Республиканцы страдали от многочисленных проблем, о существовании которых националисты и не подозревали. Им и близко не удалось обрести некую общую цель – в отличие от их противников из Саламанки. Политическое соперничество в зоне лоялистов было возможно именно потому, что Республика оставалась демократией даже в условиях военного времени. Соперничество усугублялось из-за вопросов об иностранной помощи и зависимости Республики от СССР и было тесно с ними взаимосвязано. Другой острой проблемой, мешавшей Республике, но не националистам, были сомнения в преданности военнослужащих. Оценки количества офицеров армии, сохранивших верность Республике, разнятся. Франкистские военные историки много говорили о том, что «армия» в целом не восставала. Что сейчас установлено достоверно, так это что в мятеже участвовало меньше старших генералов, чем считалось раньше. Около 70% генералов и небольшое число полковников формально оставались лояльными. И все же военное преимущество по-прежнему, определенно, было на стороне националистов. Помимо полного контроля над лучшим оперативным подразделением – Армией Африки, у них явно имелось гораздо больше полевых командиров, майоров, капитанов и лейтенантов, а также достаточное количество лучших генералов, чтобы ими командовать.

Что еще важнее, офицеры, выбравшие сторону националистов, были преданы делу и на них сразу же можно было положиться в бою. Чего не скажешь о тех, кто остался верен Республике. Им не доверяли просто потому, что многие из их товарищей по оружию уже присоединились к мятежникам. Таким образом, возникали опасения, что они зачастую оставались верны Республике только в силу необходимости, из-за географической случайности – того места, где они оказались 18 июля. Те обманы, которые практиковали Кейпо де Льяно в Севилье, Аранда в Овьедо или офицеры, взявшие Виго и Ла-Корунью, никоим образом не способствовали укреплению представления о том, что армейские офицеры – честные и заслуживающие доверия люди. В ходе войны в республиканской зоне наблюдались многочисленные примеры предательства, саботажа, намеренного проявления некомпетентности и дезертирства. Офицеры-артиллеристы нацеливали батареи так, чтобы снаряды летели мимо цели или «случайно» попадали по войскам республиканцев. Другие при первой же возможности пересекали линию фронта вместе со своими подразделениями, прихватив с собой боевые планы республиканцев. Подозрение, с которым левые относились к офицерам регулярной армии, было вполне понятным. В итоге даже компетентных и преданных офицеров зачастую не задействовали в полной мере. Под руководством фанатичного коммуниста майора Элеутерио Диаса Тендеро был создан комитет, которому было поручено рассортировать офицеров на faccioso (мятежников), безразличных или республиканцев. Благодаря его усилиям появилось ядро того, что стало в дальнейшем Народной армией.

Военное восстание фактически лишило Испанскую Республику значительной части ее вооруженных сил, и оно же оставило режим и без сил правопорядка. В краткосрочной перспективе нехватка воинских частей была стихийно, пусть и не в полной мере, восполнена неподготовленными отрядами ополчения. Проблема с Гражданской гвардией и вооруженной полицией, известной как Штурмовая гвардия, решалась не так просто. В тех районах, где Гражданская гвардия и Штурмовая гвардия сохраняли лояльность, например в Барселоне или Малаге, они держали оборону в интересах Республики. Однако по большей части они оказывались на стороне мятежников, и даже там, где это было не так, к старым силам правопорядка испытывали вполне объяснимое недоверие. Революционный энтузиазм заставлял рабочих уходить на фронт, но добровольно становиться полицейскими они не желали. В результате в первые два месяца войны в республиканской зоне наступил крах закона и порядка.

Республиканские власти прилагали все усилия, чтобы обуздать бесконтрольные элементы. Типичным примером официальной реакции были выступления Индалесио Прието на радио. Хотя официально Прието не занимал никакой должности (официально с 20 июля по 4 сентября он служил просто советником в кабинете Хираля), фактически он был закулисным премьер-министром. Обосновавшись в большом офисе в здании Министерства военно-морского флота, он прикладывал неимоверные усилия, стараясь навести порядок и направить правительство на верные пути в царившем повсюду хаосе. Выступая на радио 8 августа 1936 года, он заявил:

Даже если ужасные и трагические сообщения о том, что произошло и происходит в районах, контролируемых нашими врагами, правдивы, даже если изо дня в день мы получаем списки имен товарищей, любимых друзей, несправедливо обреченных на смерть только лишь в силу их преданности идеалу, не подражайте, умоляю вас, не подражайте врагу. Отвечайте на его жестокость жалостью, отвечайте на его дикость милосердием, отвечайте на бесчинства врага щедрой благосклонностью. Не подражайте им! Не подражайте им! Будьте выше их в моральном отношении! Будьте великодушнее их. Поймите меня правильно: я не прошу вас терять силы в борьбе, лишаться пыла в битве. Я призываю к стойкости в бою, пусть у вас будет «стальная грудь», как называют себя некоторые из наших храбрых ополченцев. «Стальная грудь» – но отзывчивые сердца, способные содрогаться, оказавшись перед лицом человеческих страданий, способные на жалость и чувствительность, без которых теряется сама суть человеческого величия.

Хулиан Сугасагойтия, редактор ежедневной газеты El Socialista и преданный сторонник Индалесио Прието, писал, что «сила государства – на улицах». Охарактеризованный Асаньей как «молчаливый баск», он использовал свое положение, чтобы пропагандировать дисциплину в тылу и уважение к жизням противников на поле боя. Иллюстрацией этического тона, принятого в газете, может послужить его редакционная статья от 3 октября 1936 года под заголовком «Моральные обязательства на войне». Он писал: «Жизнь противника, который сдается, неприкосновенна; ни один боец не может лишить его жизни. Мятежники ведут себя иначе? Это не имеет значения. Мы должны вести себя так».

Тем не менее в течение короткого периода времени сделался нормой терроризм, направленный в основном против сторонников правых партий и духовенства. Его распространению способствовало фактическое исчезновение полиции и судебной системы, а также тот факт, что революционные толпы открыли двери тюрем и освободили рядовых заключенных. Соответственно, под прикрытием риторики революционного правосудия совершалось всевозможное насилие. В некоторых случаях насилие, безусловно, было выражением народного возмущения самим фактом военного переворота и его попыткой уничтожить успехи Республики. Люди мстили тем слоям общества, от имени которых действовали военные. Так, ненависть к репрессивной социальной системе выплескивалась в убийствах или унижении приходских священников, которые ее оправдывали, гражданских гвардейцев и полицейских, которые ее защищали, богачей, которые ею пользовались, и агентов работодателей и землевладельцев, которые воплощали ее в жизнь. В некоторых случаях в актах насилия проявлялся революционный аспект: к таковым относится сжигание записей о собственности и земельных кадастров. Но совершались и чисто уголовные преступления, убийства, изнасилования, кражи, практиковалось сведение личных счетов. Суды были заменены революционными трибуналами, созданными силами политических партий и профсоюзов.

По мнению анархиста Хуана Гарсии Оливера, который стал министром юстиции в ноябре 1936 года, это было оправданно: «Каждый создавал свое собственное правосудие и сам его отправлял. Некоторые называли это убийством, но я утверждаю, что это было правосудие, отправляемое напрямую народом в ситуации полного отсутствия обычных судебных органов». Гораздо менее организованными, чем даже упомянутые «трибуналы», были неконтролируемые акты возмездия и месть за преступления в прошлом, реальные и мнимые. Полуночные пасеос (выезды, сопровождавшиеся расправами), организуемые патрулями ополченцев или отдельными бандитами, заканчивались тем, что к рассвету на обочинах дорог лежали трупы. Правительство все же предпринимало меры, чтобы положить конец самочинному «правосудию». Еще при премьер-министре Хосе Хирале после резни в тюрьме Карсель Модело в Мадриде 23 августа 1936 года оно создало Народные трибуналы, чтобы сдерживать революционные эксцессы. Однако в первые недели войны этим трибуналам не удавалось справиться с проблемой.

После того как все ограничения исчезли, полностью сдерживать волну столь долго подавляемых антиправых настроений было невозможно. Церкви и монастыри в республиканской зоне разграблялись и сжигались. Многие из них демонстративно перепрофилировались под тюрьмы, гаражи или склады. Акты осквернения – уничтожение произведений искусства или использование священных облачений для пародирования религиозных обрядов – обычно носили символический, зачастую театральный характер. Наибольшего доверия заслуживает исследование религиозных преследований во время гражданской войны, выполненное отцом Антонио Монтеро: он утверждает, что убиты или казнены были 6832 представителя духовенства и религиозных орденов. Многие бежали за границу. Ненависть народа к Церкви объяснялась как ее традиционной связью с правыми, так и тем, что Церковь беззастенчиво легитимировала военный мятеж. В ходе войны в республиканской зоне было убито около 55 000 мирных жителей. Найти этому простое объяснение не так уж легко. Некоторые – например, убитые в Паракуэльос-дель-Хараме и Торрехон-де-Ардосе во время осады Мадрида – стали жертвами решений, основанных на оценке их потенциальной опасности для дела республиканцев. Некоторых казнили как известных представителей «пятой колонны». Иные погибли при вспышках массового гнева, которые случались, когда поступали новости о диких чистках, проводимых в националистической зоне, и особенно о зверствах, совершаемых марокканцами Франко. Еще одним очевидным спусковым крючком для народной ярости были авианалеты на республиканские города.

Каковы бы ни были его причины, насилие нанесло серьезный ущерб репутации Республики за рубежом и подрывало ее усилия обеспечить себе международную поддержку. Как ни странно, зверства в зоне националистов никоим образом не навредили их позиции даже в глазах британских и французских правительственных кругов, не говоря уже о Берлине или Риме. Республиканцев и социалистов, таких как Асанья, Прието и Негрин, шокировали убийства без суда и следствия: ведь для них сама легитимность Республики основывалась на ее демократических нормах и защите ею верховенства закона. Узнав о расстрелах в Карсель Модело в августе, Негрин поехал в эту тюрьму, чтобы попытаться остановить расправу. Он прибыл слишком поздно и был настолько возмущен и разочарован, что выдал яростную тираду против преступников, которая едва не стоила ему жизни. После этого в Мадриде, а затем и в Валенсии он выходил на улицы по ночам, безоружный и без сопровождения, и противостоял группам ополченцев, которые осуществляли незаконные аресты.

Власти пытались обуздывать народную ярость даже в осажденном Мадриде. 14 ноября Генеральный штаб воспользовался прессой и радио, чтобы распространить приказ: с любым вражеским летчиком, который совершил аварийную посадку или выпрыгнул из самолета с парашютом, следует обращаться достойным образом. «Мы очень хорошо понимаем гнев и ярость, которые охватывают милисианос, когда они видят фашистов, разрушающих наши дома. Но принципы военного характера обязывают нас требовать, чтобы все подразделения обращались с пленными летчиками с щепетильностью. Летчик, спустившийся на парашюте, – hors de combat[15], и в то же время – ценный источник информации. Военные власти надеются, что этот приказ будет выполняться не в силу возможных санкций, а благодаря порядочности республиканских бойцов».

За день до этого русский летчик, катапультировавшийся из самолета, был ранен, когда спускался на парашюте: в него стреляли лоялисты с земли. Стоило ему приземлиться, его приняли за немца и избили. В конце концов, признав в нем русского, его доставили в госпиталь, где он скончался от ран. Приказ Генерального штаба был выпущен, чтобы избежать повторения подобных случаев в будущем. Однако на стороне противника опасность для сбитых пилотов была куда серьезнее. В тот же день, когда республиканцы опубликовали этот приказ, 14 ноября, после воздушного боя над Мадридом истребитель республиканцев приземлился за линией фронта на территории националистов. Пилот был схвачен и изрублен на куски. На следующий день расчлененный труп был тщательно упакован в деревянный ящик, который затем сбросили на парашюте над центром Мадрида с подписью: «Хунте обороны».

Отсрочки в процессе восстановления закона и порядка и при организации военных действий были прямым следствием запутанных отношений между институтами государства и властью, перешедшей в руки народа. Наиболее остро эта неоднозначность проявлялась в Барселоне, ее открыто признавал президент Женералитата Луис Компанис, лидер буржуазной республиканской партии «Эскерра». 20 июля 1936 года, сразу после того, как был подавлен мятеж, ему нанесла визит делегация НКТ, в которую вошли Буэнавентура Дуррути, Рикардо Санс и Хуан Гарсиа Оливер. С удивительной прямотой – и изрядной долей хитрости – он сказал им: «Сегодня вы хозяева города и Каталонии… Вы победили, и все в вашей власти; если вы не нуждаетесь во мне или не хотите видеть меня президентом Каталонии, скажите мне об этом сейчас. Если же, напротив, вы полагаете, что на своем посту, с людьми моей партии, с моим именем и моим авторитетом я могу быть полезен в борьбе… вы можете рассчитывать на меня и на мою преданность как человека и как политика». Застигнутая врасплох, делегация анархистов попросила Компаниса остаться на посту. Затем их убедили присоединиться к членам Народного фронта, к которому НКТ официально не принадлежала, и создать Комитет антифашистской милиции как для организации социальной революции, так и для ее военной защиты.

Даже после всесторонних консультаций руководство НКТ согласилось со спонтанным решением Дуррути, Санса и Гарсии Оливера. Сочетание аполитичной антигосударственной идеологии и многолетней вовлеченности в повседневную профсоюзную деятельность НКТ привело к тому, что анархо-синдикалисты оказались не слишком готовы к импровизированному созданию институтов, отвечающих и за осуществление революции, и за ведение военных действий. Комитет антифашистской милиции стал для них отличным способом сохранить лицо. Вроде как все под рабочим контролем, но при этом негласно НКТ признавала, что Центральный комитет антифашистской милиции – лишь один из комитетов Женералитата. Компанис успешно обеспечил преемственность государственной власти, пусть на время сама эта тема некоторым образом отошла на задний план. Это гарантировало присутствие в Комитете его собственной либеральной республиканской партии «Левые республиканцы Каталонии» (Esquerra Republicana de Catalunya) и Каталонской Коммунистической партии (Объединенной социалистической партии Каталонии, ОСПК, Partit Socialista Unificat de Catalunya). ОСПК была настолько же предана делу сдерживания революции, как и Компанис с его «Эскеррой». Компанис вынудил НКТ взять на себя ответственность без устойчиво оформленной власти. Анархистам не приходило в голову, что их реальная власть на улицах может оказаться недолговечной. К концу сентября НКТ согласилась на роспуск Комитета антифашистской милиции и собственное прямое участие в работе Женералитата.

В Мадриде профсоюзы пользовались очень большим влиянием в правительстве благодаря контролю над транспортом и коммуникациями, но в конечном итоге государственный аппарат выжил, несмотря на видимость революционного переворота. В небольших городах и деревнях были созданы Комитеты Народного фронта и Комитеты общественной безопасности. В атмосфере неистового революционного энтузиазма вопрос государственной власти казался неактуальным. Грузовики, полные членов профсоюзов, отправлялись на фронт в сопровождении изготовленных из наличных материалов броневиков. Роскошные отели Мадрида и Барселоны реквизировали, их обеденные залы превратили в столовые для ополченцев. Символы респектабельности среднего класса в одночасье исчезли. Шляпы, галстуки, чаевые в ресторанах, вежливая форма обращения на «вы» (Usted) – все это ушло в прошлое. В Барселоне были закрыты бордели и кабаре. Профсоюзы контролировали ситуацию на протяжении двух месяцев. Они пребывали в эйфории и верили, что захват средств производства – и есть революция. Однако успехи Армии Африки Франко и Северной армии Молы с неизбежностью указывали на необходимость согласования военных и экономических усилий. К концу сентября Комитет антифашистской милиции был распущен, а НКТ вошла в состав Женералитата вместе с ОСПК и «Левыми республиканцами».

Сосуществование традиционных институтов государства и стихийных революционных комитетов рабочих было наиболее явным симптомом самой драматической из проблем Республики. Она возникла из-за противоречивых амбиций различных групп, составляющих Народный фронт. Главный вопрос касался того, что считать первостепенным, войну или революцию. Мнение Коммунистической партии, правого крыла Социалистической партии и буржуазных республиканских политиков сводилось к тому, что сначала нужно победить в войне, чтобы у революции появилась хоть малейшая возможность восторжествовать впоследствии. За возможным исключением крыла Прието в ИСРП этот аргумент отражал собственные интересы сторон. Для анархо-синдикалистской НКТ, более или менее троцкистской ПОУМ и левого крыла ИСРП пролетарская революция сама по себе была важнейшей предпосылкой для разгрома фашизма. Революционная точка зрения лучше всего отразилась в афоризме: «Народ с оружием в руках выиграл революцию; Народная армия проиграла войну». Однако ни народные победы над повстанцами в Барселоне и Мадриде в первые дни войны, ни итоговое поражение организованной коммунистами Народной армии не могут дать окончательный ответ в этом споре. В конце концов, за первые десять месяцев войны, до того как коммунисты окончательно установили свое главенство, Республика потеряла гораздо больше территорий, чем за последующие двадцать три месяца, в течение которых они играли ведущую роль в военных действиях.

После 1939 года республиканцы Испании вступили в ожесточенную полемику, кто несет ответственность за поражение. Согласно мнению коммунистов и их союзников, гражданская война в Испании шла между фашизмом и народной, демократической, антифашистской республикой. С этой точки зрения народные революционные движения были препятствием, которое не только мешало выполнению главной задачи – созданию эффективной армии для победы в войне, – но и грозило обрушить на голову Республики союз консервативных демократических стран Запада с державами «оси». Противоположную точку зрения лучше всего можно выразить словами итальянского анархиста Камило Бернери, который погиб при невыясненных обстоятельствах в Барселоне в мае 1937 года: его убили либо русские агенты, либо итальянская тайная полиция. Бернери писал: «Дилемма "война или революция" не имеет смысла. Единственная дилемма такова: победа над Франко путем революционной войны или поражение». Иными словами, капитализм, породивший фашизм, могла уничтожить только полномасштабная пролетарская революция. Это осознавали колеблющиеся республиканские власти, которые не решались вооружить рабочих 18 июля. Они справедливо опасались, что, вооружив рабочих для подавления военного восстания, тем самым рискуют запустить пролетарскую революцию.

Обе диаметрально противоположные позиции основывались на предвзятом взгляде на войну. Заклеймив революционеров как вредителей и объективных врагов народного дела, коммунисты игнорировали тот факт, что единственным великим и уникальным оружием, которым обладала Республика, был народный энтузиазм. И эффект от этого оружия сошел на нет, когда революционные структуры оказались самым безжалостным образом уничтожены. Революционная же точка зрения склонна недооценивать как ситуацию в мире, так и масштаб традиционной военной мощи, противостоявшей Республике. Маловероятно, чтобы Британия Чемберлена или даже не пришедшая к единому мнению Франция Блюма сложа руки наблюдали за тем, как в Средиземноморье строится полноценное революционное общество. Позиция же коммунистов подразумевает, что окончательный исход гражданской войны был неизбежен. Позиция сторонников революции избегает этой ловушки только за счет того, что они попадают в другую: противореча фактам, утверждают, что «если бы была развязана революционная война, Франко был бы разбит».

В 1969 году Ноам Хомский возобновил эту дискуссию, пытаясь связать борьбу в Испании с народно-освободительными движениями, которые в тот момент активно проявляли себя в Юго-Восточной Азии. При этом Хомский предложил ценные идеи о силе народного революционного энтузиазма. С другой стороны, его аналогии не выдерживают критики в силу того, что ни Ларго Кабальеро, ни даже Дуррути не были Хо Ши Мином, и, что еще важнее, потому, что у них не было «тропы Хо Ши Мина», ведущей через Пиренеи к какому-нибудь сильному союзнику. Привлекательность взглядов Хомского имеет три аспекта. Во-первых, уничтожение коммунистами народной революции представляется для истинных сторонников борьбы испанского народа против самых реакционных элементов в испанском обществе и их иностранных фашистских союзников трагической потерей. В то же время многие консервативные историки радовались возможности осудить зверства коммунистов в Испании, расправлявшихся с революционными группами, к которым в иной ситуации эти историки не испытывали бы никакой симпатии. И наконец, поскольку идея коммунистов, что война главнее революции, была проверена на практике и оказалась несостоятельной, легко ухватиться за контрфактическую соломинку, что, если бы не коммунисты, Республика победила бы в гражданской войне. Всему этому противопоставлена неоспоримая убежденность коммунистов, буржуазных республиканцев и умеренных социалистов в том, что, как только восстание переросло в гражданскую войну, первоочередной задачей должна была стать победа в этой войне.

Однако реальность революционных событий, которые разворачивались в первые дни войны, нельзя просто проигнорировать. Они имели масштабные последствия как с точки зрения отношения народных масс к военным усилиям лоялистов, так и с точки зрения международного контекста, в котором вынуждена была существовать Республика. По всей Испании до июля 1936 года шло несколько классовых войн. В националистической зоне их подавляли жесточайшими репрессиями. Были уничтожены не только рабочие организации и их члены – та же участь ожидала и сторонников буржуазных республиканских партий. В зоне республиканцев таких жестоких попыток решить классовую проблему не предпринималось. Были случаи убийства фабрикантов и землевладельцев, а средства производства переходили к городским и сельским трудящимся классам. Однако противоречия между буржуазно-демократическими республиканцами и умеренными социалистами, с одной стороны, и революционными пролетарскими группами, с другой, оставались актуальными. То, что рабочим удалось разгромить повстанцев, привело к ситуации двоевластия, олицетворением которой стала встреча Компаниса с лидерами НКТ. В теории страной управляли республиканское правительство в Мадриде и Женералитат в Каталонии, но фактически власть перешла, хотя и очень ненадолго, к анархо-синдикалистским рабочим в Барселоне и к ВСТ в Мадриде.

Решение делегации НКТ позволить Компанису остаться на посту подразумевало молчаливое принятие того факта, что задачу осуществить либертарианскую революцию следует отложить ради более первостепенной: разгромить общего врага. Однако под воздействием рядовых членов НКТ ее отдельные профсоюзы проигнорировали решение руководства и сделали все возможное, чтобы революционный переворот все же состоялся. В промышленности и торговле произошла массовая коллективизация, охватившая не только крупные, но и мелкие предприятия и мастерские. Ее успех оказался столь существенным, что произвел впечатление даже на коммунистов. Один из них, Нарсисо Хулиан, железнодорожник, прибывший в Барселону в ночь накануне восстания, сказал британскому историку Рональду Фрейзеру, записывавшему рассказы очевидцев: «Это было невероятно, это на практике доказало то, что известно в теории: силу и могущество народных масс, когда они выходят на улицы. Внезапно вы чувствуете их творческую мощь; вы не можете представить, как быстро массы способны самоорганизоваться. Формы власти и собственности, которые они изобретают, намного превосходят все, о чем вы мечтали или читали в книгах».

Однако Барселона не была типична для всей республиканской части Испании. В зависимости от провинции варьировался объем революционного захвата земель и промышленных предприятий. Единственными общими чертами были беспорядок и хаос, характерные для первых месяцев войны в республиканской зоне. Более того, революционный пыл, который чувствовался в Барселоне, испытали не так много других городов. В Мадриде, где в любом случае было гораздо меньше промышленных предприятий, атмосфера была более мрачной и скорее военной, нежели революционной. Валенсия не пережила социального катаклизма, сопоставимого по масштабам с Барселоной, в то время как в Сан-Себастьяне и Бильбао дела обстояли примерно так же, как и до 18 июля. По всей сельской Испании, прежде всего в районах с крупными землевладениями, латифундиями, и с неплодородными почвами, крестьяне быстро решили земельный вопрос путем проведения коллективизации. В Андалусии наблюдалась впечатляющая социальная политика жесткой экономии. «Тирания собственности» была отменена, а вместе с ней и такие пороки, как потребление кофе и алкоголя. В некоторых частях Арагона происходило то же самое, хотя спонтанность и революционный характер коллективизации по большей части были преувеличены. В некоторых частях Кастилии, контролируемой республиканцами, бедность превозмогла инстинктивный индивидуализм мелких землевладельцев. Однако зажиточные фермеры Каталонии, Леванта и Астурии ни малейшего энтузиазма на этот счет не проявляли.

Коллективы сильно различались по способу организации и управления. Более того, не все они были созданы НКТ. В Леванте, например, складывались ситуации, когда в одном небольшом городке (пуэбло) возникало три коллективных хозяйства, один из которых контролировался НКТ, второй – ВСТ, а третий – левыми республиканцами. Не все конфискованные земли подверглись коллективизации, и объем захваченных земель варьировался в зависимости от региона. Например, недавнее исследование профессора Авроры Бош показало, что в Хаэне было экспроприировано 65% полезной площади земель, причем коллективизировано – 80% этих конфискованных земель; в Валенсии было захвачено лишь 13,8% площади земель, из которых лишь 31,58% были переданы коллективам. Однако в целом во всех республиканских районах коллективизация происходила наиболее интенсивно там, где наибольшим авторитетом пользовалась НКТ. Особенно очевидно это было в Арагоне. Там районы с наибольшей численностью членов профсоюзов ВСТ находились на западе региона и были захвачены мятежниками. Коммунистическая же партия Испании в Арагоне была очень слаба, и у республиканцев не имелось достаточно сплоченных местных организаций, которые могли бы контролировать власть. Это оставляло поле деятельности для НКТ, хотя по-настоящему сильна она была только в провинции Сарагоса. Арагонские анархо-синдикалисты, занимающиеся коллективизацией, получили подкрепление благодаря военной помощи своих каталонских товарищей.

Действительно, первоначальное преобладание членов НКТ в революционных комитетах Арагона рассматривалось во многом как результат влияния каталонского ополчения. После провала военного восстания на востоке Арагона отряды каталонского ополчения НКТ сыграли ключевую роль в создании подходящего «климата» для социальной революции. По мнению коммунистов, это делалось под угрозой применения оружия. Во многих районах этого региона коллективизация вовсе не была спонтанным шагом крестьян, переход к коллективной форме хозяйствования навязывали силой. Более того, независимо от того, была ли она действительно спонтанной или коллективы создавались принудительно, все они сталкивались с проблемой воплощения в жизнь того, что до этого момента было лишь абстрактной теорией. По мнению Хуана Сафона, каталонского активиста НКТ, который позже написал книгу о своем опыте работы в качестве советника по пропаганде в Революционном совете Арагона, «мы пытались воплотить в жизнь либертарианский коммунизм, о котором, как это ни печально, никто из нас в действительности ничего не знал».

Совет Арагона был основан в начале октября 1936 года в попытке заполнить политический вакуум, возникший из-за военного восстания и широкомасштабной коллективизации. Будучи «вотчиной» НКТ, Совет с самого начала вызывал враждебное отношение со стороны как коммунистов, так и социалистов и республиканцев. В декабре он добился официального признания центральным правительством Ларго Кабальеро. За этим последовало создание муниципальных советов и включение в состав Совета представителей других партий Народного фронта. Вскоре Совет столкнулся с дилеммой: нужно было попытаться создать некую целостную структуру для ряда крайне неорганизованных местных органов, не нарушая при этом их «стихийности». В этом случае он был вынужден заняться экономической централизацией, и в процессе ему пришлось отойти от следования анархистскому принципу автономии местного правительства. Действительно, Совет Арагона подвергался нападкам со стороны других организаций Народного фронта из-за проводимой им политики интервенционизма, особенно на сахарном заводе в городе Монсоне, а внутри НКТ его обвиняли даже в «контрреволюционной деятельности». Это не помешало коммунистам осудить Совет за навязывание «тирании бандитов».

Примерно то же самое происходило и в Валенсии, где ощущалась явная нехватка четких представлений о том, как управлять коллективами на практике. Более того, местные провинциальные делегаты правительственного Института аграрной реформы оказались совершенно не способны навести хоть какой-то порядок. В результате коллективам в Валенсии разрешили работать совершенно независимо и автономно. Это, в совокупности с насилием, которое по большей части сопровождало коллективизацию, оказало катастрофическое воздействие на экономику Валенсии, в которой сельское хозяйство играло ключевую роль. Пострадало производство риса и апельсинов – культур, которые Валенсия отправляла на экспорт, важнейшего источника иностранной валюты для Республики. Экономический хаос достиг таких масштабов, что даже провинциальные революционные власти признали необходимость установления некой единой нормы. Однако, несмотря на создание Экономического совета Валенсии, результаты его деятельности были невелики, если были вообще. На самом деле случаи тотальной коллективизации и провозглашения либертарианского коммунизма в Валенсии немногочисленны и кратковременны. Война вряд ли была подходящей ситуацией для проведения масштабных экономических экспериментов. Коллективизация же обычно нарушала как непрерывность производства, так и рыночные механизмы, и именно тогда, когда в планировании и координации ощущалась наибольшая потребность.

Безземельные батраки, как правило, принимали коллективизацию в сельской местности на ура, а вот у мелких землевладельцев она вызывала возмущение: они видели истощение рынка труда, угрозу конкуренции со стороны предприятий достаточно крупных, чтобы иметь возможность сэкономить за счет объемов и, в конце концов, угрозу экспроприации их собственного имущества. Несколько упрощая, можно сказать, что республиканская деревня замерла в ожидании конфликта между сельским пролетариатом, сплотившимся в коллективах, и средним классом, владевшим небольшими участками земли. Схожим образом в промышленных городах мелкие предприниматели, которые вполне могли голосовать за Республику, ожидали коллективизации с беспокойством. Эти две конфликтующие группы и в городе, и в деревне обращались к разным представителям национальной власти: коллективизаторы – к НКТ и ВСТ, мелкие землевладельцы и предприниматели – к республиканскому правительству. Можно было бы ожидать, что подавляющая сила пролетариата одержит верх, если бы в это время не приходилось вести военные действия против Франко, Гитлера и Муссолини. Однако потребность в иностранной помощи и тот факт, что ее оказывал Советский Союз, вскоре изменили соотношение сил в республиканской зоне. Коммунистическая партия вышла из относительной тени и стала определять политику Республики, поскольку именно посредством коммунистов приходила советская помощь.

Советская политика в отношении Испании была сдержанной, так как Сталин искал себе западных союзников для борьбы с Гитлером. Соответственно, советская помощь не должна была спровоцировать развитие в Испании такого политического и социального сценария, который французские и британские политики посчитают абсолютно неприемлемым. Это подразумевало гарантию, что Испанская Республика останется буржуазно-демократическим парламентским режимом. В любом случае испанские коммунисты были убеждены, что на своем пути к социализму Испания волею судьбы непременно должна пройти через буржуазно-демократический этап. Они не сумели понять, что в правовом и экономическом отношении Испания уже пережила буржуазную революцию, пусть даже и не сопровождавшуюся революцией демократической в политическом плане, в XIX веке. Таким образом, советские директивы и ее собственные ошибки в анализе испанской истории приведут к тому, что в потенциальных классовых конфликтах лоялистской зоны недавно набравшая силу Коммунистическая партия Испании станет поддерживать буржуазные республиканские силы. Возникшие из-за этого трения между коммунистами и революционными силами были ожесточенными и жестокими. В 1937 году положение усугубилось еще больше из-за решимости советских советников повторить московские чистки и сталинскую «охоту на ведьм» против троцкистов в Испании.

Однако было бы ошибкой сфокусироваться исключительно на разногласиях между организациями левого крыла. В мрачном мире Великой депрессии республиканский эксперимент вселил во многих испанцев и иностранцев надежду на эгалитарное будущее. Несмотря на неумолимое ухудшение ситуации в условиях военного времени – дефицит, карточную систему, разнообразные лишения, – убежденность, что за Республику стоит бороться, сохранялась и в 1938 году. Одной из основных сфер, укреплявших решимость отстаивать перемены, был «женский вопрос» – проникновение женщин в ранее недоступные им области политики, экономики и общества. Необходимость мобилизации общества для всеобщей войны дала женщинам в обеих зонах возможность принципиально нового участия в жизни как правительства, так и общества в целом. Как и во всех современных войнах, насильственными действиями занимались почти исключительно мужчины, и для женщин это означало необходимость взять на себя поддержание экономической и социальной инфраструктуры. В республиканской зоне женщины из рабочего класса играли ключевые роли в военном производстве, выполняли функции медсестер и даже солдат, работали на селе и на фабриках, часто в ужасных, вредных условиях, управляли автобусами и трамваями в городах, участвовали в качестве учительниц в кампаниях по ликвидации неграмотности на фронте, а также продолжали готовить для мужчин и обстирывать их. Женщины не только играли важнейшую роль в промышленном производстве, но и заняли видные позиции в политической и даже военной элите.

Не обошлось без осложнений. Молодые политически активные женщины, взявшиеся за оружие и отправившиеся воевать в ополчение, сражались с величайшей храбростью, если им позволяли это делать. Однако в целом их товарищи-мужчины исходили из того, что гораздо лучше, если женщины будут только готовить и стирать. Кроме того, на женщин оказывали значительное давление в смысле секса, и вне зависимости от того, поддавались они такого рода домогательствам или нет, их считали шлюхами. За линией фронта женщины управляли государственными службами в сфере транспорта, социального обеспечения и здравоохранения. Все это, вкупе с тем, что они были вынуждены взять на себя роль основного кормильца семьи, оказало драматическое влияние на традиционные гендерные отношения. Однако эффект этот длился недолго и ограничивался общественной сферой. В семейной жизни редко находилось место демократическим переменам, женщины продолжали в основном нести ответственность за готовку, уборку и уход за детьми, даже когда именно они обеспечивали необходимые ресурсы для войны.

Революционная эйфория во многих отношениях также оказалась недолговечной. К августу 1936 года коммунисты старались, чтобы главной целью военных действий оставалась защита законно избранной буржуазно-демократической Республики. Сначала они поддерживали правительство Хираля. Это привело к конфликту коммунистов и реалиям революции, развернувшейся на полях и фабриках. Однако у КПИ было определенное преимущество благодаря осуществляемому ими контролю над советской помощью, которая могла быть прекращена, если в политику не будут внесены определенные коррективы. Поэтому в конце августа, когда стало очевидно, что правительство Хираля необходимо сменить, Коминтерн направил французских коммунистов Андре Марти и Жака Дюкло с поручением убедить Ларго Кабальеро, что предпочтение, которое он оказывал революционной Хунте, состоящей из ИСРП – ВСТ, НКТ – ФАИ и КПИ, было безответственным и опасным. По мнению Советского Союза, западные державы не потерпят в своей сфере влияния рабочее правительство. Коммунисты не только не пытались сами захватить власть, но и готовы были сделать все, чтобы в правительстве Республики оказались представители разных течений. Согласно дневникам Георгия Димитрова, главы Коминтерна, на заседании Политбюро в Кремле было решено, с телефонного одобрения Сталина, «стремиться к преобразованию правительства Хираля в правительство национальной обороны, возглавляемое Хиралем, с большинством республиканцев, участием социалистов и двух коммунистов, а также представителей каталонцев и басков».

Коммунисты стремились к тому, чтобы главой нового правительства не стал социалист, в особенности – Ларго Кабальеро. Не сумев это предотвратить, они сообщили о своей неудаче в Москву и в качестве смягчающего обстоятельства сослались на то, что Хираль оставался министром без портфеля. Правительство, сформированное Ларго Кабальеро 4 сентября, включало в себя республиканцев и представителей рабочих партий. Незаслуженная репутация Ларго Кабальеро как «испанского Ленина» стала подачкой рабочим, хотя в то же время она подтверждала предубеждения лондонских и парижских дипломатов. Однако Асанья и Прието, которые относились к Ларго Кабальеро с некоторым презрением, надеялись на коммунистов как на гарантию сохранения буржуазной республики.

Позиция коммунистов представляла для анархистов ужасную дилемму. Если мятежники победят в войне, эксперимент анархистов будет, безусловно, прекращен. А чтобы Республика победила, необходимо было активное содействие анархистов. Вопрос заключался в том, какую форму должно принять это содействие и какую цену следует заплатить, жертвуя революционными достижениями. Коммунисты не сомневались, что НКТ – ФАИ должны присоединиться к центральному правительству как для того, чтобы создать прочный политический фронт, так и для того, чтобы вовлечь эти партии в уничтожение их автономных революционных сил. Именно коммунисты, по словам Ларго Кабальеро, «просили сделать все возможное, чтобы НКТ была представлена в правительстве, и я обещал это». На НКТ оказывали давление, и 3 ноября 1936 года переговоры завершились. На следующий день четыре ее представителя присоединились к кабинету в осажденном Мадриде. Само собой, это решение привело к росту напряженности и трениям внутри анархистского движения. Даже для тех, кто выступал за участие в правительстве, это решение было нелегким. Присутствие в кабинете означало признание того факта, что, если НКТ останется вне правительства, коммунистам окажется намного легче контролировать ключевой аппарат принятия решений.

Министры-анархисты быстро столкнулись с убежденностью КПИ, что все революционные действия следует отложить до тех пор, пока буржуазная Республика не окрепнет и не консолидируется перед лицом фашизма. Они не сразу осознали всю крепость негласного альянса – КПИ, с одной стороны, и Асаньи и Прието, с другой. Последние надеялись использовать коммунистов для контроля над революционными массами ВСТ и НКТ. Центральное правительство начало проводить политику бюрократического преследования коллективизированных промышленных предприятий и сельских коллективов. Это можно было оправдать тем фактом, что производство нужно было интегрировать в централизованно управляемую машину войны. Однако преднамеренно создаваемый дефицит кредитов способствовал серьезным трудностям для многих коллективов. В то же время, когда достижения народной революции оказались сведены на нет, коммунисты объединились с мелкобуржуазными силами внутри республиканского общества. Для большого сектора сельских и городских средних классов такая позиция коммунистов стала огромным облегчением. Глубоко обескураженные коллективизацией, они дошли до отчаяния из-за кажущейся неспособности собственных республиканских лидеров контролировать происходящее. Коммунисты сознательно стремились завоевать поддержку мелких собственников, ощущавших угрозу своему имуществу и статусу. Партия пополнялась за счет офицеров армии, чиновников, профессионалов из среднего класса, впечатленных эффективностью их деятельности, а также мелких землевладельцев и мелких предпринимателей, которых привлекало их враждебное отношение к коллективизации.

В офисах Компартии висели плакаты с надписями «Уважайте собственность мелкого крестьянина» и «Уважайте собственность мелкого промышленника». Висенте Урибе, коммунистический министр сельского хозяйства в правительстве Ларго Кабальеро, узаконил экспроприацию земель, принадлежащих франкистам, но на другие коллективизированные земли это не распространялось – и большая часть их теперь возвращалась бывшим владельцам. Он утверждал, что «собственность мелкого фермера священна и что те, кто нападает или пытается напасть на эту собственность, должны рассматриваться как враги режима». Все это было частью политики ликвидации революции. 21 декабря 1936 года Сталин писал Ларго Кабальеро: «Следовало бы привлечь на сторону правительства мелкую и среднюю городскую буржуазию. <…> Не следует отталкивать руководителей партии республиканцев, а, наоборот, надо их привлечь, приблизить и втянуть в общую упряжку правительства. <…> Это необходимо для того, чтобы помешать врагам Испании рассматривать ее как коммунистическую республику и тем предотвратить открытую их интервенцию, являющуюся самой большой опасностью для республиканской Испании»[16].

Политические меры, пропагандируемые Сталиным и реализуемые правительством Ларго Кабальеро, основывались на реалистичной оценке отношения так называемых «великих держав». За те пять лет, что просуществовала Республика, испанский рабочий класс избавился от любых иллюзий относительно способности буржуазной демократии провести реформы, и, к сожалению, политика эта нанесла трагический урон боевому духу рабочего класса в республиканской зоне.

Схожим образом революционный порыв масс оказался ослаблен также роспуском стихийного революционного ополчения 30 сентября 1936 года и заменой его регулярными армейскими частями. Впрочем, после непрерывных поражений, которые Республика терпела от Армии Африки в первые месяцы войны, эта мера представлялась элементарной военной необходимостью. Видеть в создании Народной армии шаг назад могли только романтики. И в самом деле, трудно отрицать военные достижения коммунистов. Испанские коммунисты, в советниках у которых были делегаты Коминтерна и советские военные специалисты, первыми поняли, что, если Республика хочет избежать уничтожения националистами, ей необходимо обзавестись должным образом обученными регулярными войсками, выполняющими согласованные приказы единого командования. Коммунисты, опираясь на свою организационную структуру, приверженность жесткой дисциплине и доступ к советской помощи, как никто другой могли справиться с задачей создания Народной армии. Ларго Кабальеро убедился в логичности позиции коммунистов благодаря совместным усилиям Михаила Кольцова, советского журналиста, и Хулио Альвареса дель Вайо, социалистического министра иностранных дел, который установил очень тесные связи с коммунистами. В любом случае недостатки системы ополчения были совершенно очевидны. Попытки ополченцев сохранить полную демократию в полевых условиях привели к неэффективности их действий, за которую Республика платила высокую цену. Каждая минута была на счету, но на дебаты и обсуждения среди членов комитета нередко уходили часы. Установить дисциплину было почти невозможно. Были даже случаи, когда ополченцы, состоя на действительной службе, уезжали на выходные домой.

Коммунисты же, напротив, требовали «дисциплины, иерархии и организации». Эти три добродетели проявились максимально ярко в собственном «Пятом полку» коммунистов, который составил костяк Народной армии. «Пятый полк» был создан по образцу Красной армии времен Гражданской войны в России, и возглавляли его выдающиеся офицеры-коммунисты: Энрике Кастро Дельгадо, Энрике Листер и Хуан Модесто. Боевые успехи «Пятого полка» привлекли в его ряды тысячи людей. Как сказал Хосе Мартин Бласкес, офицер республиканской армии, «надо отдать должное Коммунистической партии: она показала всем пример в принятии дисциплины. Этим она не только чрезвычайно укрепила свой престиж, но и увеличила свои ряды. Бесчисленное множество людей, которые хотели вступить в армию и сражаться за свою страну, вступили в Коммунистическую партию». «Пятый полк» пользовался определенным преимуществом и при распределении советского оружия.

Именно из-за республиканской армии в конечном итоге произошел конфликт коммунистов с Ларго Кабальеро. Это привело к его вынужденному уходу с поста премьер-министра. Коммунисты стремились к отстранению генерала Хосе Асенсио, назначенного Ларго Кабальеро на должность заместителя министра обороны: они считали, что Асенсио будет препятствовать воплощению их планов взять контроль над всеми военными решениями республиканцев в свои руки. Та откровенная грубость, с которой советский посол, Марсель Розенберг, пытался навязать свою точку зрения, вызывала существенные трения. В конце концов, попытки Розенберга вмешаться привели к известному инциденту, когда Ларго Кабальеро набросился на него и на министра иностранных дел Хулио Альвареса дель Вайо, потребовавших увольнения Асенсио. По-видимому, советский посол каждый день проводил в кабинете премьер-министра по несколько часов. Друг и советник Ларго Кабальеро Луис Аракистайн позже писал:

[Розенберг] действовал в Испании не столько как посол, сколько как русский наместник. Он ежедневно наносил визиты Ларго Кабальеро, иногда в сопровождении русских высокопоставленных лиц, военных или гражданских. Во время этих визитов, которые длились много часов подряд, Розенберг пытался давать главе испанского правительства указания относительно того, как ему следует поступать, чтобы успешно вести войну. Его предложения, которые фактически были приказами, касались в основном офицеров армии. Таких-то генералов и полковников следовало уволить, а на их место назначить других. Эти рекомендации основывались не на компетентности этих офицеров, а на их политических пристрастиях и степени их уступчивости коммунистам.

Розенберга обычно сопровождал в этих визитах самый высокопоставленный переводчик, которого только можно себе представить, сам Альварес дель Вайо. В то утро, когда разразился конфликт, двухчасовая встреча закончилась тем, что Ларго Кабальеро принялся орать. По словам депутата-социалиста Хинеса Ганги, Кабальеро кричал все громче и громче. Затем дверь внезапно распахнулась, и престарелый премьер-министр Испании, стоя перед своим столом, вытянув руки вперед и указывая трясущимся пальцем на дверь, сказал дрожащим от волнения голосом: «Убирайтесь! Убирайтесь! Вам придется усвоить, сеньор посол, что, хотя мы, испанцы, очень бедны и крайне нуждаемся в помощи из-за рубежа, мы слишком горды, чтобы позволить иностранному послу навязывать свою волю главе правительства Испании! Что же касается вас, Вайо, то хорошо бы вам вспомнить, что вы испанец и министр иностранных дел Республики и что вам не следует объединяться с иностранным дипломатом, чтобы оказывать давление на вашего премьер-министра».

Отношения между Ларго Кабальеро и коммунистами стали стремительно ухудшаться. Он с запозданием осознал, что огромный вклад коммунистов в сопротивление Республики был, к сожалению, неразрывно связан с партийным взглядом на общество и рядом диктаторских методов, которые не могли не привести к конфликту с другими группами, тоже приносившими значительные жертвы, участвуя в борьбе с Франко. После разгрома в Малаге, когда ярчайшим образом проявились все недостатки системы ополчения, Асенсио был уволен. Тогда Ларго Кабальеро попытался сделать что-то, чтобы уменьшить главенство коммунистов в армии, но по-настоящему последовательной альтернативной стратегии у него не было. Однако к тому времени, когда он попытался обуздать коммунистов, было уже слишком поздно. Советские поставки оружия и слаженная работа коммунистов не оставили испанскому премьер-министру особых надежд на успех. Его собственные симпатии были на стороне революционных элементов в левом крыле, которые приступили к коллективизации промышленности и сельского хозяйства, не слишком заботясь о том, что происходит на поле боя. Действиям коммунистов, с другой стороны, оказывали поддержку значительные сектора ИСРП и буржуазные республиканские партии, которые понимали, что военным усилиям должен отдаваться приоритет.

События достигли кульминации в мае 1937 года в Барселоне, где в течение нескольких месяцев нарастала и социальная, и политическая напряженность. К этому моменту «пролетарское содержание» начальных революционных этапов борьбы было серьезно выхолощено. КПИ, республиканцы и социалисты-реформисты забирали себе все больший контроль над политическими и военными структурами Республики. В Каталонии региональное правительство, Женералитат, систематически возвращало себе полномочия, утраченные в тот момент, когда военный переворот взорвал государственный аппарат. В Испании в целом тенденция к созданию традиционного государства, способного вести традиционную войну, представляла собой вызов для левых социалистов, последователей Ларго Кабальеро, анархистов и ПОУМ. До своего отстранения коммунистами в декабре 1936 года лидер ПОУМ Андреу Нин был в Женералитате советником (министром) юстиции. НКТ и ПОУМ пришли к выводу, что жертвы (такие как устранение Нина), требуемые коммунистами в интересах буржуазной Республики, были просто безразличны западным державам, которые в конечном счете полностью осознали, что для западного капитализма было лучше ставить на Франко, чем на то, что даже в самом лучшем случае могла бы предложить Республика. Для ПОУМ, основные силы которой были сконцентрированы в Лериде и Барселоне, война и революция были неразделимы.

Попытки Женералитата отобрать у революционных союзов свои полномочия и без того создавали значительное напряжение. Оно резко усугубилось в условиях экономического и социального кризиса, вызванного войной. Население Барселоны выросло на 10% после прибытия 350 000 беженцев. Нехватку товаров и инфляцию в краткосрочной перспективе взяли под контроль комитеты снабжения НКТ, которые реквизировали провиант в сельской местности и распределяли их среди городской бедноты. Действия НКТ по установлению низких цен привели к тому, что крестьяне стали прятать продукты. Возникший из-за этого дефицит и рост цен на продовольствие привели к хлебным бунтам в Барселоне. Конфликт Компаниса и НКТ был неминуем. Решив положить конец бесчинствам анархистов, в октябре он уже реанимировал традиционные полицейские силы. Более того, исходя из военных интересов, Компанис стремился установить централизованный контроль над промышленностью. 9 декабря 1936 года он заявил прессе: «Мы все хотим спасти честь и славу революции, победить в войне и остановить убийц. Нам не нужны хунты, большие или малые, комиссии и комитеты и та или иная инициатива. Существует по крайней мере дюжина причин, по которым необходимо создать сильное правительство, чтобы оно обладало властью, подразумевающей всю полноту полномочий».

Объединенная социалистическая партия Каталонии (ОСПК) решительно поддержала позицию Компаниса по всем этим вопросам: она по разным причинам уже вела кампанию за исключение ПОУМ из каталонского правительства. Как и Компанис, руководство ОСПК считало, что действия ПОУМ – объявление Женералитата контрреволюционным и призывы создать революционный рабочий фронт вместе с НКТ – наносят ущерб боеспособности Республики. Более того, на ужине 12 декабря с Компанисом генеральный консул СССР в Барселоне, Владимир Антонов-Овсеенко, подчеркнул, что для продолжения помощи со стороны Советского Союза требуются доказательства, что препятствия к объединению усилий, направленных на обеспечение военных действий, устраняются. 16 декабря Компанис произвел перестановки в своем кабинете министров. Он назначил Хуана Комореру из ОСПК ответственным за поставки в качестве первого шага к возвращению к свободному рынку. Конфликт между «Эскеррой» и ОСПК, с одной стороны, и комитетами НКТ, с другой, был теперь лишь вопросом времени.

Коммунисты выбрали своим врагом ПОУМ именно из-за ее взглядов: хотя они и не были строго троцкистскими, учитывая сложные отношения ее основателя Нина с самим Троцким, но их легко можно было выдать за таковые. ПОУМ стала еще более очевидной мишенью после того, как откровенно и публично раскритиковала суд и казни старых большевиков Каменева и Зиновьева. Их большевистский анализ того, как КПИ предала революцию в Испании, был для коммунистов особенно болезненным. Науськиваемая Антоновым-Овсеенко, КПИ начала призывать к уничтожению ПОУМ и объявлять тех, кто критиковал московские процессы, врагами СССР, «фашистскими шпионами» и «троцкистскими агентами». Слепо следуя за советским руководством, испанские коммунисты были убеждены, что эти процессы в самом деле были нацелены на «врагов народа». Более того, после поражения республиканцев в Малаге русские, и особенно недавно прибывший делегат Коминтерна Борис Степанов (Стоян Минев), стали одержимы идеей, что такого рода исход событий – следствие саботажа и предательства. Что с неизбежностью наводило на мысль о местных троцкистах, то есть ПОУМ.

Однако печально известные преследования ПОУМ следует рассматривать в контексте обеспокоенности русских, разделяемой испанскими республиканцами и социалистами, а также коммунистами, и их убежденности, что военные усилия должны приобрести более организованный и централизованный характер. Русские использовали свое влияние, чтобы настаивать: «эксперименты в промышленности и особенно среди крестьянства» следует прекратить. В контексте момента и в свете провокационно-подрывной критики Женералитата со стороны ПОУМ нехватка оружия у отрядов ополчения ПОУМ была почти неизбежна. Оруэлл и другие жаловались, что отряды ПОУМ на фронте вынуждены были обходиться драной формой, плохим снаряжением и страдали из-за недостаточного снабжения продовольствием и боеприпасами. Коммунистические же отряды в Барселоне, которые занимались преследованием ПОУМ, напротив, были оснащены хорошо. Как выразился Оруэлл, «правительство, которое посылает пятнадцатилетних мальчишек на фронт с винтовками, которым стукнуло сорок лет, и удерживает самых крупных мужчин и новейшее оружие в тылу, явно больше боится революции, чем фашистов».

И все же Оруэлл, учитывая его скромное положение в ополчении ПОУМ, не мог видеть картину в целом. Растущий поток беженцев в Каталонию все больше истощал запасы продовольствия. Либерализация рынка, которую осуществил Коморера, позволила сельским производителям поднять цены, но это не решило проблему, поскольку Каталонии нужно было импортировать продовольствие, а иностранной валюты для этого просто не было. Несмотря на введение карточной системы, дефицит, инфляция, спекуляции и рост черного рынка вызывали острую социальную напряженность. В то же время Женералитат и ОСПК находились в конфликте с НКТ и ПОУМ из-за вопросов контроля над военной промышленностью и вооружением, сельской и промышленной коллективизацией, милитаризацией ополченцев и общественного порядка. Обе стороны утверждали, что бурные массовые демонстрации женщин, протестующих против роста цен на продовольствие и топливо, подтверждают их позицию. Напряженность усиливалась с середины марта, когда Женералитат предпринял решительные шаги, чтобы взять общественный порядок под свой контроль – распустив патрули безопасности НКТ и потребовав, чтобы все рабочие организации сдали оружие. НКТ в ответ вышла из состава правительства Женералитата.

Напряжение возросло еще сильнее, когда в одной из последующих стычек 25 апреля был убит Рольдан Кортада – член ОСПК и секретарь Рафаэля Видиэльи, министра труда и общественных работ в Женералитате. Через несколько дней лидер местного комитета НКТ в Пучсерде, Антонио Мартин, известный как Хромой из Малаги, и еще двое анархистов погибли в перестрелке с отрядом карабинеров, пограничников, состоявших под юрисдикцией министра финансов доктора Негрина. Коллективы были взяты под контроль правительства. Произошли столкновения между патрулями НКТ и патрулями безопасности. Подразделения коммунистической тайной полиции приступили к арестам активистов ПОУМ. К апрелю 1937 года напряжение в Каталонии достигло своего пика. В результате Женералитат постановил запретить традиционные первомайские митинги. Рядовыми членами НКТ это было воспринято как провокация. В начале мая разразился кризис.

Непосредственным катализатором того, что случилось в первомайские праздники, стал налет на контролируемую НКТ центральную телефонную станцию в Барселоне, совершенный 3 мая по приказу Эусебио Родригеса Саласа, члена ОСПК и комиссара полиции в Каталонии. Это произошло на фоне ухудшения условий и полицейского произвола предыдущих трех месяцев. Начались уличные бои – небольшая гражданская война в рамках уже идущей гражданской войны. Кризис можно было предотвратить, если бы Женералитат отозвал силы, окружившие телефонную станцию, но Компанис воспользовался этой возможностью, чтобы продолжать свое наступление на НКТ. Он заявил журналистам: «На улицах орудуют вооруженные группировки, и у нас нет иного выбора, кроме как разогнать их». Однако он недооценил масштаб народного сопротивления кампании по восстановлению государственной власти. В центре Барселоны возвели баррикады. НКТ, ПОУМ и экстремистская анархистская группа «Друзья Дуррути» противостояли силам Женералитата и ОСПК в течение нескольких дней. Рабочие районы и промышленные пригороды находились в руках анархистских масс, но благодаря плохой скоординированности их действий Компанису удалось перехватить инициативу.

Хотя истоки первомайских беспорядков уходят глубоко в обстоятельства жизни Каталонии в военное время и связаны с тем влиянием, которые они оказали на беднейших членов общества, центральное правительство, Женералитат и ОСПК не преминули использовать эти события для реализации своих собственных задач. Коммунисты и Прието были рады возможности сломить власть НКТ и ограничить власть Женералитата. Бои сделали очевидной главную дилемму НКТ. Анархисты могли победить в Барселоне и в других городах Каталонии только за счет кровопролития, которое точно приведет к поражению Республики в войне. Они могли бы удержать свои позиции, но для этого им пришлось бы отозвать свои войска из Арагона и приказать им сражаться как с центральным республиканским правительством, так и с франкистами. Поэтому министр юстиции Хуан Гарсиа Оливер вышел в радиоэфир из Женералитата от имени руководства НКТ с призывом к недоверчивым активистам сложить оружие. Правительство в Валенсии предоставило подкрепление полиции, обеспечившее перевес сил, 7 мая, и это окончательно решило исход дела. Правительство пошло на это только в обмен на отказ Женералитата от автономного управления армией Каталонии и принятие ответственности за общественный порядок. Несколько сотен членов НКТ и ПОУМ подверглись арестам, хотя необходимость снова запустить военную промышленность ограничила масштаб репрессий. Все это происходило в тот момент, когда Страна Басков вынужденно уступала под натиском Франко.

В итоге ПОУМ оказалась козлом отпущения. Андреу Нин и остальные лидеры ПОУМ в ходе этого кризиса намного превосходили НКТ в воинственности революционных заявлений. Победившие коммунисты вовсе не собирались проявлять великодушие. Их не устраивал никакой другой исход, кроме полного уничтожения ПОУМ. Оруэлл отмечал, что «установилась неприятная атмосфера – подозрительности, страха, неуверенности и плохо скрытой ненависти»[17]. Как только бои в Барселоне закончились, коммунисты потребовали, чтобы правительство Ларго Кабальеро распустило ПОУМ и арестовало ее лидеров. Ларго Кабальеро отказался это сделать. Для коммунистов это послужило лишним доказательством того, что ему пора уходить в отставку. Фактически решение об этом было уже принято в марте на бурном заседании испанского Политбюро, где присутствовало больше иностранцев, чем испанцев. Советники из Коминтерна, в частности Андре Марти и Борис Степанов, настаивали на смещении Ларго Кабальеро и вступили в яростную перепалку с лидерами КПИ Хосе Диасом и Хесусом Эрнандесом. Когда судьба премьер-министра была поставлена на голосование, их два голоса оказались единственными в его пользу. Заблокировав планы Ларго Кабальеро по наступлению в Эстремадуре, коммунисты спровоцировали кризис кабинета министров. Ларго Кабальеро остался без поддержки. Индалесио Прието, умеренный социалист, питал давнюю обиду на угрюмого премьер-министра, и его сторонники в ИСРП были рады возможности вытеснить кабальеристов. В частности, они считали, что он и его министр внутренних дел, Анхель Галарса Гаго, делают недостаточно для восстановления общественного порядка. Асанья, в свою очередь, не собирался прощать Ларго Кабальеро за то, что тот не торопился спасать его из Барселоны во время первомайских беспорядков. Итак, Ларго Кабальеро заставили подать в отставку, а правительство предложили возглавить доктору Хуану Негрину. В каком-то смысле это означало конец борьбы за власть между революционерами и коммунистами. Начиная с этого момента революционные достижения первых этапов борьбы постепенно сойдут на нет, а война будет развиваться в направлении, заданном республиканцами и умеренными социалистами, которым достались ключевые посты в правительстве.

Когда Асанья обратился к Исполнительной комиссии ИСРП с просьбой предложить кандидатуру на роль нового премьер-министра, он полагал, что выберут Прието. Разумеется, товарищи Прието единодушно хотели выдвинуть его кандидатуру. Однако сам он категорически отказался, заявив, что ему недостает поддержки от анархо-синдикалистов и сторонников Ларго Кабальеро и что коммунисты определенно хотят, чтобы премьером стал Негрин. Прието собирался продолжать работать в тени. Поэтому он взял на себя общее руководство ведением военных действий в новом Министерстве национальной обороны, созданном за счет слияния двух важнейших министерств: Министерства обороны и Министерства военно-морского и воздушного флота. Асанья не изъявил какого-то недовольства в связи с тем, что задача сформировать правительство легла на плечи Негрина: «Если бы премьер-министром стал Прието, характерные для него смены настроений и импульсивное поведение могли бы оказать на его деятельность негативное влияние».

Прието использовал свое влияние на Негрина, чтобы при формировании нового кабинета добиться назначения на пост министра внутренних дел Хулиана Сугасагойтии, известного своей твердой приверженностью восстановлению закона и порядка. Другой баск, Мануэль Ирухо, был назначен министром юстиции, и эти двое обеспечивали гарантию того, что в Испании не будет никаких процессов в духе московских, несмотря на то что коммунисты преследовали ПОУМ. Ирухо, заступая на новый пост, заявил: «Я возвышаю свой голос, чтобы сказать, что пасеос остались в прошлом. Времена, когда правительство не контролировало аппарат власти и было бессильно противостоять социальным волнениям, остались в прошлом. Теперь крайне важно, чтобы пример чудовищной жестокости врага не использовали для оправдания отвратительных преступлений, совершенных ближе к дому».

Одним из первых шагов Ирухо на новой должности было повышение профессионального уровня сотрудников тюрем. Корпус тюремных охранников был реформирован и усилен, чтобы гарантировать невозможность повторения зверств, случившихся в ноябре 1936 года. Тюремный режим подвергся смягчению – что само по себе было невообразимо для националистической зоны. Католических священников и монахов освободили. Красному Кресту предоставили беспрепятственный доступ в тюрьмы. Многим гражданским заключенным было разрешено условно-досрочное освобождение в связи с рождением детей, бракосочетанием, болезнью или смертью членов семьи. Узнав о принятых мерах, анархистская пресса какое-то время величала Ирухо не иначе как «пещерным человеком Ватикана» и буржуазным реакционером, но в конце концов делегация анархистов выразила ему благодарность за его работу. В Министерстве внутренних дел Сугасагойтия использовал свое положение для того, чтобы спасти жизни многих видных фалангистов, пребывавших в заключении в зоне республиканцев. Однако это не спасло его после гражданской войны. Сугасагойтия был сослан во Францию, где его схватило гестапо, передавшее его франкистским властям. 9 ноября 1940 года он был расстрелян.

Доктор Негрин, несомненно, был всерьез настроен завершить труд по восстановлению дисциплины, но, в отличие от Асаньи, который надеялся, что это станет первым шагом к поиску международного посредничества для окончания войны, понимал, что другой политики, кроме продолжения борьбы, не существует. Он был убежден, что единственный шанс для Республики заключался в тесном сотрудничестве с Советами. Хуан Негрин остается загадкой и поныне. С точки зрения человеческих качеств он был прямой противоположностью «пуританину» Ларго Кабальеро: обаятельный, привлекательный, космополитичный, полиглот, гурман и, по-видимому, ненасытный в плане секса спортсмен, несмотря на присущую ему дородность. Блестящий исследователь-медик, он несколько лет работал в Германии, а затем в 1922 году в возрасте тридцати лет получил кафедру физиологии в Мадридском университете. В 1929 году он присоединился к ИСРП, а в 1931 году был избран депутатом от умеренных социалистов в своем родном городе Лас-Пальмас на Канарских островах. В годы Республики его бурная энергия была направлена на создание мадридского Университетского городка, которому было суждено оказаться ареной стольких сражений во время гражданской войны. Он считался союзником Индалесио Прието. Однако к моменту, когда он стал премьер-министром, их взаимоотношения уже стали портиться в результате различного отношения к коммунистам. По мнению Бернетта Боллотена, именно «он больше, чем любой другой испанец, был ответственен за успех коммунистической политики в последний год гражданской войны». Притом что коммунисты были привержены идее разгрома фашизма в Испании, это, вероятно, не такое уж отвратительное преступление, каким его представил Боллотен. Конечно, политика Негрина основывалась на твердом убеждении, что победа зависит от дисциплины в вооруженных силах и от непрерывности поставок оружия из Советского Союза. Как и в случае с передачей испанского золотого запаса в Москву, трудно представить, какие, собственно, еще были у Негрина варианты, помимо заискивания перед коммунистами. Его правительство было более сплоченным, чем правительство любого из его предшественников. Однако это единство было куплено ценой ликвидации революции. Это стало логичным завершением и наиболее конкретной реализацией варианта Народного фронта, правительства, которое закрепило союз коммунистов с буржуазно-демократическими силами в интересах отношений Советского Союза с буржуазными демократиями.

Негрин был не одинок в своей вере в то, что демократические державы Европы обязательно придут на помощь Республике, стоит убедить их, что борьба республиканцев не носит революционный характер. Отсюда и его тесное сотрудничество с коммунистами. Когда Негрин занял пост премьер-министра, главной целью коммунистов было продолжать процесс централизации посредством непременного разгрома ПОУМ. В долгосрочной перспективе они также отвернутся от Индалесио Прието, когда его пораженческая позиция проявится более отчетливо. Под давлением различных советников из СССР коммунисты усилили свои нападки на ПОУМ. В середине июня 1937 года эту партию объявили вне закона, арестовали ее исполнительный комитет и обвинили его членов в подстрекательстве к мятежу в условиях военного времени – за события майских дней.

Затем произошла чудовищная эскалация: русские агенты похитили в Барселоне лидера партии ПОУМ Андреу Нина. Они отвезли его в дом в Алькала-де-Энарес, где в ходе допросов подвергли жестоким пыткам. Когда он отказался признать себя агентом нацистов, его вывели на улицу и казнили. Коммунистическая пропаганда неуклюже пыталась муссировать версию о том, будто Нина похитил нацистский спасательный отряд, но мало кто сомневался, что его убийство стало делом рук НКВД, советской тайной полиции. На самом деле его почти наверняка спланировал главный резидент НКВД в Испании, полковник Александр Орлов (Лейба Лазаревич Фельдбин). Его командировали в Испанию в конце августа 1936 года, якобы в качестве политического атташе, поставив перед ним только одну задачу – искоренить троцкизм. В тот же период, когда исчез Нин, пропали и несколько иностранных троцкистов, включая австрийского писателя Курта Ландау и Хосе Роблеса Пасоса, друга влиятельного американского романиста Джона Доса Пассоса.

Ирухо инициировал судебное расследование. Сугасагойтия уволил генерального директора по безопасности, коммуниста, полковника Антонио Ортегу, поскольку тот оказался не в состоянии объяснить свою роль в исчезновении Нина. Коммунисты были в ярости, но им пришлось пойти на попятный, когда Сугасагойтия, Ирухо и Прието пригрозили уйти из правительства. Негрин, хотя и поддерживал увольнение Ортеги, не был готов к тому, чтобы последующие разоблачения подрывали единство кабинета, и приказал свернуть расследование. Рассерженный Борис Степанов доложил в Москву, что Сугасагойтия «замаскированный троцкист», а Ирухо – «иезуит» и «фашист». Дело Нина вызвало значительные трения между Негрином, с одной стороны, и Сугасагойтией и Ирухо – с другой. Неукротимый Ларго Кабальеро, возмущенный убийством Нина и все еще переживающий свое отстранение, и анархисты, которые прежде входили в его кабинет, отправились к Асанье и объявили Негрина предателем. Однако президент Республики был согласен с Негрином в том, что мятеж во время войны недопустим. Асанья ничуть не более Негрина сочувствовал позиции ПОУМ относительно потребности в правительстве революционных рабочих и крестьян, и поэтому проигнорировал просьбу визитеров уволить премьер-министра. Удивительно, но точку зрения Асаньи разделял и человек, основавший ПОУМ вместе с Нином, Хоакин Маурин; он провел майские дни во франкистской тюрьме. Много лет спустя он сам написал эпитафию для собственного движения: «Руководство ПОУМ никогда не понимало, что главным приоритетом должна была быть победа в войне. Они поставили революцию выше военных усилий и проиграли и войну, и революцию, а по ходу потеряли и самих себя». Тем не менее исчезновения и убийства Нина, Ландау, Роблеса и других наносили авторитету правительства Негрина огромный урон – как непосредственно после этих событий, так и долгое время спустя.

В данном случае остальные руководители ПОУМ не разделили судьбу своего лидера. Других казней не было. Действительно, Мануэль Ирухо сделал все, чтобы Нин стал последним убитым троцкистом. Для репрессий против ПОУМ правительство создало Чрезвычайный трибунал по делам шпионов и предателей, но Ирухо добился, чтобы в него вошли только самые беспристрастные и честные судьи. Большое количество рядовых активистов ПОУМ попали в тюрьму; они приходили в бешенство из-за того, что их держали вместе с фашистами и диверсантами и при этом не предъявляли официальных обвинений. Жена Курта Ландау, Катя, по-прежнему не зная, что произошло с ее мужем, начала голодовку, которую быстро подхватили в тюрьмах Барселоны и Валенсии. Ирухо навестил Катю в больнице и убедил ее, что суды будут справедливыми. Она ему поверила и прекратила голодовку. Когда Ирухо отправил в каждую тюрьму прокуроров и судей с надлежащим образом подготовленными документами, заключенные приветствовали их аплодисментами, видя в них гарантов против сталинистских беззаконий.

То, насколько Ирухо был привержен восстановлению в Республике полного правопорядка и законности, можно оценить по следующему эпизоду: осенью 1937 года он инициировал расследование того, что случилось в Паракуэльосе в ноябре 1936 года. Вызвав гнев Бориса Степанова, он приказал провести судебное расследование роли Каррильо. К моменту суда над руководителем ПОУМ в октябре 1938 года Ирухо уже не был министром юстиции. Он ушел в отставку в конце ноября 1937 года в знак протеста против предложения Негрина создать особые суды с чрезвычайными полномочиями; его сменил на этом посту республиканец Мариано Ансо. Ирухо остался министром без портфеля, но добился того, что все смертные приговоры, вынесенные этими особыми трибуналами, должны были ратифицироваться кабинетом министров. В конечном итоге судебный процесс над семью членами исполнительного комитета ПОУМ проходил в напряженной атмосфере – на последних этапах решающей битвы на Эбро. Тем не менее, как Ирухо и обещал Кате Ландау, суд соответствовал всем правовым гарантиям. Двое обвиняемых были оправданы, а пятеро приговорены к тюремному заключению. Все они в конце войны бежали из Испании.

Тем временем коммунисты продолжали настаивать на дальнейшей централизации. В связи с этим был распущен Совет Арагона. Однако, воплощая в жизнь Декрет о роспуске от 11 августа 1937 года, коммунистический командир Энрике Листер вышел далеко за рамки положений этого декрета. В ходе неоправданно жестоких репрессий Совет был разгромлен, а многие члены НКТ арестованы. Последствия этого события как для морального духа, так и для эффективности в сельском хозяйстве оказались чудовищными. После Арагона коммунисты приступили к коллективам Каталонии, и к 1938 года от автономии, которую предоставил Народный фронт, оставалось немного. Другие меры по централизации включали использование тайной полиции, известной как Сервисьо де Инвестигасьон Милитар (СИМ), где все большую роль играли коммунисты – для «чистки» оппонентов. Густав Реглер называл одержимость Коминтерна шпионами и предателями «русским сифилисом». Разгром коллективов и использование тайной полиции привели к тому, что последние два года гражданской войны в республиканской зоне значительно отличались от первых. Без ощущения нового мира, за который стоило бороться, становилось все труднее переносить жертвы и голод.

Парадоксальным образом КПИ также терпела поражение. Коммунисты поддерживали буржуазных республиканцев и умеренных социалистов, а на последних стадиях войны для этих групп характерны были пораженческие настроения. Даже в самой КПИ выражали сомнения относительно принятых решений, особенно после того, как в Мюнхене, похоже, наметилось сближение между западными державами и странами «оси». Главным препятствием для КПИ оставалось постоянное присутствие в кабинете Индалесио Прието на посту министра обороны: его настрой по отношению к коммунистам становился все более враждебным. Хотя в прошлом Прието и КПИ объединяло противостояние революционному настрою Ларго Кабальеро и анархистов, теперь каждый видел в противной стороне лишь средство продвижения собственных интересов. Прието всегда относился к коммунистам с подозрением. После отстранения Ларго Кабальеро этот «брак по расчету» обречен был на крушение. Прието, который от природы склонен был к пессимизму и упадничеству, схожими с отчаянием травмированного Асаньи, старался ослабить главенство коммунистов. Это ставило КПИ в неловкое положение. Они так напирали на необходимость защиты умеренной буржуазной Республики – и теперь вряд ли могли открыто выступать против ее главных представителей, Асаньи и Прието.

По иронии судьбы усилия коммунистов, сфокусировавшихся на борьбе против революционеров, в некотором смысле привели к тому, что они упустили из рук контроль над военными действиями. К сожалению, методы, которые они использовали для навязывания своих взглядов, привели в начале 1939 года к еще одной гражданской войне – в рамках уже идущей гражданской войны. Это убедительно доказали испанский марксист Фернандо Клаудин и Рональд Фрейзер: если бы коммунистам удалось найти способ использовать революционный энтузиазм первых месяцев, вместо того чтобы просто подавлять его, войну можно было бы выиграть. Для этого следовало открыть революционный партизанский фронт в зонах, занятых националистами. Это потребовало бы настоящей революционной политики в зоне лоялистов. Учитывая сектантские наклонности коммунистов, вести политику, приемлемую для НКТ и ПОУМ, вряд ли получилось бы. Более того, в свете международной ситуации между 1936 и 1937 годами и того, как ее воспринимал Сталин, представить, чтобы коммунисты поддерживали революцию, было практически невозможно. Так или иначе, Коммунистическая партия, несмотря на все ее преступления и ошибки, играла основную роль в поддержании сопротивления республиканцев – пока оно длилось.