытого города, расположенного далеко за линией фронта, длилась ровно три часа с четвертью, в течение которых мощный воздушный флот, состоящий из трех типов немецких самолетов: бомбардировщиков «Юнкерс» и «Хейнкель» и истребителей «Хейнкель», беспрестанно сбрасывал на город бомбы весом до 1000 фунтов[19]; также, согласно подсчетам, было сброшено более 3000 двухфунтовых алюминиевых зажигательных снарядов. В ходе атак истребители снижались, пролетая над центром города таким образом, чтобы расстреливать из пулеметов мирных жителей, пытавшихся найти себе укрытие.

Позже Доусон писал: «Ночь за ночью я делал все возможное, чтобы не допустить в газету ничего, что могло бы показаться [немцам] недопустимым». Стир был первоклассным военным корреспондентом. Франкисты, пытаясь дискредитировать его репортаж, приложили множество усилий, чтобы бросить тень на его честность – и личную, и профессиональную.

Бюро иностранной прессы Франко под руководством Луиса Болина немедленно приступило к работе: они отрицали, что бомбардировка имела место. Болин, в прошлом лондонский корреспондент монархистской ежедневной газеты ABC, старался отрицать этот факт в значительной степени из-за опасений по поводу возможной реакции английской католической церкви. Скоро стало очевидно, что прямое отрицание этого варварского злодеяния больше невозможно, и тогда националисты заявили, что Гернику взорвали динамитом сами баски, чтобы сфабриковать, с пропагандистскими целями, сообщение о зверствах, чинимых противником. Некоторые поддерживали эту версию вплоть до 1970-х годов. Однако, к сожалению для Болина, у бомбардировки оказалось слишком много надежных свидетелей. Отец Альберто Онайндия, неофициальный дипломатический агент Страны Басков в Париже, приехал в этот город в день немецкого налета.

Я прибыл в Гернику 26 апреля в 16:40. Едва я вышел из машины, началась бомбардировка. Люди были в ужасе. Они бежали, бросив скот на рыночной площади. Бомбардировка продолжалась до 19:45. Все это время не было и пяти минут, когда в черном небе был бы виден просвет от немецких самолетов. Самолеты спускались очень низко, поливали пулеметным огнем рощицы и дороги, в канавах вдоль которых, прижавшись друг к другу, лежали старики, женщины и дети. Вскоре из-за густого дыма стало невозможно ничего разглядеть на расстоянии пятисот ярдов[20]. Огонь охватил весь город. Отовсюду раздавались крики и плач, и люди, охваченные ужасом, преклоняли колени, воздевая руки к небу, словно моля Бога о защите… Как католический священник, я заявляю, что не может быть большего оскорбления религии, чем исполнение гимна Te Deum во славу Франко в церкви в Гернике, которая была чудесным образом спасена благодаря героизму пожарных из Бильбао.

Оспаривать бомбардировку Герники пытались не все националисты. Вирджиния Коулз, американская журналистка, много путешествовала по повстанческой зоне Испании в сопровождении капитана Гонсало де Агилеры, эксцентричного аристократа, того самого, который возложил ответственность за начало войны на канализацию. Встретив на севере немецких солдат, он сказал Коулз: «Славные парни, эти немцы, но, пожалуй, слишком серьезные; похоже, с ними рядом никогда нет женщин, впрочем, полагаю, они явились сюда не за этим. Если они убьют достаточно красных, мы простим им что угодно». Коулз посетила руины Герники в компании другого пресс-секретаря националистов, Игнасио Росальеса.

Приехав в Гернику, мы не увидели там людей, только руины из дерева и кирпича, словно это были выкопанные археологами останки древней цивилизации. На улицах мы встретили всего три или четыре человека. Старик расчищал завалы. Я подошла к нему вместе с Росальесом, моим официальным сопровождающим, и спросила, был ли он в городе во время его разрушения. Он кивнул и, когда я спросила, что случилось, замахал руками в воздухе и заявил, что небо было черным от самолетов: «Aviones, – сказал он, – Italianos y alemanes» («Самолеты… итальянские и немецкие»). Росальес был поражен. «Герника сгорела», – с пылом возразил он. Старик, однако, стоял на своем, упорствуя, что после четырехчасовой бомбежки от города почти ничего не осталось и гореть было уже нечему. Росальес отвел меня в сторону. «Он красный», – возмущенно объяснил он. Пару дней спустя мы разговаривали с офицерами штаба. Росальес описал нашу поездку вдоль побережья и рассказал им об инциденте в Гернике. «Город кишел красными, – сказал он. – Они пытались нам внушить, будто это мы его разбомбили, а не они сами его сожгли». Высокопоставленный штабной офицер ответил: «Но, разумеется, его разбомбили. Мы его бомбили, бомбили и бомбили, и, bueno[21], что уж тут такого?» Росальес выглядел потрясенным, а когда мы вернулись в машину, он сказал: «Пожалуй, на вашем месте я бы не стал писать об этом».

Подобные попытки запугивания, пусть даже и не особо эффективные, тем не менее были нередки. В частности, Луис Болин, в прошлом грозивший французскому оператору Рене Брюту казнью за съемку резни в Бадахосе, привык, что журналисты уступают его желаниям. Однако в конечном итоге миф о баскских динамитчиках оказался контрпродуктивным. Если бы националистические власти заняли ту же позицию, что и беспечный штабной офицер, то бомбардировку можно было бы списать на одно из прискорбных последствий войны. Однако так вышло, из-за всех этих разногласий и противоречий, что она превратилась в главный символ этой войны, увековеченный на картине Пабло Пикассо. Сегодня не вызывает никаких сомнений, что Герника была уничтожена немецким легионом «Кондор». Более того, именно этот факт придает этому событию то значение, которое оно приобрело в рамках войны, поскольку Герника стала первым в мировой истории городом, полностью стертым с лица земли в результате авиабомбардировки. Сегодня единственный спорный вопрос относительно этой варварской акции заключается в том, была ли она осуществлена по приказу высшего командования националистов – или по инициативе нацистов. Покойный доктор Герберт Саутворт, мировой авторитет в теме Герники, пришел к однозначному выводу, что город был разрушен фугасными и зажигательными бомбами, сброшенными с самолетов легиона «Кондор», и за штурвалами этих машин сидели немцы. Предпринята же была бомбардировка в ответ на просьбу высшего командования националистов – с целью подорвать моральный дух басков и помешать обороне Бильбао.

Разрушение Герники, безусловно, стало ужасным ударом для морального духа басков. Встречи генерала Молы и подполковника фон Рихтгофена вечером 25 апреля и утром 26 апреля позволяют предположить, что город подвергся бомбардировке именно с этой целью. Если это не так, то наиболее правдоподобной целью с точки зрения военной тактики было бы разрушить мост Рентерия через реку Мундака, по которому могли бы отступить баскские войска. О том, что вся операция была именно экспериментом по террору, направленным на то, чтобы вызвать как можно больше жертв среди гражданского населения, можно судить по выбору снарядов: комбинация фугасных и легких зажигательных бомб. Первыми целями стали муниципальные резервуары с водой и пожарная часть: нападающие стремились предотвратить попытки потушить пожары. Испуганные мирные жители, бежавшие в окрестные поля, были загнаны обратно в город пулеметным огнем с истребителей «Хейнкель He 51», которые кружили вокруг города, образуя, по выражению Рихтгофена, «огненное кольцо» (Feuerring). Фон Рихтгофен, человек сугубо рациональный, имел доступ к новому пикирующему бомбардировщику «Штука», который на тот момент был самым подходящим самолетом для точечных бомбардировок небольших целей. И все же тут он решил его не использовать. При этом очевидцы утверждали, что обычные бомбардировщики, которые он направил, летели достаточно низко, чтобы сбрасывать бомбы с определенной точностью. Однако летели они слишком далеко друг от друга, чтобы фокусироваться на какой-то отдельной цели. Вес бомб, сброшенных на Гернику, был эквивалентен половине тоннажа, сброшенного всем легионом «Кондор» в решающий день начала кампании, когда необходимо было осуществить предварительный прорыв. Таким образом, самым безопасным местом в Гернике во время бомбардировки оказалось, судя по всему, место под тем самым мостом Рентерия.

Точное число жертв никогда уже не будет установлено из-за хаоса, возникшего сразу после бомбежки, и из-за того, что франкистские силы, состоящие из подразделений марокканских регулярес индихенас, итальянцев и 4-й наваррской бригады, заняли город 29 апреля, до того, как были расчищены завалы. Правительство Страны Басков после этого авианалета подсчитало, что в результате бомбардировки погибло 1645 человек, а еще 889 получили ранения. Последующие оценки сильно разнились, однако наиболее свежие исследования показывают, что в действительности именно эти цифры близки к истине и, возможно, реальное количество жертв было даже больше. И как раз вследствие тактики, избранной Рихтгофеном, немало людей погибли от удушья в бомбоубежищах, поскольку огонь поглощал весь доступный кислород. Страдания оставшихся в живых продолжились и после оккупации. Регулярес индихенас продолжали террор и, превратив церковь Санта-Мария в свою казарму, осквернили алтари мочой и фекалиями.

Ключ к обороне Бильбао – план «железного кольца» укреплений – нападающие получили в результате предательства баскского офицера, майора Алехандро Гойкоэчеа, который перебежал к ним вместе с чертежами укреплений в марте. К концу мая войска Молы окружили Бильбао. Президент Страны Басков Хосе Антонио Агирре проигнорировал приказы министра обороны Прието разрушить все промышленные объекты. Постоянные воздушные атаки националистов привели к тому, что 12 июня они сумели прорвать линию обороны. Неделей позже Бильбао пал. Новый мэр, назначенный мятежниками, баскский фалангист Хосе Мария де Арейльса, стремясь свести к минимуму преимущество, полученное националистами благодаря утечке информации, воспевал эту победу следующим образом:

Бильбао был захвачен с помощью оружия. Никаких сделок, никаких одолжений, никаких взаимоуступок задним числом. Только правила войны, суровые, жестокие и неумолимые. Отвратительный, зловещий, омерзительный кошмар, известный как Эускади [Страна Басков], пал навсегда. Ты пал навсегда, корыстный, сварливый, никчемный, баскский националист-лизоблюд, президент Агирре. Ты, красовавшийся тут на протяжении одиннадцати месяцев преступлений и грабежей, в то время как на бедных баскских солдат охотились в деревнях с помощью лассо, как на четвероногих, а их шкуры разбрасывали по всем склонам Бискайских гор. Что до баскского национализма, то отныне существует аргумент, который превосходит всю историческую софистику и все юридические ухищрения. Этот аргумент, написанный кровью, пролитой в Бискайе, заключается в том, что эта страна вновь стала частью Испании исключительно благодаря тому, что ее завоевали с помощью оружия. Испания восстановила полную независимость своего владычества. И она использует это, чтобы провозгласить свою дружбу с великими европейскими нациями, которые стали ее друзьями в эти трагические времена национального крестового похода. Я имею в виду Германию Гитлера, Италию Муссолини и Португалию Оливейру Саласара.

Тридцать лет спустя, сделав блестящую карьеру на службе у Франко, Арейльса раскаялся за прошлые деяния и присоединился к умеренной оппозиции диктатуре.

Для Индалесио Прието, который занял пост министра обороны всего двумя неделями ранее, события в Бильбао стали сокрушительным ударом. Его маниакальная энергия оказалась бесполезной. Он был безутешен и сказал Сугасагойтии: «Я был настолько озлоблен и так строго судил себя за то, за что сам нес ответственность, что не только отправил премьер-министру заявление об отставке, но и подумывал об уходе из жизни. Это стало для меня навязчивой идеей». Негрин настоял, чтобы Прието остался в Министерстве национальной обороны.

После падения Бильбао северная кампания националистов больше не сталкивалась с особыми препятствиями. Армия численностью в 60 000 человек, подкрепленная итальянскими войсками и снаряжением, легко расправилась с неорганизованным республиканским ополчением и 26 августа заняла элегантный прибрежный курорт Сантандер. Итальянцы объявили это великим триумфом, и их войска устроили парад по Сантандеру, неся в руках гигантские портреты Муссолини. В Италии пресса торжествовала, назвав это реваншем за Гвадалахару, хотя на самом деле итальянские войска практически не встретили здесь сопротивления. К тому моменту баски, защищавшие кастильский Сантандер, были совершенно подавлены после захвата своей родины. Опасаясь мщения со стороны националистов, они попытались заключить мир с итальянским генералом Этторе Бастико. Однако националисты узнали об этом плане и отправили свои войска, чтобы сорвать переговоры. После этого оставшуюся часть севера быстро зачистили на протяжении сентября и октября. К отчаянию Прието, который снова подал Негрину прошение об отставке, 21 октября пали Хихон и Авилес в Астурии, а к концу месяца северная промышленность уже работала на мятежников. Это дало им решительное преимущество. Националисты и без того выигрывали по количеству танков и самолетов, а теперь они сумели укрепить свое военное превосходство благодаря контролю над производством железной руды. Более того, в зоне повстанцев была введена воинская повинность, что обеспечило националистам преимущество перед республиканцами примерно в 200 000 солдат.

В начале войны численность войск националистов составляла 80 000 человек. К концу кампаний на севере страны в промежутке между весной и осенью 1937 года вооруженные силы Франко существенно выросли. На севере в его распоряжении было десять дивизий – 140 000 человек, и в течение следующих месяцев к ним присоединились еще 100 000 человек из числа республиканцев-военнопленных. Первоначально заключенных помещали в импровизированные концентрационные лагеря и подвергали допросам и фильтрации. Офицеров и политработников казнили без суда и следствия. Тех, кто пошел на войну добровольцем, использовали в принудительных трудовых батальонах на передовых позициях фронта. Призывников считали достаточно аполитичными – и просто включали их в войска националистов. Многие из них были закаленными в битвах ветеранами, которых республиканская армия могла заменить только новобранцами. Помимо Северной армии, силы Франко включали в себя Армии Центра и Юга, обе с достаточными резервами. К декабрю 1937 года Франко призвал 413 500 человек, относящихся к одиннадцати возрастным категориям (с 1929 по 1939 год). Вместе с добровольцами, республиканцами-дезертирами и пленными к концу 1937 года у него было 772 000 вооруженных бойцов.

У Франко не было ни намерения, ни, вероятно, достаточного умения, чтобы использовать это численное превосходство для быстрых стратегических ударов, которые он считал целесообразными только в войне против внешнего врага. Наличие огромной армии и равнодушие к собственным сторонникам просто предоставило Франко возможность уничтожить Республику посредством долгой войны, целью которой было истощить противника. Он намеревался полностью сокрушить республиканскую армию, и этот проект, наряду с репрессиями в захваченных районах, должен был заложить прочный фундамент для долгосрочной диктатуры. 4 апреля 1937 года Франко разъяснил свой план послу Муссолини, Роберто Канталупо. Говоря о «городах и деревнях, которые… уже занял, но которые все еще не освобождены», он зловещим тоном заявил: «Мы должны претворить в жизнь неизбежно медленную задачу освобождения и умиротворения, без которой военная оккупация будет в значительной степени бесполезной. Моральное искупление оккупированных зон будет долгим и трудным, потому что корни анархизма в Испании старинные и глубокие». Искупление означало кровавые политические чистки, подобные тем, что последовали за взятием Бадахоса и Малаги:

Я буду занимать Испанию город за городом, деревню за деревней, железнодорожную ветку за железнодорожной веткой… Ничто не заставит меня отказаться от этой постепенной программы. Это принесет мне меньше славы, но больше душевного покоя. Да, такая гражданская война может продлиться еще год, два, а может быть, и три. Уважаемый посол, могу вас заверить, что меня интересует не территория, а ее жители. Отвоевание территории – это средство, цель – освобождение жителей. Я не могу сократить войну даже на один день… Для меня было бы даже опасно дойти до Мадрида в результате красивой военной операции. Я возьму столицу ни часом раньше, чем будет необходимо: сначала я должен быть уверен, что смогу учредить подходящий режим.

В течение летних месяцев республиканцы пытались остановить неизбежный, казалось бы, процесс скукоживания своей территории. 6 июля у Брунете, в засушливой заросшей кустарником местности в 24 километрах к западу от Мадрида, удалось поначалу застать противника врасплох и отвлечь его от столицы в ходе хорошо продуманных наступательных действий. План разработал полковник Висенте Рохо, проницательный начальник штаба республиканской армии. Его идея состояла в том, чтобы прорвать позиции националистов в самом слабом месте. Почти 50 000 солдат смяли вражеские укрепления, но в условиях сильной жары и изрядной неразберихи дисциплина республиканцев дала сбой. Политическое соперничество помешало эффективному ведению кампании, и в течение двух дней генерал Варела смог получить достаточные подкрепления, чтобы закрыть возникшую брешь. Несмотря на то что Брунете не представлял собой стратегической ценности, Франко отложил свою северную кампанию. Судя по тому, что происходило позже, в Теруэле и на Эбро, идея Франко о войне морального искупления посредством террора не позволяла ему отдать ни пяди уже захваченной территории или уклониться от какой-либо возможности написать кровью республиканцев послание о своей непобедимости – каков бы ни был масштаб человеческих потерь для его собственной стороны. Брунете представлял собой непреодолимое искушение уничтожить большое количество республиканских военнослужащих.

В течение десяти дней в одном из самых ожесточенных боестолкновений гражданской войны республиканцы обороняли завоеванный ими плацдарм, несмотря на мощные авиационные и артиллерийские атаки. Националистам очень помогло применение в битве при Брунете нового немецкого истребителя Messerschmitt Bf 109, которому предстояло сыграть столь важную роль во Второй мировой войне. В условиях всеобщего хаоса, когда обе стороны по ошибке бомбардировали собственные войска, националисты постепенно оттеснили атакующих обратно на исходные позиции. Союзники расценивали решение Франко принять вызов, брошенный ему при Брунете, как стратегическую ошибку. Он не был с этим согласен: одно из самых кровопролитных и изнурительных сражений войны отсрочило падение Сантандера лишь на пять недель, но стоило Республике большого количества ценной техники и 20 000 лучших военнослужащих, а именно этой задаче Франко придавал первостепенное значение. Еще более примечательной, чем решение приостановить северную кампанию ради сражения при Брунете, была реакция Франко на успех Варелы. Дорога на Мадрид оказалась открыта, и Вареле не терпелось гнать республиканцев назад до самой столицы. Он был ошеломлен, когда Франко приказал ему окапываться, заявив, что теперь важно возобновить войну на севере, прежде чем туман и снег помешают националистам продвигаться в этих районах. Франко не был заинтересован в преждевременном захвате Мадрида и не собирался рисковать продвижением на севере. Падение Мадрида, вероятно, положило бы конец войне. Однако Франко не желал победы до тех пор, пока каждый квадратный дюйм Испании не будет очищен от левых и либералов.

Несмотря на потери при Брунете, республиканцы не оставляли своих попыток перехватить инициативу. В августе 1937 года они перешли в наступление на Арагонском фронте, выбранном отчасти потому, что правительство хотело положить конец контролю анархистов над линией фронта на том участке. Целью операции, задуманной тем же полковником Рохо, было приблизиться к Сарагосе посредством смелого маневра, обеспечивающего взятие противника в клещи. Однако возникли трудности с взятием небольших городов, лежащих на пути, таких как Бельчите, и к середине сентября наступление захлебнулось. Положение в Бельчите напоминало ситуацию в Брунете. Первоначально преимущество было на стороне республиканцев, но затем они забуксовали из-за сильной летней жары и плохой связи. В частности, стратегия русского командира танковой части обернулась бедой во многом из-за его настойчивого желания отдавать приказы на русском языке. Ожесточенное сопротивление снова привело к весьма значительным потерям, а наступление республиканцев в очередной раз тормозилось из-за политических конфликтов. Решимость коммунистов играть ведущую роль в военных действиях республиканцев привела к тому, что ополченцы НКТ не получали необходимого вооружения. И в целом атакующие силы республиканцев страдали из-за внутренних политических разногласий, несмотря на дисциплину Народной армии. На ее стороне сражались как отряды Интербригад, так и остатки бывших анархистских ополченских колонн, которые все еще были недовольны принудительной милитаризацией.

После каждого крупного поражения армия Республики нуждалась в существенном переформировании. У националистов было достаточно резервов, чтобы осуществлять ротацию в войсках и давать военнослужащим время на отдых и восстановление, тогда как у республиканцев такая возможность выпадала редко. Войска Народной армии, в особенности Интернациональные бригады, в течение длительного времени оставались на передовой бессменно. К концу 1937 года Республика собрала призывников за десять лет (1930–1939 годы), что позволило армии достичь численности в примерно 800 000 человек – но с неважным моральным состоянием. Многие офицеры были привлечены непосредственно из ополчений. Хотя некоторые из них отличались исключительным талантом, большинство были просто недостаточно обучены. Поражения на фронте и низкий моральный дух в тылу привели к значительному числу случаев дезертирства, несмотря на жесткие дисциплинарные меры: дезертиров могли расстреливать без суда или наказывать членов их семей.

Разочарования, вызванные неудачами в Брунете и Арагоне, усилили раскол в лагере республиканцев. Ларго Кабальеро давно ратовал за наступление в Эстремадуре, чтобы отрезать Андалусию от остальной части повстанческой зоны, но противодействие коммунистов, и особенно Миахи, мешало его планам. Теперь же Индалесио Прието, министр обороны, раскритиковал то, как коммунисты организовали наступление в Арагоне. Это укрепило их во мнении, что главным врагом коммунистов в правительстве является все более пессимистично настроенный лидер социалистов. Прието также подвергся нападкам со стороны анархистов за то, что санкционировал роспуск Совета Арагона в августе 1937 года; однако он всегда отрицал, что когда-либо давал добро на синхронный жестокий разгром анархистских коллективов деспотичным сталинистом, полковником Энрике Листером. Было очевидно, что политические споры все больше подрывают моральный дух в республиканской зоне.

В зоне националистов подобных расколов не было. Смерть генерала Молы 3 июня позволила Франко вести войну без каких-либо препятствий. Франко мог командовать силами националистов, не сталкиваясь с такими проблемами, как нарушения субординации и дисциплины. Тем не менее лидер повстанцев не берег своих солдат, принимая ряд решений, стратегическая мудрость которых выглядит сомнительной. Франко упустил возможность взять Мадрид, когда настоял на освобождении Алькасара в Толедо, а теперь заставлял своих людей вести контрнаступление – обходившееся чересчур дорого, особенно в Брунете. Тактика ведения боя Франко отражала его политическое видение, а также его характер: он был жесток, беспощаден и мстителен и в то же время намеревался уничтожить республиканизм раз и навсегда. Его дальновидность, терпение и хладнокровие сыграли неоценимую роль, позволяя ему навязывать свою волю в зоне мятежников. После смерти всех своих основных потенциальных соперников Франко получил возможность контролировать не только военных, но и политическую линию националистов.

Политическое господство каудильо было закреплено в начале 1938 года. 30 января он сформировал свой первый регулярный кабинет министров. Таким образом, правлению бургосской хунты генералов пришел конец. Рамон Серрано Суньер, Куньядиссимус, стал министром внутренних дел, а другие посты достались военным, монархистам, карлистам и фалангистам, тщательно отобранным с учетом продуманного баланса этих сил. Однако задавали тон военные. Министерства обороны, общественного порядка и иностранных дел перешли в ведение генералов. «Новое государство», как его называли, официально оформилось посредством Ley de Administración Central del Estado – Закона о центральном государственном управлении. Согласно ему, «созданная организация будет подчинена постоянному влиянию Национального движения. Управление "Новым государством" должно быть проникнуто духом его происхождения: благородным и беспристрастным, сильным и строгим, испанским до мозга костей». «Фаланге» был предоставлен контроль над профсоюзным движением, а вместе с ним и чрезвычайно прибыльный источник для протекции. Церковь также получила приз за свои заслуги: ей предоставили исключительную власть в сфере образования. Отчасти это стало вознаграждением за официальное признание Ватиканом Франко в августе 1937 года. Идеология «Нового государства» была целиком и полностью обращена в прошлое и прежде всего сосредотачивалась на разрушении таких символов прогресса, как парламентская демократия и профсоюзное движение. Ее политической целью было восстановление Испании по образу имперского прошлого. Единственным новшеством можно было считать митинги и другие мероприятия, призванные облегчить включение Испании в фашистский мировой порядок, выстраиваемый Гитлером и Муссолини.

Тот факт, что Франко сумел выделить время, чтобы позаботиться о своем будущем в политике, означал, что текущее соотношение сил в войне указывает на его окончательную победу. После наступления республиканцев в Арагоне в боевых действиях наступило затишье. Однако к концу 1937 года Франко решил предпринять еще одну атаку на Мадрид, практически ставший для него навязчивой идеей. Его план состоял в том, чтобы прорваться через фронт у Гвадалахары и нанести сокрушительный удар по испанской столице. Однако республиканцам удалось провести успешную шпионскую операцию и раскрыть тактические планы Франко. По мнению историка-франкиста Рикардо де ла Сьервы, это сделал анархист, командующий IV республиканским корпусом, Сиприано Мера, который пересек линию фронта под видом пастуха. Однако сам Мера в своих мемуарах ясно дает понять, что он мало что знал о происходящем. Чьей бы заслугой это ни было, полученная информация побудила республиканцев в декабре принять решение начать собственную упреждающую атаку – в надежде отвлечь Франко от Мадрида. Атаковать планировалось Теруэль, столицу самой суровой из арагонских провинций. Позиции националистов там имели слабые укрепления, и город был уже фактически окружен республиканскими войсками.

И снова стратегию искусно разработал Висенте Рохо. 22 сентября 1937 года правительство присвоило ему звание генерала. Инициатива исходила от Индалесио Прието, который ничего не говорил известному своей скромностью Рохо заранее, опасаясь, что тот откажется. Рохо узнал о собственном повышении по службе из газет. Как и в ходе предыдущих наступлений, спланированных Рохо, республиканцам удалось атаковать совершенно неожиданно. Эта кампания проходила в разгар одной из самых суровых зим, которые когда-либо переживала Испания: и без того лютый мороз еще больше усиливался в скалистой местности вокруг Теруэля. Националисты, застигнутые врасплох, обнаружили, что их немецкие и итальянские самолеты не могут взлететь из-за непогоды. Грузовики с подкреплением задерживались из-за снега и обледенелых дорог. Это позволило республиканским силам, состоявшим в основном из подразделений Народной армии, закрепить свое первоначальное преимущество. Поэтому мятежникам пришлось отложить запланированное наступление на Мадрид и перебросить силы на восток. Однако контратака националистов под командованием генералов Варелы и Аранды разворачивалась медленно из-за ужасающих погодных условий. Хотя 29 декабря снегопад прекратился, двумя днями позже была зафиксирована самая низкая за все столетие температура. В таких условиях единственной целесообразной стратегией для обеих сторон было истощение противника, а в этом националисты имели явное преимущество. Имея в своем распоряжении больше оружия и людей, движимые беспощадной решимостью Франко вернуть все утраченные территории, мятежники всегда имели возможность взять войска лоялистов измором.

После кровопролитных уличных боев республиканцам удалось 8 января захватить гарнизон националистов. Затем они подверглись мощным бомбардировкам и артиллерийским обстрелам. Моральный дух был подорван из-за сильного мороза. С обеих сторон было много погибших от холода, многие военнослужащие умирали во сне, поскольку заканчивалось действие алкоголя, который они употребляли, чтобы согреться. И снова неизбежно вспыхнули политические конфликты. Индалесио Прието посетил фронт и резко высказался о неэффективности этой военной операции. Между командирами возникло соперничество, которое обошлось республиканцам слишком дорого. Валентин Гонсалес, прозванный Эль Кампесино («крестьянином»), неграмотный, но пламенный командир-коммунист, позже говорил о наступлении националистов на Теруэль: «Передовые позиции были потеряны, и я быстро обнаружил, что мои силы в 16 000 человек окружены. За пределами города Листер и Модесто командовали шестью бригадами и двумя батальонами. Они могли бы мне помочь. Но они и пальцем не ударили. Хуже того, когда капитан Вальдепеньяс хотел прийти мне на выручку, они не дали ему это сделать». По словам Эль Кампесино, его дивизия спаслась только благодаря отчаянному прорыву. Однако другие свидетели утверждали, что он в панике бежал, бросив своих людей на произвол судьбы. Некоторые бригады отказывались выполнять приказы. Листеру и Эль Кампесино все сошло с рук. Однако сорок шесть бунтовщиков из НКТ были казнены. Позже Эль Кампесино сделал весьма странное заявление, что коммунисты якобы намеренно саботировали взятие Теруэля, чтобы не допустить неоправданного усиления Прието. Это утверждение совершенно безосновательно, и Эль Кампесино сделал его только в 1950 году[22], в разгар холодной войны, когда Американский конгресс за свободу культуры использовал его, чтобы принизить роль коммунистов во время гражданской войны в Испании.

После очередного небольшого – но стоившего огромных потерь – наступления и обороны захваченного плацдарма 21 февраля 1938 года республиканцам пришлось отойти, потому что Теруэлю грозило немедленное окружение. Потери с обеих сторон были ужасающими: националисты потеряли более 50 000 человек, а республиканцы – более 60 000. Последовательный провал трех наступлений республиканцев – в Брунете, Бельчите и Теруэле – продемонстрировал, что явное материальное превосходство повстанческих сил всегда способно взять верх над мужеством лоялистских войск. Республиканцам из раза в раз не удавалось закрепить свое первоначальное преимущество. Частично причиной тому были политические конфликты внутри республиканской зоны. Однако не только: к началу 1938 года Франко имел всеобъемлющее превосходство в живой силе и технике. Использование им этого превосходства при возвращении контроля над Теруэлем сделало этот момент поворотным в течении гражданской войны.

Понеся крупные потери, республиканское правительство оказалось перед необходимостью привлечь призывников еще за девять лет (1923–1929 и 1940–1941 годы). Соответственно, республиканской армии приходилось обучать как пожилых, так и совсем молодых людей и полагаться на них. В великой финальной битве гражданской войны, битве на Эбро, многие из солдат-республиканцев были семнадцатилетними подростками. Франко же к концу 1938 года привлек дополнительно призывников только за три года: 1927 и 1928 годов, 1940 и первые девять месяцев 1941 года. За счет этого, вкупе с добровольцами, дезертирами из рядов республиканцев и военнопленными, к началу битвы на Эбро его армия насчитывала 879 000 вооруженных человек. Контраст был разительным. В ходе сражения Генеральный штаб Франко докладывал, что многие попадали в плен на следующий день после выезда из Барселоны, где их обучали всего лишь пять дней.

Таким образом, имея заметное численное и материальное превосходство, националисты теперь готовились закрепить свою победу массированным наступлением через Арагон и Кастельон к морю. Сто тысяч военнослужащих под весомым прикрытием из двухсот танков и почти тысячи немецких и итальянских самолетов начали наступление 7 марта 1938 года. Полковник Вильгельм фон Тома, командующий быстроходными танковыми подразделениями легиона «Кондор», хотел использовать тактику блицкрига, вступив таким образом в конфликт с консервативно настроенным Франко. Тот, в стиле генералов Первой мировой войны, планировал использовать танки для поддержки пехоты. Фон Тома высказал свою точку зрения, но это едва ли имело значение. После первых артиллерийских обстрелов и воздушных бомбардировок националисты обнаружили, что их противники-республиканцы истощены, у них не хватает оружия и боеприпасов и они в целом не готовы сражаться. Деморализация после поражения в Теруэле усугубилась из-за организационной неразберихи. К последней неделе марта франкисты форсировали реку Эбро. Население в ужасе разбегалось от наступающих националистов, свалив пожитки на телеги и привязав к ним сзади домашний скот, а их бомбили и обстреливали с воздуха. В начале апреля мятежники вышли к Лериде (Льейде), которая пала, несмотря на храбрую оборону силами дивизии под командованием Эль Кампесино. Затем они двинулись вниз по долине Эбро, отрезая Каталонию от остальной части Республики. Отступление республиканцев доблестно прикрывала «горная группа» полковника Густаво Дурана, сформированная из остатков других подразделений в Морелье в суровых засушливых холмах региона Маэстрасго между Арагоном и Кастельоном. К 15 апреля националисты вышли к морю в районе рыбацкой деревни Винарос. Радостные солдаты-карлисты резвились в волнах на пляже Беникасим. Серрано Суньер заявил, что война близится к концу. Фактически же из-за решимости Франко уничтожить Республику бои продолжались еще год.

Наступление националистов продолжалось, и беженцы хлынули в основные городские центры республиканской зоны. Неизбежным следствием оказался голод, который привел к упадку боевого духа и потере ощущения солидарности. Страдания усугублялись из-за постоянных авианалетов на города, где было мало зенитной артиллерии и которые редко могли прикрыть истребители. Эти проблемы наиболее остро ощущались в Каталонии. Осенью 1936 года массированным бомбардировкам подвергся Мадрид, а зимой 1937 года ковровые бомбардировки начались в Барселоне. Однако 16 марта 1938 года Муссолини приказал применять новую технику обстрелов с воздуха: повторяющиеся волны атак, которые обессмысливают систему воздушной тревоги, поскольку в таких условиях было неясно, о чем сигнализируют сирены: о начале или о конце налета. Ночью 18 марта сильно пострадали рабочие кварталы, где ютились беженцы, погибло около тысячи человек. Люди бежали в сельскую местность. Поскольку итальянские самолеты летели с Майорки с испанскими опознавательными знаками, им удавалось действовать безнаказанно. В течение всего 1938 года бомбардировки продолжались и затронули портовые города побережья Леванте – Валенсию, Гандию, Алькой и Аликанте.

Разделенная надвое, деморализованная бомбардировками и страдающая от острой нехватки продовольствия, Республика находилась в отчаянном положении. Советский Союз начал сокращать поставки вооружения. Действительно, перспективы выглядели настолько мрачными, что несчастный Индалесио Прието согласился с давней мыслью Асаньи: все потеряно, необходимо договариваться о мире, чтобы избежать бессмысленной потери большего количества жизней. Это предоставило коммунистам долгожданную возможность сместить министра обороны. После напряженного заседания кабинета министров 16 марта 1938 года во Дворце Педральбес в Барселоне, где демонстранты (подосланные КПИ) скандировали антипораженческие лозунги, Прието поддержал идею Асаньи обратиться к французскому правительству с просьбой о посредничестве для прекращения войны. При этом Негрин и согласившийся с ним в этот раз Сугасагойтия снова заявили, что война должна продолжаться. Две недели спустя, 29 марта, на другом заседании кабинета министров Прието сказал, что нельзя продолжать военные действия, когда войска Франко вот-вот достигнут Средиземного моря и разрежут Республику надвое. Негрин был потрясен, отметив, что слова Прието «полностью деморализовали наших коллег из правительства: он описывал события с мрачным отчаянием и представлял их как неотвратимые».

Затем Негрин попросил Сугасагойтию убедить Прието согласиться в рамках перестановок в кабинете министров на пост министра, отвечающего за общественные работы и железные дороги. Прието отказался, что спровоцировало 5 апреля его отставку, несмотря на призывы остаться со стороны руководства ИСРП и делегации лидеров НКТ. Негрин заявил Прието, что не может себе позволить держать в Министерстве обороны пессимиста. Прието и самого раздражал собственный пессимизм, как заметил его друг, «так же, как горб раздражает горбуна», но он считал, что это не сказывается на эффективности его работы. Он был готов принять Министерство финансов, чтобы подготовить все к тому, что он считал неизбежным – изгнанию республиканцев. Негрин отклонил это предложение, потому что считал целью этого министерства финансирование закупок оружия. Ощутив себя глубоко униженным, Прието сказал Сугасагойтии: «Они выкинули меня пинком под…» Прието решил не обращать внимания на то, какую роль в перестановках в кабинете министров сыграло его собственное пораженчество, и расценивал произошедшее как результат заговора коммунистов против него, Негрина же он считал их добровольной марионеткой – уже почти позабыв, что и сам был его добровольным соучастником при назначении коммунистов на важные должности.

Он расстроился еще сильнее, когда узнал, что Сугасагойтия отказался от поста министра внутренних дел ради того, чтобы стать генеральным секретарем Министерства обороны под началом самого Негрина. Сугасагойтия полагал, что фактическим министром окажется он сам, в то время как Негрин будет выполнять обязанности главы министерства лишь номинально. Негрин, однако ж, был человеком неиссякаемой энергии, так что без дела остался как раз Сугасагойтия. Прието отомстит Негрину на собрании Национального комитета ИСРП 9 августа 1938 года, созванном для обсуждения апрельского кризиса кабинета министров. Негрин вновь высказал свое мнение: Прието как пораженца нельзя было оставлять в Министерстве обороны. Прието ответил ему неистовой трехчасовой обличительной речью, обвиняя Негрина в беспрекословном выполнении приказов коммунистов. Неприязнь этих двоих друг к другу с неизбежностью привела к разительным и бесплодным разногласиям внутри социалистического движения – которые сохранятся на долгие годы даже после гражданской войны.

Франко, как и Прието, был убежден, что финал близок. Он осторожно предложил немцам отозвать свои войска – чтобы британцы и французы перестали нервничать. Гитлер же, в свою очередь, к этому моменту решил, что немецким техническим специалистам больше нечему учиться в испанском конфликте. Однако оба фашистских лидера недооценили упорство республиканского сопротивления. Националисты обнаружили, что пока не могут позволить себе обходиться без легиона «Кондор». В марте открылась французская граница, республиканцам удалось пополнить припасы – и надежды защитников Второй Испанской Республики вновь возродились.

Поступление оружия, которое Республике удалось получить в результате открытия границы с Францией, привело к приостановке наступления националистов или, по крайней мере, превратило его в медленное подползание. На самом деле Негрин, измотанный атмосферой безысходности и усталостью от войны, искал мира на компромиссных условиях, но Франко был настроен требовать именно безоговорочной капитуляции. Собственно, он ведь и вел борьбу за полное уничтожение Республики. В его представлении ни о каком достижении взаимопонимания с Республикой не могло быть и речи. Предприми он наступление на Каталонию, где находились остатки военной промышленности Республики, войну, вероятно, удалось бы завершить быстрее. Однако Франко не был заинтересован в ее быстром окончании и перемирии такого рода, когда пришлось бы каким-то образом учитывать нужды побежденных. Вместо этого в июле он начал крупное наступление на Валенсию.

Решение Франко частично объяснялось страхом, что после немецкого аншлюса Австрии в марте французы вступят в войну в Каталонии на стороне Республики. Более того, теперь и Гитлер беспокоился о возможных последствиях полной победы националистов непосредственно после аннексии Австрии. По мнению Гитлера, высказанному в ноябре 1937 года, «стопроцентная победа Франко» – «с немецкой точки зрения» – была нежелательна, учитывая то, что Германия «заинтересована, скорее, в продолжении войны и поддержании напряженности в Средиземноморье». На самом деле опасения фюрера были напрасными. Второе правительство Блюма, которое в любом случае было ослаблено из-за отсутствия явного большинства, просуществовало чуть больше месяца, а в апреле к власти пришел Даладье. 13 июня он вновь закрыл границу с Испанией. Великобритания тем временем продолжала двигаться по проложенному Чемберленом пути умиротворения любой ценой. В апреле британцы подписали договор с Италией, молчаливо одобрив таким образом итальянскую интервенцию в Испании. Далее ситуация еще усугубилась тем, как британцы отреагировали на летний кризис в Чехословакии. Не рискнув пригрозить Гитлеру войной, Чехословакию фактически сдали нацистам согласно Мюнхенскому соглашению от 29 сентября. Республиканцы ждали исхода Мюнхенской встречи в мучительном напряжении. Наивные надежды Негрина на европейскую войну, в которой республиканская Испания станет жизненно важным союзником западных демократий, оказались разбиты из-за цинизма демократических стран. Как заявил Прието, Европа предала Испанию.

Непосредственным ответом Негрина на договор между Великобританией и Италией стало начало собственного дипломатического наступления. В попытке найти подходящую формулу для мирных переговоров он выпустил свои «Тринадцать пунктов», вдохновленные Айвором Монтегю, британским кинопродюсером-коммунистом; в этом документе он обещал, что Испания будет свободной от иностранного вмешательства, со свободными выборами и полным набором гражданских прав. Демократические страны Запада остались равнодушны к его умеренному пакету предложений. Надежды, что США снимут эмбарго на продажу оружия, разбились из-за сильного католического лобби. В телеграмме реакционного посла в Лондоне Джозефа Кеннеди утверждалось, что снятие эмбарго на продажу оружия сопряжено с риском распространения войны за пределы Испании. Отец Кофлин выступил по радио с призывом к католикам завалить Белый дом телеграммами. Им удалось вызвать призрак, который напугал президента Рузвельта. Тот сказал своему министру внутренних дел Гарольду Икесу, что опасается «потерять следующей осенью все голоса католиков». Президент распорядился сохранить эмбарго. Его жена Элеонора, симпатизировавшая Испанской Республике, сочла это «трагической ошибкой» и сожалела, что «не надавила на него сильнее». 11 мая Португалия предоставила режиму Франко дипломатическое признание. Два дня спустя призывы Альвареса дель Вайо к Лиге Наций положить конец политике невмешательства были оставлены без внимания. Похоже, Республика была обречена.

Однако наступление Франко на Валенсию пошло не так, как планировалось. Республиканцы вновь продемонстрировали несгибаемый героизм в обороне, а генералы-националисты Хосе Варела, Антонио Аранда и Рафаэль Гарсиа Валиньо обнаружили, что продвижение по каменистой местности Маэстрасго к побережью оказалось медленным и изнурительным. Действительно, достижения республиканцев в сдерживании войск Франко были сильно недооценены. Республиканцы оборонялись с упорной решимостью под блестящим командованием генерала Леопольдо Менендеса Лопеса и полковника Дурана. Благодаря использованию тщательно продуманных систем траншей и надлежащим образом защищенных линий связи им удалось нанести националистам серьезный ущерб, при этом их собственные потери были относительно невелики. И все же мятежники продвигались – пусть мучительно медленно, но неумолимо. К 23 июля 1938 года Валенсия оказалась под прямой угрозой, националисты находились от нее уже менее чем в сорока километрах. Если бы Валенсия пала, война фактически закончилась бы. В ответ Негрин решил организовать эффектный отвлекающий маневр в виде контрнаступления, чтобы остановить продолжающееся съеживание республиканской территории.

Негрин был полностью осведомлен о тех жестоких репрессиях, что разворачивали франкисты, завоевав территории Республики. Он сказал своему другу Хуану Симеону Видарте: «Я не оставлю без защиты сотни испанцев, которые продолжают героически сражаться, только чтобы доставить Франко удовольствие расстрелять их, как он это делал у себя на родине в Галиции, в Андалусии, в Стране Басков и повсюду, куда только ступил конь этого Аттилы». Соответственно, он надеялся, что, если Республика сможет продержаться еще год, ее спасет всеобщая война, которую он считал неизбежной.

Пытаясь восстановить связь с Каталонией, неизменно вдумчивый генерал Висенте Рохо задумал и спланировал наступление через реку Эбро. Это оказалось самым тяжелым сражением за всю войну. Для наступления была сформирована специальная Армия Эбро, командовать ею поручили генералу Хуану Модесто, властному коммунисту. Все командиры дивизий также принадлежали к коммунистам, хотя некоторые из них, как, например, Листер, были в ссоре с Модесто. XV корпусом командовал подполковник Мануэль Тагуэнья, в свои двадцать пять лет уже выдающийся руководитель. В начале войны Тагуэнья учился в университете, изучал математику и физику. Вступив в ополчение «Объединенной социалистической молодежи», он стал подниматься по служебной лестнице, последовательно командуя ротой, батальоном, бригадой, дивизией и, наконец, целым армейским корпусом. Как и в ходе предыдущих наступлений, лучшее оружие досталось коммунистам. Националисты же возложили бремя обороны на резкого и прямолинейного генерала Хуана Ягуэ, причем и в этот раз сочетание его самоуверенности и неудовлетворительных действий разведки привело к тому, что масштаб и размах республиканского наступления оказались оценены ими неверно.

К берегам реки тайно было переправлено огромное количество людей – около 80 000 человек. В ночь с 24 на 25 июля первые отряды армии Модесто на лодках переправились через реку. Остальные перешли реку по понтонным мостам на следующий день. Наступление охватило огромный изгиб Эбро от Фликса на севере до Миравета на юге. Республиканцы застали националистов на слабо укрепленных позициях врасплох. Народная армия сумела нанести серьезный ущерб войскам Ягуэ, хотя 14-я Интернациональная бригада понесла тяжелые потери и была вынуждена отступить. Однако чуть выше по течению республиканским войскам удалось создать обширный плацдарм в месте широкого изгиба реки. К 1 августа они уже дошли до Гандесы, которая располагалась в 40 километрах от их отправной точки, но там увязли. Штаб Франко был поначалу деморализован стратегическим успехом республиканцев. Сам же Франко, как обычно, особых эмоций не проявлял. Он приказал быстро ввести в бой подкрепления, включая легион «Кондор», чтобы сдержать продвижение противника, после чего завязалась отчаянная и по большому счету бессмысленная битва за захваченную республиканцами территорию.

Очевидная медлительность Франко вызвала у его итальянских сторонников недоумение. Муссолини стал относиться к ситуации в Испании пессимистически и сказал Чиано: «Сделай запись в своем дневнике, что сегодня, 29 августа, я предрекаю поражение Франко… Красные – бойцы, а Франко – нет». Битва на Эбро длилась более трех месяцев. Несмотря на ее стратегическую малозначительность, Франко был полон решимости вернуть утраченные земли любой ценой. Казалось, ему по душе открывающаяся возможность поймать республиканцев в ловушку, окружить и разбить их. Он мог бы сдержать наступление республиканцев и выступить против Барселоны, которая осталась в этот момент практически беззащитна. Вместо этого он предпочел, невзирая на потери, превратить Гандесу в кладбище для республиканской армии. Теперь под его началом был почти миллион вооруженных людей, и он мог себе позволить не считаться с их жизнями. Его опыт участия в африканских войнах никак не склонял его к другому поведению.

Негрин возлагал надежды на нарастающую в Европе эскалацию: западные державы должны были обеспокоиться, видя, какая опасность грозит им со стороны стран «оси». Франко полностью отдавал себе отчет в том, что начало общеевропейской войны может обнулить практически уже достигнутую победу националистов. Он знал, что Республика окажется союзником Франции и России в войне против Германии, и боялся, что республиканцам тогда станет поступать оружие и боеприпасы, националисты же останутся фактически отрезанными от держав «оси» – и им будет угрожать французская армия. Поэтому он испытал огромное облегчение, когда реакция британцев на кризис в Чехословакии, по сути, обрекла Республику на смерть.

Разрушив плотины на пиренейских притоках Эбро, националисты сумели отрезать силы республиканцев, которые оказались в ловушке в холмистой местности почти без укрытия и боеприпасов. Получив приказ не отступать, республиканцы упорно держались, несмотря на яростный артиллерийский обстрел. Пятьсот пушек ежедневно выпускали по ним более 13 500 снарядов на протяжении почти четырех месяцев. В условиях изнуряющей жары, с малым количеством воды или даже вовсе без нее, под обстрелом с рассвета до заката, республиканцы продолжали сражаться. Понимая, что Мюнхен разрушил последний шанс Негрина на спасение в виде общеевропейской войны, Франко еще более укрепился в намерении уничтожить республиканскую армию и набрал еще более 30 000 новобранцев. Чтобы обеспечить существенные поставки нового немецкого вооружения, необходимого для их оснащения, он пошел на значительные уступки Третьему рейху, позволив ему расширить свое участие в горнодобывающих предприятиях материковой Испании и Испанского Марокко. Это была уступка испанского суверенитета, капитуляция, намного превосходящая все, что Республика предоставляла СССР. Министр иностранных дел Франко, граф де Хордана, сообщил немецкому послу о «твердом намерении националистической Испании сохранять ориентацию на Германию в политическом и экономическом плане после окончания войны». После закрытия французской границы и с сокращением помощи Республике со стороны Советского Союза немецкое вооружение, получение которого было обеспечено благодаря такой позиции, дало Франко решающее преимущество для последнего рывка.

Националисты полагались на тактику концентрации воздушных и артиллерийских атак на выбранных небольших участках, а затем на регулярные атаки в батальонных колоннах. Кстати, именно в битве на Эбро капитан Вернер Мельдерс, немецкий ас, изобрел тактику истребителей, которая впоследствии стала стандартной практикой. К середине ноября франкисты ценой чудовищных потерь вытеснили республиканцев с территории, которую те захватили в июле. Остатки республиканской армии под командованием Мануэля Тагуэньи покинули правый берег Эбро поздно ночью 15 ноября 1938 года, перейдя реку во Фликсе по железному мосту, который затем был взорван. Многим пришлось в поисках спасения преодолевать реку вплавь.

Битва длилась 113 дней, и на холмистой местности площадью около пятисот квадратных километров схлестнулись почти 250 000 человек. В битве на Эбро сильно пострадали обе стороны, хотя точное число погибших трудно установить до сих пор. Были убиты в общем около 13 250 испанцев и иностранцев, 6100 (45%) из них были франкистами, а 7150 (55%) республиканцами. Около 110 000 человек получили ранения или увечья – примерно в таком же соотношении. Плодородная Терра-Альта превратилась в огромное кладбище: десятки тысяч человек были захоронены немедленно, многие остались лежать без захоронения, кто-то утонул в реке. Человеческие останки и по сей день регулярно обнаруживают в этом регионе. Сама битва уничтожила июльский урожай пшеницы и ячменя, августовский урожай миндаля, сентябрьский урожай винограда и ноябрьский – оливок. Отступая, республиканцы оставляли много убитых и много ценной техники. Сразу после окончания войны республиканские военнопленные, принужденные работать на организацию Сервисьос де Рекуперасьон («Служба по восстановлению») нового режима, собрали 75 000 тонн использованного военного снаряжения и снарядов. В течение многих лет после этого жители региона зарабатывали на жизнь, прочесывая территорию в поисках шрапнели и другого металлолома. Это было опасное занятие: многие гибли от неразорвавшихся во время войны снарядов.

Республика потеряла свою армию. Последний отчаянный рывок обернулся решающей победой националистов. Республика так и не оправилась от этого удара, а франкисты вскоре вторглись в Каталонию. И все же Висенте Рохо добился нескольких целей, которые ставил перед собой: он предотвратил наступление на Валенсию и принудил основные силы франкистов вступить в бой на местности, которая не позволяла полностью реализовать все преимущества от их материального и количественного превосходства. Врагу были нанесены большие потери, хотя и огромной ценой, и война все же продлилась – в соответствии с надеждой Негрина на то, что демократические страны прозреют и осознают степень угрозы, которая исходит для них от агрессивных стран «оси». И лишь Мюнхен окончательно превратил исход битвы на Эбро в сокрушительное поражение.

По сути, Республика была разгромлена, однако она просто отказывалась признать этот факт. Мадрид и Барселона не справлялись с потоками беженцев, а их население оказалось на грани голодной смерти. Негрин снова принялся искать возможность добиться компромиссного мира. В знак искренности своих намерений Республика предложила вывести из страны иностранных добровольцев. Точку зрения правительства изложил Фернандо де лос Риос, посол республиканцев в США: «Испания с самого начала выступала за вывод всех иностранных элементов по двум причинам. Во-первых, потому что неправильно вмешивать иностранные элементы в чисто внутреннюю борьбу. И, во-вторых, потому что мы уверены, что, как только эти иностранные элементы будут выведены, конец гражданской войны будет очень близок». Республиканская пропаганда все чаще представляла войну как патриотическую борьбу за избавление Испании от иностранных захватчиков. Наряду с ликвидацией последних остатков революции и открытием церквей это было еще одним усилием – тщетным – проложить путь к возможному мирному соглашению.

29 октября 1938 года в Барселоне состоялся прощальный парад Интернациональных бригад. В присутствии многих тысяч выкрикивающих – сквозь слезы – приветствия испанцев лидер коммунистов Долорес Ибаррури, Пассионария, произнесла эмоциональную и трогательную речь: «Товарищи из Интербригад! Политические причины, государственные интересы, благо того самого дела, ради которого вы с безграничной щедростью проливали свою кровь, отправляют некоторых из вас обратно в ваши страны, а некоторых – в вынужденное изгнание. Можете ехать с гордостью. Вы – история. Вы – легенда. Вы – героический пример солидарности и универсальности демократии… Мы вас не забудем; и, когда оливковое древо мира вновь зазеленеет, увитое лаврами победы Испанской Республики, возвращайтесь! Возвращайтесь к нам, и вы найдете здесь родину». Затем воины Интербригад прошествовали по площади под скорбным взглядом президента Асаньи, а зрители бросали им цветы.

Точное число добровольцев подсчитать сложно. Цифры разнятся: от 34 000 (минимум) до 60 000 человек (максимум), приехавших из пятидесяти разных стран, чтобы бороться с фашизмом в Испании. Почти 20% из них погибли, большинство получили ранения различной степени тяжести. В октябре 1938 года в Испании все еще находилось 12 673 иностранных добровольца. Они начали постепенно разъезжаться по домам или возвращаться в места эмиграции, где зачастую их ждала еще более ужасная судьба, чем та, что выпадала до тех пор. Многие, когда пала Франция, угодили в застенки нацистов. Те, кто выжил, не могли вернуться в Испанию до самой смерти Франко – еще тридцать семь лет. Однако пророчество Долорес Ибаррури частично сбылось в конце 1995 года, когда социалистическое правительство Фелипе Гонсалеса предоставило испанское гражданство тем членам Интербригад, кто дожил до этого дня.

Вывод Интернациональных бригад не оставил у республиканского населения никаких сомнений в неизбежности поражения. Военные действия продолжались только из страха, рожденного широко растиражированной решимостью Франко уничтожить в Испании либерализм, социализм и коммунизм. 7 ноября Франко заявил вице-президенту United Press Джеймсу Миллеру: «Никакого примирения не будет, поскольку преступники и их жертвы не могут жить вместе». Он продолжил с угрозой в голосе: «В нашем каталоге хранится более двух миллионов имен с доказательствами их преступлений». Барон фон Шторер докладывал на Вильгельмштрассе 19 ноября 1938 года: «Основными факторами, которые по-прежнему разделяют воюющие стороны, являются недоверие, страх и ненависть. Первое особенно распространено среди белых, второе – среди красных, тогда как ненависть и желание мести присутствуют у представителей обеих сторон почти в равной степени». Франко отверг любую возможность амнистии для республиканцев. Он был приверженцем политики институционализированной мести. Политические досье и ту документацию, которые захватывали националисты по мере того, как один город за другим уступал им, собрали в Саламанке. Тщательно просеянная информация дала основу для создания массивной картотеки членов политических партий, профсоюзов и масонских лож. Неудивительно, что республиканская зона продолжала воевать из страха перед репрессиями националистов.

23 декабря 1938 года Франко нанес окончательный удар. Он располагал новой немецкой техникой и достаточным количеством войск, чтобы сменять военнослужащих каждые два дня. Разбитые республиканцы могли оказать лишь символическое сопротивление. К началу 1939 года Барселона трещала по швам из-за десятков тысяч голодных беженцев со всей Испании. Их неустанно преследовали войска генерала Франко, и передышка была недолгой. Республиканское правительство, переехавшее из Валенсии в Барселону в октябре 1938 года, 25 января 1939 года бежало на север, в Жерону. На следующий день повстанцы вошли в голодающую столицу Каталонии. Улицы были пустынны. Неизменно отвратительный Луис Болин писал: «Стояло ужасающее зловоние. Улицы, которые годами не подметали, были завалены осенними листьями и мусором – те же кучи грязи, что красные оставляли в каждом занятом ими городе… Пыль в "Ритце", лучшем отеле города, была толщиной в несколько дюймов». Пока Болин подгонял уборщиц, почти полмиллиона беженцев тащились на север.

23 января пришло известие о том, что националисты достигли реки Льобрегат в нескольких километрах к югу от Барселоны, и начался колоссальный исход. Сотни тысяч напуганных женщин, детей, стариков и побежденных солдат двинулись в сторону Франции. Сквозь жуткий холод и мокрый снег, по дорогам, которые бомбили и поливали пулеметным огнем самолеты националистов, тянулись толпы людей, завернувшихся в одеяла и несущих в руках немногочисленные пожитки; некоторые с младенцами. Женщины рожали прямо на обочине дороги. Малыши умирали от холода, детей затаптывали насмерть. Те, кому это удавалось, втискивались во все мыслимые виды транспорта. С 28 января французское правительство стало неохотно пропускать первых беженцев через границу. Отступление несчастных, медленно продвигавшихся на север, прикрывали с отчаянным героизмом остатки республиканской армии.

То, что осталось от Кортесов Республики, провело последнее заседание в Фигерасе недалеко от французской границы. В воскресенье 6 февраля, после уговоров Негрина вернуться в Мадрид, президент Республики Мануэль Асанья выбрал изгнание. Несколько месяцев спустя он описал свой отъезд в письме к другу, Анхелю Оссорио: то, как это было организовано, символизировало бедственное положение Республики. Асанья должен был уехать на рассвете вместе с председателем Кортесов, Диего Мартинесом Баррио, в сопровождении нескольких полицейских машин. Машина Мартинеса Баррио сломалась, и Негрин, который при этом присутствовал, взялся толкать ее, чтобы освободить дорогу. Президенту пришлось пересечь границу пешком. Три дня спустя его примеру последовали премьер-министр Негрин и генерал Рохо. Миахе поручили командовать оставшимися силами республиканцев. В конце февраля Асанья подал в отставку, а его преемник, согласно Конституции, Диего Мартинес Баррио, отказался возвращаться в Испанию. Когда Великобритания и Франция объявили, что признают правительство Франко, Республика оказалась в сумеречной юридической зоне: было неясно, насколько законно теперь правительство Негрина.

Вместе с тем под контролем Республики оставалась еще огромная площадь, почти 30% территории Испании. Общее командование этой центральной зоной было возложено на генерала Миаху, хотя большую часть времени он проводил в Валенсии. Негрин и Альварес дель Вайо 9 февраля вылетели из Франции в Аликанте. Негрин все еще лелеял тщетную надежду продержаться до тех пор, пока не начнется общеевропейская война и демократические страны не осознают, что Республика все это время воевала за них. Даже если дальнейшее военное сопротивление было невозможно, коммунисты готовились решительно держаться до конца, чтобы иметь возможность извлечь политический капитал из «дезертирства» своих соперников. Задачу тех, кто выступал против Негрина, облегчило недовольство, которое сеяла «пятая колонна»: рассказывали, что в районах, удерживаемых франкистами, продовольствия было в изобилии. Доводы, что Франко, вероятно, проявит милосердие к тем, кто не был коммунистом, разжигала надежды некоммунистических элементов, которые желали заключить мир на наилучших возможных условиях. Надежды эти, как оказалось, не стоили ломаного гроша: согласно Закону Франко об ответственности, опубликованному 13 февраля, сторонники Республики фактически объявлялись виновными в преступлении, в военном мятеже, что в перевернутом с ног на голову моральном мире Франко означало противодействие его военному перевороту. Независимо от того, продолжал ли Негрин верить, что Республика будет спасена, если разразится война в Европе, иного пути, похоже, не было – только продолжать сражаться. Поэтому Негрин вернулся в Испанию и призвал своих командиров продолжать сопротивление мятежникам. К этому моменту его поддерживали только коммунисты и часть Социалистической партии.

4 марта аскетичный полковник Сехисмундо Касадо, командующий республиканской армией Центра и фактический заместитель Миахи, решился на роковой шаг, чтобы положить конец тому, что превращалось во все более бессмысленную бойню. Вместе с группой экстремистов из ФАИ и выдающимся профессором права, социалистом Хулианом Бестейро Касадо он сформировал разношерстный Национальный совет обороны, объединившийся, чтобы противостоять Негрину. Убеждение Касадо состояло в том, что его контакты в Бургосе помогут переговорам с Франко с надеждой на успех. При этом собственные мотивы Касадо и мотивы его сторонников значительно различались. Он уже несколько месяцев вел тайные переговоры с франкистской «пятой колонной». В настоящее время стало ясно: он надеялся, что, возглавив военное восстание «для спасения Испании от коммунизма», он каким-то образом расположит к себе Франко и обеспечит собственное будущее. Касадо получил поддержку старших офицеров армии, заведомо ложным образом заверив их, что их пенсии и звания сохранятся в послевоенной армии Франко. Он убедил наиболее воинственно настроенных руководителей анархистов, что организует отчаянное сопротивление на последнем рубеже эффективнее, чем Негрин. Те, кто примкнул к нему, например Эдуардо Валь, Хосе Гарсиа Прадас и Мануэль Сальгадо, в прошлом играли видную роль в управлении чекасами в Мадриде. Поскольку Бестейро наивно верил, что Франко проявит милосердие и станет проводить политику примирения, Касадо и «пятая колонна» легко манипулировали им – чтобы он поддержал переворот своим моральным авторитетом.

Высказывалось предположение, что Касадо был британским агентом. Это маловероятно, но он поддерживал контакты и с британскими представителями в Мадриде, которые, безусловно, поощряли его усилия, связанные с прекращением войны. Ранее считалось, что у Касадо не было личных амбиций. Однако его сношения со штаб-квартирой Франко показывают, что это совсем не так. Вполне возможно, что Касадо отчасти мотивировало неприятие позиции Негрина и коммунистов, заявляющих, что надо сражаться до конца, и в то же время выводящих средства из Испании и готовящих самолеты для собственного бегства за границу. Вместе с тем Касадо либо не знал, либо игнорировал тот факт, что Негрин пытался подготовить массовую эвакуацию, которая стала бы необходимой, когда победу Франко нельзя было бы больше сдерживать. Соответственно, его восстание против республиканского правительства спровоцировало то, что фактически стало уже второй гражданской войной в республиканской зоне в рамках гражданской войны, а вместе с ней и масштабной гуманитарной трагедией. Придя к власти в Мадриде, Касадо и его Совет не сделали ровным счетом ничего, чтобы способствовать эвакуации, и сосредоточились на «охоте на ведьм»: борьбе с коммунистами.

Действия Касадо получили неожиданно широкую поддержку, поскольку они наложились на глубинную усталость от войны. В центральной зоне были распространены голод и упадок духа, а враждебность многих рядовых анархистов и социалистов по отношению к коммунистам и их политике сопротивления до конца просто отражали желание поскорее закончить войну. Вклад Бестейро сыграл решающую роль. За долгие годы ему удалось создать себе репутацию порядочного человека, поэтому само его участие придало Хунте Касадо моральную легитимность, которой без Бестейро у нее не было бы. Однако действия Касадо и Бестейро лишали смысла кровопролитие и жертвы предыдущих трех лет: они еще раз разыгрывали военный переворот 18 июля 1936 года в попытке противостоять предполагаемой коммунистической угрозе. Касадо продемонстрировал наивность, полагая, будто Франко готов рассматривать какую-либо форму перемирия, тогда как Бестейро проявил преступную невежественность, преуменьшив вероятные послевоенные репрессии. Судя по его контактам с франкистской «пятой колонной», он высокомерно верил, будто сможет взять на себя задачу стать моральным барьером между победителями и побежденными. Как и многие менее искушенные и менее образованные люди в городах по всей Испании, он принял на веру франкистское утверждение, будто всем, кто невиновен в обычных преступлениях, нечего бояться за свою жизнь и свободу.

Эхо мадридских событий доносилось и до других городов. В Валенсии военный генерал-губернатор Хосе Арангурен отказался передать власть известному своими солдафонскими замашками Энрике Листеру. Странная череда событий развернулась на военно-морской базе Картахены, куда Негрин послал командовать майора-коммуниста Франсиско Галана. Ряд офицеров-артиллеристов, придерживавшихся тех же взглядов, что и Касадо, взбунтовались против Галана. Однако они пришли в замешательство, поняв, что их сторонниками оказались тайные приверженцы националистов, отставные правые и местные фалангисты. Фалангисты захватили местную радиостанцию. Между Галаном, антикоммунистически настроенными республиканскими артиллеристами и националистами возникали беспорядочные стычки. После того как с береговых батарей был обстрелян флот, силы, поддерживающие Негрина, восстановили контроль над базой. Однако в ходе боев командующий республиканским флотом адмирал Мигель Буйса, вступивший в сговор с Касадо, вывел флот в море. Идея состояла в том, чтобы оказать давление на Негрина и принудить его к сдаче, а затем вернуть флот в Картахену. Однако вместо этого правые офицеры заставили Буйсу направить флот во Французскую Северную Африку. В результате у Республики не осталось военно-морских сил, способных прикрывать эвакуацию.

Тем временем 6 марта в Мадриде начались аресты коммунистов. Генерал Миаха с неохотой, но все же согласился присоединиться к Хунте и занял пост ее президента. Бóльшая часть руководства КПИ уже покинула Испанию. Из Франции они в самых резких выражениях осудили Хунту Касадо. 7 марта Луис Барсело, командующий I корпусом Армии Центра, решил действовать без излишней любезности. Его войска окружили Мадрид, и в течение нескольких дней в испанской столице шли ожесточенные бои. IV корпус под командованием анархиста Сиприано Меры сумел одержать верх, и 10 марта было достигнуто соглашение о прекращении огня. Барсело вместе с некоторыми другими офицерами-коммунистами был арестован и казнен. Это ознаменовало конец господства Коммунистической партии в центральной зоне страны. Действительно, сама относительная легкость, с которой Хунта Касадо захватила власть, показывает степень неадекватности обвинений в том, что Республика якобы находилась в тисках советской удушающей хватки. Тем временем Касадо пытался обговаривать условия с Франко. Каудильо же – и тут удивляться не приходится – интересовала только безоговорочная и безусловная капитуляция. Его решимость не идти на компромисс претворится после войны в жизнь: трудовые лагеря, 500 000 заключенных и 150 000 казней лягут в фундамент его диктатуры. Касадо и все члены Совета обороны отправились в изгнание. За исключением Бестейро: тот беспечно остался в Мадриде, веря, что сможет помочь другим спастись, но при этом не осознавая, что переворот Касадо сам по себе серьезно подорвал любые шансы на должным образом организованную эвакуацию тех, кому грозила опасность. Обвиненный в «военном мятеже», Бестейро предстал перед военным трибуналом генералов-мятежников, был приговорен к тридцати годам тюрьмы и умер в заключении.

После того как с ледяной ясностью проявилась вся несостоятельность планов Касадо, военнослужащие по всей линии фронта принялись сдаваться в плен или просто отправлялись домой, хотя некоторые ушли в горы, где продолжали сражаться как партизаны вплоть до 1951 года. 26 марта началось гигантское и практически не встречавшее сопротивления наступление на широком фронте. 27 марта националисты вошли в пугающе тихий Мадрид. Язвительность Луиса Болина ему не изменила: как и в Барселоне, он продолжал отпускать замечания по поводу растерянных и плохо одетых прохожих и «дурно пахнущего и грязного» города. К 31 марта 1939 года вся Испания оказалась под контролем националистов. 1 апреля 1939 года штаб-квартира Франко выпустила последнее официальное сообщение: «Сегодня, когда Красная армия пленена и разоружена, наши победоносные войска достигли своих целей». Франко получил свое вознаграждение в виде телеграммы от папы римского, благодарившего военачальника за ту огромную радость, которую ему доставила «католическая победа» Испании. Речь шла о победе, которая уже унесла свыше полумиллиона жизней и в дальнейшем отняла еще больше. Те республиканцы, которые могли раздобыть какой-нибудь транспорт, в отчаянии пытались хоть как-то добраться до средиземноморских портов. Они тщетно ждали эвакуации в гавани Аликанте, но ни одного республиканского военного корабля, способного защитить их от блокады франкистов, там не оказалось; капитаны же большинства торговых судов отказались заходить в порт. Некоторые отчаявшиеся беженцы предпочли покончить с собой, лишь бы не попасть в руки «Фаланги». Тех, кто добрался до французской границы в начале февраля, унижали, прежде чем загнать в концентрационные лагеря. Женщин, детей и стариков отправляли в транзитные лагеря. Солдат разоружали и препровождали в лагеря на побережье в антисанитарных условиях: такие лагеря создавали на скорую руку, разделяя участки пляжа колючей проволокой. Под пустыми взглядами сенегальских охранников мужчины сооружали импровизированные убежища, зарываясь в мокрый песок.

Густав Реглер, немецкий коммунист, комиссар Интернациональных бригад, был в то время на французской границе, пытаясь разыскать кого-то из своих людей. Позже он писал о душераздирающем зрелище, свидетелем которого стал:

В тот же день прибыли республиканские военнослужащие. Их приняли так, словно они были бродягами… Испанцев спрашивали, что у них в вещмешках и походных сумках, и они отвечали, что, сдав винтовки, они отдали все оружие, которым владели. Но французы презрительно хлопали по вещмешкам и требовали, чтобы их открыли. Испанцы не понимали. До самого последнего мгновения они не могли поверить в то, что допустили трагическую ошибку, поверив в международную солидарность… Грязная дорога, на которой стояли разоруженные люди, была не просто границей между двумя государствами – это была пропасть между двумя мирами. На глазах у префекта и генералов военнослужащие из Garde Mobile забирали сумки и тюки, в которых лежали личные вещи испанцев, и вываливали их содержимое в канаву, полную хлорной извести. Я никогда не видел глаз, полных такого гнева и такой беспомощности, как глаза тех испанцев. Они стояли, будто обратившись в камень, и не понимали.