Если Сталин, помогая Испанской Республике, соблюдал осторожность, то Гитлер и Муссолини не сдерживали себя в помощи Франко. Отношение Сталина было кратко сформулировано в его наказе высокопоставленным советникам из СССР, отправленным в Испанию: «Держитесь вне досягаемости артиллерийского огня». Однако не менее важными, чем объемы иностранной помощи и та степень энтузиазма, с которой она предоставлялась, были подразумеваемые дополнительные условия. Фашистские державы стремились получить право вмешиваться во внутренние дела Испании в качестве бонуса за свою помощь. Дело было не только в том, что немецкие офицеры высокомерно требовали себе лучшие номера в отелях, чтобы в ресторанах их обслуживали в первую очередь или чтобы другие обедающие вставали под пение нацистского гимна «Хорст Вессель», или в том, что развязные итальянские офицеры домогались испанских девушек. Мольбы Франко о помощи были сформулированы таким образом, чтобы произвести впечатление: в случае победы его Испания станет сателлитом фашистских держав. В этом случае Франко будет сопротивляться попыткам Муссолини подстегивать его и не соглашаться на корректировку итальянцами его чересчур неповоротливой военной стратегии, но уступит немцам весьма значительные минеральные ресурсы и права на их разработку.

Тем не менее помощь «оси» принесла меньше осложнений, чем поддержка Республики Россией. Зависимость от советской помощи была использована, чтобы раздуть влияние Коммунистической партии Испании, и итогом этого стало усугубление и так самой значительной слабости Республики: бесконечная и жестокая полемика между ее различными фракциями относительно того, как следует вести войну. Внешние атрибуты и символы «Фаланги» обеспечивали требуемую видимость международной фашистской солидарности. Были отдельные попытки усилить «Фалангу». Первый посланник Гитлера, генерал Вильгельм Фаупель, не слишком последовательно вмешивался с целью поддержать более пронацистские элементы «Фаланги». В марте 1937 года Муссолини послал Роберто Фариначчи, влиятельного фашистского босса Кремоны, с целью убедить Франко создать Испанскую национальную партию в фашистском стиле, чтобы установить полный контроль над политической жизнью. Обоих вежливо проигнорировали. Более того, оказавшиеся в Испании немецкие и итальянские офицеры регулярной армии были склонны симпатизировать скорее традиционным ценностям своих испанских братьев по оружию, чем антиолигархической риторике фалангизма. Таким образом, в националистической зоне «Фаланга» не получила в процессе борьбы за власть такой сплоченной поддержки немцев и итальянцев, как Коммунистическая партия, вознесенная на ведущие позиции благодаря решительным усилиям русских. Итогом этого стал значительно более высокий уровень единства, который за своей линией фронта проявляли националисты – по сравнению с республиканцами.

Это единство во многом проистекало из преобладающего влияния военных. Пока солдаты продолжали работать на победу в войне, практически все другие вопросы были отодвинуты на второй план. Таким образом, несмотря на существование во время Второй Республики конкурирующих правых политических групп – СЭДА, фалангистов, карлистов и монархистов-альфонсистов, с началом войны на политическую деятельность был фактически наложен мораторий. Это было не столь уж сложно, с учетом того уровня сотрудничества, который существовал в их среде до 1936 года. Фалангистские террористические отряды финансировались монархистами из «Испанского обновления», их деятельность использовалась СЭДА, чтобы выставить Республику режимом хаоса и беспорядка. Все они значительной частью своей идеологии были обязаны карлизму, первоисточнику автохтонной испанской реакционной мысли. Левые вообще полагали тактические и риторические различия правых групп не более чем дымовой завесой, за которой те пытались скрыть то, что, по сути, они преследуют одни и те же свои общие интересы, будучи лишь специализированными подразделениями одной армии. Их объединяла решимость создать авторитарное корпоративное государство, разгромить организации рабочего класса и демонтировать институты демократии. Они выступали на собраниях друг у друга и писали в газетах друг друга. Они выступали единым фронтом в парламенте и на выборах. Теперь, во время гражданской войны, они с готовностью признали, что их будущее выживание зависит от успеха военного восстания. Соответственно, хотя в националистической зоне тоже существовала некоторая конкуренция интересов разных групп, укрепляя единство в правых рядах, генералы столкнулись с относительно небольшим количеством затруднений.

Тем же, кому не повезло оказаться в националистической зоне, не разделяя при этом ценностей и устремлений «Движения», единство навязывалось посредством жестокого террора. Каждый раз, когда националисты захватывали новую территорию, члены партий Народного фронта и профсоюзов расстреливались тысячами. Сначала в Старой Кастилии и Галисии, а затем на вновь завоевываемых территориях, существенно пополненная новичками «Фаланга», запятнав себя кровью, стала той вспомогательной репрессивной силой, которая избавила военных от задачи устраивать политическую чистку своим гражданским врагам – левым. Карлистские рекете в своем религиозном рвении столь же часто были виновны в варварских эксцессах. Подробности ужасающих зверских расправ, совершенных националистическими войсками против женщин и мужчин, были опубликованы Мадридской коллегией адвокатов. Что делало совершенные злодеяния еще более ужасными, это то, что они творились с благословения Церкви, а исполнителями являлись силы, ответственные за правопорядок, – армия, Гражданская гвардия и полиция.

Архиепископ Сарагосы Ригоберто Доменек заявил 11 августа 1936 года: «Это насилие служит не анархии, но закону – на благо Порядка, Отечества и Религии». Если насилие толпы в республиканской зоне часто провоцировалось бомбардировками или новостями о зверствах мятежников, то насилие в националистической зоне редко было «неконтролируемым». Показательным примером является событие, произошедшее 21 октября 1936 года недалеко от Монреаля, небольшого городка к юго-востоку от Памплоны. За три дня до того в городе Тафалья после похорон лейтенанта рекете, убитого в бою, разъяренная толпа направилась в местную тюрьму, решив линчевать сто содержавшихся там мужчин и двенадцать женщин. Когда Гражданская гвардия предотвратила резню, специально созданная делегация отправилась за письменным разрешением от военных властей. Три дня спустя, рано утром, шестьдесят пять заключенных были доставлены в Монреаль. Их расстреляла группа рекете, а coup de grâce был нанесен заместителем приходского священника Мурчанте, одним из многих наваррских священников, покинувших свои приходы, чтобы отправиться на войну. Епископ Памплоны, монсеньор Марселино Олаэчеа Лоисага, был настолько шокирован регулярностью, с которой убивали заключенных после похорон солдат-карлистов, что произнес 15 ноября шокирующе необычную и уникальную проповедь. Он сказал – и слова его так и не нашли отклика где-либо еще в Церкви: «Больше никакой крови во имя мести».

По-видимому, в результате франкистских репрессий жизни лишились около 180 000 масонов, либералов и левых, хотя о точных цифрах до сих пор ведутся серьезные споры. Франкисты продолжают производить ложные подсчеты, преуменьшая число жертв среди левых. Однако за последние годы были проведены несколько скрупулезных местных исследований, которые показывают, что, даже если некоторые из старых оценок преувеличены, реальные цифры все равно ужасающи.

Достаточно будет трех примеров – Севилья, Наварра и Кордова. Главный офицер по пропаганде генерала Кейпо де Льяно, Антонио Баамонде, который – потрясенный увиденным на территории, удерживаемой мятежниками, – бежал в республиканскую зону, утверждал, что в период до конца 1938 года в Андалусии были казнены 150 000, из них в одной только Севилье – 20 000. Граф Чиано в июле 1939 года сетовал на то, что в Севилье по-прежнему расстреливают по 80 человек в день, хотя Баамонде в 1938 году подсчитал, что эта цифра тогда составляла 20–25 человек в день. Наиболее цитируемый и авторитетный для франкистов в вопросе репрессий автор, генерал Рамон Салас Ларрасабаль, в своем обзоре 1977 года, охватывающем всю Испанию, привел цифру в 2417 казней – охватывающую всю провинцию Севилья во время войны и после нее. Между тем детальные – и по-прежнему продолжающиеся – исследования местных историков, опирающихся только на проверяемые сведения, уже достигли цифры в 12 507 для Севильи, а для всей Андалусии – почти в 50 000. В Наварре, провинции, где левые были относительно слабы, баскский священник отец Хуан Хосе Усабиага Ирасустабаррена (Хуан де Итурральде) смог в 1940-х годах найти имена 1950 человек, убитых правыми. В 1983 году генерал Салас Ларрасабаль, подсчитывая погибших в Наварре, привел число 893. Однако исследования, проведенные в 1980-х и 1990-х годах наваррским коллективом «Алтаффайлья Культур Талдеа», обнаружили доказательства 3280 смертей. В каждой провинции работа по детальным, деревня за деревней, исследованиям неизменно подталкивает цифры к наиболее чудовищным планкам – о которых говорили как раз современники событий.

В 1946 году нотариус, ранее состоявший в членах СЭДА, оценил число казненных в провинции Кордова начиная с 1936 года в 32 000 человек. По данным генерала Саласа Ларрасабаля от 1977 года, число жертв репрессий националистов в провинции за тот же период составило 3864 человека. Исчерпывающие расследования Франсиско Морено Гомеса в 1985 году позволили получить окончательные подтверждения казней 7679 мужчин и женщин во время войны по всей провинции, из которых только в столице провинции были убиты 2543. Однако доктор Морено Гомес подсчитал, что и эти цифры, безусловно, ниже реальных – не в последнюю очередь потому, что с тех пор, как его исследование было завершено, в годы демократического режима хлынул поток людей, которые перестали опасаться и стали регистрировать смерть своих родственников во время войны. Его собственные исследования и исследования коллег в Кордове продолжались. В 1987 году он добавил цифру в 1594 – для послевоенных репрессий в Кордове. К 2001 году он нашел доказательства еще 379 убитых в ходе репрессий против партизанского сопротивления 1940-х годов. По состоянию на 2005 год предварительные подсчеты Морено Гомеса дают цифру в 9652 погибших в результате националистических репрессий, к ней следует добавить еще 756, умерших от голода и жестокого обращения в тюрьмах, и еще 223 кордовца, бежавших от франкизма и умерших в немецких концентрационных лагерях. И даже эти цифры никоим образом не являются окончательными.

Журналист Ноэль Монкс не только сам был свидетелем многочисленных зверств, но и столкнулся с проблемами, когда писал о них. В своих мемуарах он отмечал:

В Талавере, поскольку на фронте не происходило ничего особенного, нас постоянно кормили пропагандой о зверствах, которые творили красные, отступая к Мадриду. Но странным было, что испанские военные, которых я встречал – легионеры, рекете и фалангисты, – открыто хвастались передо мной тем, что они делали с взятыми в плен красными. Но это не были зверства. О нет, сеньор. Даже запереть пленную девушку-ополченку в комнате с двадцатью маврами – нет, сеньор. Это было весело. И мне показали жену офицера-фалангиста, которая следовала за карательными отрядами и делала контрольные выстрелы из револьвера своего мужа с криком «Вива Франко!».

У меня начали возникать смутные сомнения относительно этой великой католической страны, сражающейся за Веру. То, что было преступлением, зверством с одной стороны, для другой было просто чистой забавой и преданностью долгу. Скромные, простые люди, среди которых я жил четыре месяца, одетые в вечный траур, казались ошеломленными всем этим. Но цензоры Франко знали свое дело. Вы могли перечислить все зверства, какие только пожелаете, – зверства красных, но попробуйте упомянуть что-то из того, чем хвастались вам военные, и это не только будет вырезано из вашего сообщения, но и вы сами получите строгий выговор от главного цензора. Конечно, как я обнаружил, обе стороны совершали в Испании дьявольские зверства. Но каким-то образом те из них, что совершались от имени Франко, подавались для внешнего мира как заведомо оправданные – а вот для правительственной стороны такого послабления не предоставлялось.

Впечатления Монка были совершенно верны. Ситуация во многом была результатом мастерства, с которым франкисты готовили публикации, такие как «Предварительный официальный отчет о зверствах, совершенных на юге Испании в июле и августе 1936 года коммунистическими силами мадридского правительства», который был сильно преувеличенным и часто вымышленным рассказом о беспорядках в южных деревнях. Антонио Баамонде описал процесс, как подделывались фотографии «зверств». Тела расстрелянных подвергались изуродованию, сжигались, им вырезали глаза, ампутировали конечности, вскрывали животы, а затем их фотографировали как доказательство «красных бесчинств». Этот, а также два последующих «отчета» и решительная поддержка консервативной и католической прессы обеспечили сочувственный отклик, когда франкисты заявляли, что мятежники вели законный «крестовый поход» против «красного» варварства. Явным симптомом этого было первоначальное отношение Уинстона Черчилля к ситуации в Испании. Когда новый посол Испании Пабло де Аскарате прибыл в Лондон в начале сентября 1936 года, лорд Дэвид Сесил представил его Черчиллю. Несмотря на то что Аскарате был весьма уважаемым функционером Лиги Наций, Черчилль гневно отверг его протянутую руку, буркнув: «Кровь, кровь…» В статье Evening Standard от 2 октября 1936 года «Испания: наглядный урок для радикалов» Черчилль утверждал:

Расправа над заложниками – это, определенно, нечто гораздо более низкое; систематическая резня, ночь за ночью, беспомощных и беззащитных политических оппонентов, которых вытаскивают из домов на казнь только за то, что они принадлежат к классам, выступающим против коммунизма, и пользовались собственностью и почестями в соответствии с республиканской Конституцией, стоит в одном ряду с пытками и дьявольскими надругательствами в низшей точке человеческой деградации. Хотя, похоже, националистические силы практикуют расстрел части пленных, взятых с оружием в руках, их нельзя обвинить в том, что они опустились до тех зверств, которые стали повседневным занятием для коммунистов, анархистов и ПОУМ, как называется новая и самая крайняя троцкистская организация. Было бы ошибкой – как c точки зрения истины, так и с точки зрения мудрости, – если бы британское общественное мнение оценило поступки обеих сторон как равноценные.

То, что террор замышлялся как орудие для запугивания всех и вся, было ясно из радиопередач генерала Молы на севере и, еще более систематически, генерала Кейпо де Льяно на юге. Каждую ночь он бесстыдно смаковал в своих передачах из Севильи описания кровавых зверств – и, по-видимому, провоцировал своих слушателей на очередные бойни. Варварство, обрушившееся на города, завоеванные испанскими колониальными силами, было просто повторением того, что они совершали, когда нападали на марокканские деревни. В передаче от 23 июля Кейпо де Льяно заявил: «Мы полны решимости применять закон, не дрогнув. Морон, Утрера, Пуэнте-Хениль, Кастро-дель-Рио, начинайте рыть могилы. Я разрешаю убивать, как собак, всякого, кто посмеет вам противостоять, и я говорю: действуя таким образом, вы будете освобождены от всякой вины».

Когда новости об убийствах достигали городов, которым угрожали силы мятежников, против правых элементов, которые, как предполагалось, планировали сделать то же самое, начинались репрессии. Неконтролируемые республиканские милиции не были похожи на дисциплинированные войска мятежников, которых их офицеры поощряли совершать зверства. Позже в речи, процитированной выше, Кейпо де Льяно сказал: «Наши храбрые легионеры и регулярес показали красным трусам, что значит быть мужчиной. И, кстати, женам красных тоже. В конце концов, эти коммунистки и анархистки своей доктриной свободной любви сами сделали себя законной добычей. И теперь они, по крайней мере, познакомились с настоящими мужчинами, а не сопляками-ополченцами. Они могут сколько угодно лягаться и царапаться – это не спасет их».

По мере того как Франко захватывал все новые территории, ужасы военных репрессий 1936 года в Севилье и остальной западной Андалусии постепенно распространились на остальную часть Испании. Против женщин во имя франкистской концепции искупления было совершено множество жестокостей – изнасилования, конфискация имущества, казни в связи с политической деятельностью сына или мужа. «Красных» женщин изображали и шлюхами, и «не женщинами» вовсе. Эти обвинения, отражающие страх, который у правых мужчин вызывала эмансипация женщин Республикой, были направлены и против отдельных политически активных женщин, таких как Долорес Ибаррури и Маргарита Нелькен, и в целом против женщин левых взглядов.

С продвижением франкистских сил и захватом ими республиканской территории (в Кастилии и Галисии в первые несколько дней, в южных провинциях в конце лета 1936 года, вдоль северного побережья в 1937 году, а затем по всей Испании по окончании войны 1 апреля 1939 года) феминистская революция Второй Республики была подавлена с крайней жестокостью. В Ла-Корунье 24 июля 1936 года был расстрелян гражданский губернатор Франсиско Перес Карбальос. Его жена, Хуана Капдевьелье Сан-Мартин, находилась на позднем сроке беременности. Ее арестовали и заключили в тюрьму. Когда она услышала новости о судьбе мужа, у нее случился выкидыш. Ее освободили, но через несколько дней ее схватил военизированный отряд фалангистов, изнасиловал и убил. Республиканских женщин наказывали унижениями, как публичными, так и личными, за их кратковременный отход от гендерных стереотипов. Их протаскивали по улицам, обрив головы, вымазав дегтем и вываляв в перьях, или заставляли выпить касторовое масло, чтобы они обмарались на публике. В националистических тюрьмах их избивали и пытали. Сексуальное унижение варьировалось от выгула голыми по улицам до сексуальных домогательств и изнасилований.

Суровый и лишенный чувства юмора генерал Франко во время своей службы в Африке научился внушать лояльность посредством страха. Его стиль военных действий, подходящий для не слишком масштабной колониальной войны, также отражал его опыт в Марокко. Он был холоден, безжалостен и скрытен. Его молчаливая осторожность галисийца, как правило, скрывала отсутствие у него четко определенных политических взглядов. Однако никто не мог сомневаться в его чутье, когда речь шла о политических целях. Это было вполне очевидно по его поведению в ходе войны, которую вели националисты. Он с трудом принимал решения, и его сомнения сказывались на его способности вести военные действия. Его манера руководства – просто упорно давить, без намека на какое-либо вдохновение – приводила в отчаяние его немецких союзников. На протяжении всей войны он жертвовал многими жизнями и зря тратил время в ненужных кампаниях за завоевание незначимых в военном отношении территорий. Однако его по-черепашьи медлительная стратегия способствовала полному устранению левых и либералов, что после 1939 года станет одним из величайших источников его силы. Его решение освободить Алькасар, предоставившее республиканцам передышку, в военном отношении было несостоятельным, зато закрепило его власть в националистической Хунте. В своих речах и интервью он ясно давал понять, что, опираясь на стратегию истощения, руководствовался долгосрочной политической целью. Он не говорил об испанском эквиваленте тысячелетнего рейха Гитлера, но, скорее, ясно давал понять, что намерен искоренить в Испании социализм, коммунизм, анархизм, либеральную демократию и масонство на века вперед.

После своего назначения «главой правительства Испанского государства» Франко начал ограничивать угрозы своему рассчитанному на долгий срок первенству со стороны различных правых политических групп. Все эти группы в широком смысле объединились вокруг военных за счет желания раздавить левых раз и навсегда, но каждая из них лелеяла надежды наложить на авторитарный режим, к которому они все стремились, свой особый отпечаток. Монархисты желали реставрации; карлисты – фактической теократии во главе с их собственным претендентом; «Фаланга» – построить испанский аналог Третьего рейха. СЭДА практически исчезла, ее активисты перетекли в более экстремистские группы, но ее лидер, Хиль Роблес, надеялся на значительную роль в будущем. Поскольку генералы рассчитывали на скорое взятие власти, они отложили решение проблем политической организации до своей предполагаемой победы. Однако, когда сделалось очевидно, что понадобится длительная борьба, все сошлись на том, что следует создать некую политическую структуру для объединения националистической зоны.

К тому времени, проявив хитрость и решимость, Франко уже отразил потенциальные вызовы своей власти. Он саботировал небольшую, но все же существовавшую возможность спасти Хосе Антонио Примо де Риверу. Хиль Роблес фактически самоустранился в качестве потенциального соперника. В начале войны он решил перестраховаться и выступил против призыва генерала Молы к видным правым деятелям отправиться в Бургос, дабы оказать поддержку восстанию. Это была ошибка, и Франко сделал все, чтобы ее последствия никогда не были исправлены. Хиль Роблес провел первые месяцы войны в Лиссабоне, собирая деньги, покупая оружие для мятежников и выступая в качестве неофициального посредника между Франко и португальским лидером Оливейру Саласаром. Однако осенью и зимой 1936 года, когда он начал посещать зону мятежников, он столкнулся с крайне враждебным приемом. В лихорадочной атмосфере Саламанки легалистская тактика хефе во время Республики подверглась осуждению как предательство правых интересов, откладывание неизбежной войны против демократии и левых. У Хиля Роблеса хватало конкурентов в борьбе за политическое продвижение, готовых отправить его на свалку истории, что и было принято с всеобщим одобрением.

Что касается ведущих монархистов из гражданских, то в целом они представляли для Франко еще меньшую проблему. За ними никогда не стояло сколько-нибудь значительное количество рядовых членов, у них не было реальной базы и силы, и поэтому они оказались рады втереться в доверие в качестве советников Молы и Франко. Однако при первом признаке угрозы столь приятно сложившейся ситуации Франко действовал быстро. В середине декабря 1936 года он получил письмо от дона Хуана де Бурбона, сына Альфонсо XIII и наследника престола, с просьбой разрешить ему принять участие в военных действиях националистов. Бывший офицер Королевского флота дон Хуан хотел присоединиться к команде линейного крейсера «Балеарес», строительство которого близилось к завершению. Молодой принц обещал воздерживаться от любых политических контактов, но Франко опасался, что тот может стать номинальным главой монархистов-альфонсистов, которых было много в армии. Возникала опасность, что с прибытием дона Хуана в Испанию альфонсисты станут отдельной группой наряду с фалангистами и карлистами. Реакция каудильо была простой, но хитрой. Он задержался с ответом дону Хуану на несколько недель, а затем, рассыпавшись в любезностях, отказался от его предложения, объяснив, что не может взять на себя ответственность подвергнуть жизнь наследника престола опасности. Таким образом он укрепил свое положение среди монархистов, одновременно приобретя значительный политический капитал внутри «Фаланги» – дав ей основания думать, что он исключил дона Хуана из игры, дабы облегчить будущую революцию фалангистов. Несмотря на устранение возможных проблем со стороны дона Хуана, Хиля Роблеса и Хосе Антонио Примо де Риверы, оставалась более масштабная проблема. Поскольку Армия Африки несла все бóльшие потери, Франко все сильнее приходилось полагаться на набор ополченцев, которые были лояльны в первую очередь своей политической группе. Это автоматически увеличивало политический вес тех двух партий, которые внесли наиболее существенный вклад, – «Фаланги» и Карлистской традиционалистской евхаристической общины. Само по себе это не было вызовом Франко, но с учетом различных долгосрочных политических амбиций этих групп он видел потенциальные угрозы как своему единому командованию вооруженными силами, так и собственной политической гегемонии. Без Хосе Антонио «Фаланга» пребывала в некотором замешательстве. Соответственно, карлисты представляли собой в краткосрочной перспективе бóльшую проблему. С конца октября президент их Национальной военной хунты Мануэль Фаль Конде стал громко выступать в защиту автономии карлистов. В связи с этим, когда франкистское высшее командование объявило о своем решении присвоить офицерам ополчения регулярные армейские звания и создать краткосрочные курсы переподготовки, чтобы произвести их в альфересес провисьоналес (младших лейтенантов военного времени), карлисты, не мешкая, создали независимую Королевскую военную академию Рекете. Поскольку разрешения Франко на это получено не было, появилась возможность подрезать крылья Фаль Конде. Нейтрализовав сначала легкомысленного главу Традиционалистской общины Конде де Родесно, он дал Фаль Конде сорок восемь часов, чтобы тот либо покинул Испанию, либо предстал перед военным трибуналом за мятеж. Затем он подчинил все группы ополчения, будь то СЭДА, «Фаланга» или карлисты, общему военному командованию.

В основе той решительности, с которой Франко устранил своих соперников, лежало его убеждение, что политическая власть всего лишь продолжение структуры военного командования, el mando. Представление о том, что неподчиняющиеся виновны в мятеже, упрощало многие проблемы. Однако укрепление неоспоримой власти генералиссимуса не было тем же самым, что построение постоянной гражданской инфраструктуры его правления. Более того, в начале 1937 года он понимал, что и Кейпо де Льяно, и Мола вынашивали собственные долгосрочные политические амбиции. В контексте любой будущей борьбы за власть контроль над политическими группировками, из которых формировался состав все бóльшей части националистических войск, «Фалангой» и карлистами, стал бы решающим фактором. Поэтому Франко был полон решимости навязать свое руководство как подчиненным, так и соперникам. Более того, его близкие отношения с Гитлером и Муссолини, а также его желание, чтобы статус каудильо подразумевал тот же уровень власти, что у фюрера и дуче, склонили его к копированию их однопартийных систем.

Тем мозгом, который должен был выстроить формальную государственную структуру, дополненную массовым движением, предстояло стать Рамону Серрано Суньеру, шурину генералиссимуса. Видная фигура в «Молодежи Народного действия», экстремистском молодежном движении СЭДА, Серрано Суньер сыграл весной 1936 года важную роль в привлечении значительной части его рядовых членов в «Фалангу». Он стал свидетелем убийства друзей в тюрьме в республиканской зоне и только что избежал сакас, в ходе которых были убиты два его брата, Хосе и Фернандо. Таким образом, он являлся противником демократии не просто по убеждениям, но и эмоционально. После побега из Мадрида он в феврале 1937 года добрался до Саламанки. Там, поселившись вместе с семьей в мансарде резиденции и штаб-квартиры Франко, Епископского дворца, он имел ежедневный доступ к каудильо. Действительно, учитывая, что холодный и подозрительный Франко мало кому доверял, предполагалось, что его шурин был серым кардиналом за троном генералиссимуса. Злые языки быстро дали Серрано Суньеру соответствующее прозвище Куньядиссимус («верховный шурин», от испанского cuñado).

В ходе ежедневных прогулок по епископским садам Серрано Суньер объяснял Франко, что «государство на бивуаке» (un Estado campamental), государство воюющее, которому каждый день приходится вновь и вновь разбивать свои палатки, необходимо заменить постоянным политическим аппаратом. Блестящий юрист, красавец Серрано Суньер обладал как интеллектом, так и политическими полномочиями, чтобы стать главным архитектором франкистского государства. Он был приемлем для Франко как в силу семейных связей, так и потому, что не имел собственной политической опоры. Он был приемлем и для многих «старых рубашек» фалангистов – как давний личный друг Хосе Антонио Примо де Риверы. Существовали также и другие недавно завербованные прагматики, менее идеологически воинствующие, – его последователи в «Молодежи Народного действия».

Вместе с братом Франко, добродушным циником Николасом, Серрано Суньер придумал способ заполнить политический вакуум в лагере националистов. Не было никаких сомнений, что наиболее реальными основами для создания массового политического движения были «Фаланга», количество членов которой к началу 1937 года возросло почти до миллиона, и Карлистская традиционалистская община. С осени 1936 года Николас Франко безуспешно играл с идеей их объединения. Теперь эта идея получила воплощение. Работа облегчалась за счет того, что «Фалангу» ослабили аресты многих ее лидеров, национального и провинциального уровня, совершенные еще до начала войны. Обезглавленная казнью своего основателя, она была терзаема все более ожесточенной борьбой за власть, что было ловко использовано Серрано Суньером, Николасом Франко и другими членами политического генерального штаба, действовавшего из штаб-квартиры Франко.

На одном фланге организации стояли радикальные последователи провинциального хефе из Сантандера Мануэля Эдильи, простоватого фашиста-головореза, назначенного преемником Хосе Антонио. Против них выступила другая группа, известная как «легитимисты», родственники и друзья Хосе Антонио. Эту группу возглавляли агрессивный глава фалангистских ополченцев Агустин Аснар и его двоюродный брат Санчо Давила. Они снобистски считали Эдилью чересчур пролетарским. Франко же и Серрано Суньер полагали его слишком пронацистским и вообще чрезмерно склонным всерьез относиться к предостережениям Хосе Антонио о недопустимости превращать «Фалангу» в прирученный придаток армии. Однако с учетом их целей простодушная наивность Эдильи была, скорее, преимуществом. Серрано Суньер и штаб-квартира Франко дали Эдилье понять, что если тот не станет противиться неизбежному объединению «Фаланги» и карлистов, то ему позволят руководить новой партией. Но сначала – сказали ему – он должен подавить мятеж «легитимистов».

Вооруженные фалангисты обеих группировок наводнили собой Саламанку. 16 апреля «легитимисты» нанесли первый удар, отстранив Эдилью от руководства. Эдилья, полагая, что пользуется поддержкой Франко, послал группу своих людей захватить штаб-квартиру партии и арестовать Аснара и его приспешников. Ранним утром 17 апреля произошла кровавая стычка, в которой двух фалангистов застрелили. Теперь настала пора действовать Франко: Аснара арестовали и обвинили в провоцировании беспорядков в тылу. Никаких шагов против Эдильи, который все еще мог в этот момент играть подчиненную роль в инспирированном Франко захвате «Фаланги», предпринято не было. 18 апреля на заседании Национального совета «Фаланги» Эдилью избрали верховным главой партии, хефе насьональ (национальным вождем). Явившись к Франко, чтобы сообщить об этом, он обнаружил, что каудильо собирается объявить об объединении «Фаланги» и карлистов. Выведя Эдилью на балкон Епископского дворца, Франко обнял его перед собравшейся большой толпой. В сообщениях прессы и радио было сделано заявление, что недавно назначенный хефе насьональ передал свои полномочия каудильо. Декрет об унификации, изданный 19 апреля, объявил, что новая партия будет называться «Испанская традиционалистская фаланга» и Хунт национально-синдикалистского наступления (FET y de las JONS, Falange Española Tradicionalista y de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista). Когда через четыре дня сообщили о составе руководства новой партии, Франко оказался уже хефе националь, а Эдилья – всего лишь членом Политической хунты (Исполнительного комитета). Согласиться – значило обречь себя на бессилие, и Эдилья (переоценив собственную поддержку среди «старых рубашек») отказался и приказал провинциальным хефе подчиняться только приказам, исходящим от него. 25 апреля Эдилья вместе с несколькими другими диссидентами-фалангистами был арестован. 29 мая его судили по обвинению в планировании убийства Франко. После заступничества Серрано Суньера смертный приговор был смягчен. Эдилья провел во франкистской тюрьме еще четыре года.

Франко поручил подготовить Серрано Суньеру (вместе с безумным фашистским писателем Эрнесто Хименесом Кабальеро) указ об унификации, не обсудив предварительно деталей ни с Эдильей, ни с руководством карлистов. Большинство карлистов пришли в ярость, но в ситуации войны и в интересах победы подавили свое возмущение. Рядовые же националисты приветствовали объединение как способ положить конец разногласиям между различными группами. Однако, поскольку новая партия теперь осталась единственным политическим формированием, разрешенным в националистической зоне, независимость испанского фашистского движения подошла к концу. Впоследствии «Движение» (Мовимьенто), как стала известна новая единая партия, практически не имело политической самостоятельности. Вынужденные принять Франко в качестве своего нового лидера фалангисты увидели, что их идеологическая роль узурпирована Церковью, их партия превратилась в машину для распределения покровительства, а их «революция» отложена на неопределенный срок. В сущности, Серрано Суньер запустил процесс превращения «Фаланги» во франкистскую организацию, но ему так и не удалось сделать из Франко фалангиста.

Объединение усилило решимость Франко устранить любых политических соперников. Это была несложная задача. Кальво Сотело был мертв. Его заместитель, изнеженный Антонио Гойкоэчеа, послушно принял указ об объединении и распустил «Испанское обновление». Хиль Роблес в глазах националистов был «надломленной тростью», человеком ненадежным. Поговаривали, будто Франко питал к нему отвращение за то, что в качестве военного министра Хиль Роблес в 1935 году был его начальником. Положению политика не помогло ни полное принятие унификации, ни сделанное им в феврале предписание остаткам «Народного действия» воздерживаться от политической деятельности.

Несмотря на то что для содействия попыткам спасти Хосе Антонио Примо де Риверу от казни было сделано немного, после его смерти Франко не испытывал никаких угрызений совести, позволив мифологизировать его казнь как мученичество – в качестве средства привлечения сторонников. Культ его памяти был создан таким образом, чтобы легитимировать лидерство Франко в новой партии.

Конкуренты Франко в армии также постепенно устранялись. Санхурхо погиб в самом начале, Годед и Фанхуль казнены республиканцами в августе 1936 года. Оставался в качестве хотя бы отдаленно реального соперника только Мола. Он всегда оставался бы неявным вызовом, пусть даже всего лишь в склонном к подозрительности уме каудильо. Так или иначе, после прихода Франко к власти отношения между ними ухудшились. Решительный и гибкий в военных вопросах, Мола стремился побыстрее закончить войну на севере. Медлительный стиль военного руководства Франко сводил его с ума. Более того, возможно, из желания подчеркнуть подчиненный статус Молы Франко постоянно чинил препятствия ведению северной кампании. Он вмешивался в операции военно-воздушных сил Молы и часто уводил войска с северного фронта, чтобы укрепить позиции вокруг Мадрида. Ровно в тот момент, когда столкновение, в том или ином виде, казалось уже неизбежным, Мола стал жертвой авиакатастрофы.

3 июня 1937 года Мола вылетел из Памплоны в Виторию, а оттуда в Вальядолид, чтобы осмотреть фронт. В Алькосеро, в провинции Бургос, его самолет потерпел крушение; все находившиеся на борту погибли. Франко воспринял эту новость холодно. Вильгельм Фаупель, посол Германии при националистическом правительстве, написал 9 июля на Вильгельмштрассе, в МИД Германии, что «Франко, несомненно, чувствует облегчение из-за смерти генерала Молы. Недавно он сказал мне: "Мола был упрямым парнем, и когда я давал ему директивы, отличавшиеся от его собственных предложений, он часто спрашивал меня: Вы больше не доверяете моему руководству?"». Есть сведения, будто бы Гитлер сказал, что «настоящей трагедией для Испании стала смерть Молы; это был настоящий мозг, настоящий лидер… Франко пришел к власти, как Понтий Пилат вошел в Символ веры».

Было много теорий о том, что произошло на самом деле. Ходило немало слухов о заговоре и диверсии. Отец погибшего пилота, полковник Чаморро, впоследствии хранил на столе у себя дома два заряженных пистолета, ожидая дня, когда застрелит убийц своего сына. Как утверждала официальная версия, самолет мог просто врезаться в густом тумане в холм, известный как Монте-де-ла-Брухула. Мола летел на самолете Airspeed A. S.6 Envoy британского производства, который был угнан в зону националистов дезертировавшим пилотом. Его английские опознавательные знаки, похожие на те, что использовались для доставки грузов в Республику из Франции, не были полностью стерты. Соответственно, также не исключено, что самолет оказался сбит по ошибке истребителями националистов.

Теперь у Франко не оставалось серьезных конкурентов. С первого этажа Епископского дворца в Саламанке он руководил военными действиями националистов. Понадобилось некоторое время, прежде чем усилия Серрано Суньера в сфере государственного строительства увенчались созданием организованной бюрократии. Импровизированный характер политики отражался в назначении на важные посты некоторых странных персонажей. Израненный генерал Хосе Мильян Астрай, однорукий и одноглазый, был назначен начальником отдела прессы и пропаганды. Известный как неистовый основатель Испанского иностранного легиона, он вряд ли был самым удачным человеком, чтобы представлять дело националистов внешнему миру. 12 октября 1936 года он создал этому делу изрядно дурную славу в международных кругах своим поведением в ходе празднования годовщины открытия Америки Христофором Колумбом. Когда прохожий выкрикнул боевой клич Легиона: ¡Viva la muerte! («Да здравствует смерть!»), Мильян Астрай ответил тройным националистическим скандированием: ¡España! («Испания!»), и в ответ раздались три ритуальных ответа: ¡Una! («Единая!»), ¡Grande! («Великая!»), ¡Libre! («Свободная!»). Когда ректор Университета Саламанки, философ Мигель де Унамуно упрекнул его, разъяренный Мильян Астрай заорал: «Каталония и Страна Басков – две раковые опухоли на теле нации. Фашизм, доктор для Испании, пришел, чтобы удалить их!»

В ответ Унамуно предположил, что кровожадность Мильяна Астрая проистекает из желания видеть других столь же изуродованными, как он сам. Мильян Астрай снова прервал его воплем: ¡Mueran los intelectuales! («Смерть интеллектуалам!»). Когда он охрип от непрерывного ора, Унамуно снова поднялся. Тишина звенела от напряжения, агрессия, витавшая в воздухе, ощущалась почти физически, но Унамуно говорил спокойным голосом: «Это храм интеллекта, а я его верховный жрец. Я всегда был, вопреки пословице, пророком в своем отечестве. Вы можете победить, но не сумеете убедить. Вы победите, потому что у вас более чем достаточно грубой силы; но вы не убедите, потому что убедить означает доказать. И чтобы убедить, нужно то, чего вам не хватает: право и разум. Мне представляется бессмысленным просить вас думать об Испании». Ему стали угрожать телохранители Мильяна Астрая, которых из зала поддержала жена Франко Кармен Поло. Унамуно был отстранен от должности в университете и содержался фактически под домашним арестом.

13 декабря 1936 года Унамуно отправил своему другу Кинтину де Торре письмо о репрессиях националистов, свидетелем которых он стал в Саламанке, упомянув «самые зверские преследования и неоправданные убийства». О Франко он писал:

Он не берет на себя руководство репрессиями, диким террором в тылу. Он позволяет другим заниматься этим. Репрессии в тылу оставлены ядовитому и злобному чудовищу извращенности, генералу Моле… Я сказал, и Франко повторил это: что должно быть спасено в Испании, так это западная христианская цивилизация, находящаяся под угрозой большевизма, но методы, которые они используют, не цивилизованные, не западные, а, скорее, африканские, определенно не христианские. В грубом традиционалистском испанском католицизме очень мало христианского. То, что мы имеем здесь, это языческая, империалистическая, африканская милитаризация. Таким образом никогда не достичь настоящего мира. Они победят, но не убедят; они завоюют, но не обратят.

Унамуно умер в конце декабря 1936 года.

В качестве шефа пропаганды Мильян Астрай поощрял своих подчиненных регулярно угрожать иностранным журналистам казнью. Одним из таких подчиненных был Луис Болин, который помог организовать переправку Франко с Канарских островов в Марокко. Впоследствии он вошел в историю еще и своими попытками доказать, что бомбардировки Герники никогда не было. Его коллега, печально известный капитан Гонсало де Агилера, граф де Альба-и-Йельтес, отвечал за разъяснение позиции франкистов иностранным гостям. Питер Кемп, британский доброволец-франкист, считал, что граф принес больше вреда, чем пользы:

Он был верным другом, бесстрашным критиком и вдохновляющим товарищем, но я иногда задаюсь вопросом, действительно ли его квалификация соответствовала работе, которую ему поручили, – толковать дело националистов важным иностранцам. Например, он рассказал одному уважаемому английскому гостю, что в день начала гражданской войны выстроил рабочих в своем поместье, выбрал шестерых из них и расстрелял их перед остальными – «Pour encurager les autres[11], вы понимаете».

У него были некоторые оригинальные идеи относительно основных причин гражданской войны. Главной причиной, если я правильно помню, было внедрение современной канализации.

Капитан Агилера подробно изложил свою теорию о вредоносности городской санитарии также Чарльзу Фольцу, военному корреспонденту Associated Press:

Канализация стала причиной всех наших бед. Массы в этой стране не похожи на ваших американцев и даже на британцев. Они – рабское быдло. Они ни на что не годны, кроме как быть рабами, и счастливы, только когда их используют как рабов. Но мы, достойные люди, совершили ошибку, предоставив им современное жилье в городах, где находятся наши фабрики. Мы прокладываем в этих городах канализацию, которая работает даже в рабочих кварталах. Не довольствуясь работой Бога, мы таким образом вмешиваемся в Его волю. Результат – поголовье рабов увеличивается. Если бы не было канализации в Мадриде, Барселоне и Бильбао, все эти красные главари умерли бы в младенчестве, вместо того чтобы возбуждать чернь и заставлять проливать хорошую испанскую кровь. Когда война закончится, мы должны уничтожить канализацию. Идеальный контроль рождаемости для Испании – это контроль рождаемости, который предназначил нам Бог. Канализация – это роскошь, которую следует оставлять для тех, кто ее заслуживает, лидеров Испании, а не рабов.

Он поведал Питеру Кемпу свою теорию о том, что националисты совершили серьезную ошибку, не расстреляв испанских чистильщиков обуви. «Мой дорогой друг, да ведь это проще простого! Парень, который становится на корточки, чтобы почистить вам ботинки у кафе или на улице, обязательно окажется коммунистом, так почему бы не пристрелить его сразу и покончить с этим? Не нужно никакого суда – его вина очевидна в его профессии».

Мильян Астрай, Болин и Агилера находились на крайнем фланге националистической пропаганды. В целом в международном плане более эффективной была легитимация франкистского дела, предоставляемая Католической церковью. С давних времен враждебная рационализму, масонству, либерализму, социализму и коммунизму, Церковь играла центральную роль в политической жизни националистической зоны. За исключением баскского духовенства, большинство испанских священников и монахов встали на сторону националистов. Они осуждали красных со своих кафедр. Они благословляли флаги националистических полков, а некоторые – особенно священники из Наварры – даже сражались в их рядах. Духовенство переняло фашистское приветствие. Уже в середине августа 1936 года епископ Марселино Олаэчеа Лоисаго из Памплоны осудил республиканцев как «врагов Бога и Испании». В последнюю неделю августа епископ Олаэчеа и два архиепископа, Ригоберто Доменек из Сарагосы и Томас Мунис Паблос из Сантьяго-де-Компостелы, объявили войну повстанцев религиозным крестовым походом. Движение Католическое действие заявило об энтузиазме относительно восстания на своем конгрессе в Бургосе в сентябре 1936 года.

В начале сентября епископ Леона Хосе Альварес Миранда связал Республику с «советским еврейско-масонским лаицизмом». Провинциал иезуитов в Леоне написал в Рим 1 сентября, предостерегая Ватикан от любых мирных инициатив: «Католики видят в этой войне настоящий религиозный крестовый поход против атеизма и считают ее совершенно неизбежной. Либо она будет выиграна, либо католицизм исчезнет из Испании». Наиболее широко известное определение военного мятежа как крестового похода вышло из-под пера Энрике Пла-и-Дениеля, епископа Саламанки. 28 сентября он опубликовал длинное и схоластическое пастырское послание под названием «Два града», основанное на представлении святого Августина о Граде Божием и Граде Диавола. В нем говорилось, что «на земле Испании вершится кровавая борьба между двумя концепциями жизни, двумя силами, готовящимися к всеобщему конфликту в каждом краю Земли… Коммунисты и анархисты – сыновья Каина, братоубийцы, убийцы тех, кому они завидуют, убивающие мучеников только за то, что те культивируют добродетель… Она [война] принимает внешнюю форму гражданской войны, но на самом деле это крестовый поход».

В тот же день кардинал Исидро Гомá, архиепископ Толедо и примас всей Испании, выступая по «Радио Наварра» с обращением к защитникам Алькасара, приветствовал освобождение их и «города христианнейшей Испанской империи». Для него победа мятежников была кульминацией войны, «столкновения цивилизации с варварством, ада против Христа». Он громогласно обличал «ублюдочную душу сынов Москвы», «евреев и масонов, которые отравили душу нации абсурдными доктринами, татарскими и монгольскими россказнями, выдаваемыми за политическую и социальную систему в темных обществах, контролируемых семитским Интернационалом». Висенте Энрике-и-Таранкон, который сорок лет спустя, будучи кардиналом, использует авторитет Церкви для поддержки демократизации Испании, а в тот период молодой священник, был озадачен воинственностью старших церковников. Приехав в Бургос, он посетил торжественную мессу в соборе по случаю захвата националистами столицы провинции. Когда генерал-капитан и архиепископ Бургоса после нее выступили перед толпой, Таранкон был поражен тем, что генерал в своей речи прибегал исключительно к религиозным терминам, в то время как архиепископ разразился агрессивной военной филиппикой. Воинственность Церкви была вознаграждена переполненными храмами. Непосещение мессы в зоне националистов могло обернуться потерей работы или подозрением в политической нелояльности.

Для кардинала Гомы дело Франко было Божьим делом. После разрушения Герники, когда многие католики начали сомневаться в святости дела франкистов, он оказал каудильо неоценимую услугу. В ответ на просьбу публично подтвердить поддержку со стороны иерархии он организовал коллективное письмо «Епископам всего мира». В тексте «крестовый поход» описывался как «вооруженный плебисцит» и выражалась радость в связи с тем, что враги националистов после казни примирились с Церковью. Послание подписали два кардинала, шесть архиепископов, тридцать пять епископов и пять генеральных викариев. Его не подписали кардинал Франсеск Видаль-и-Барракер, архиепископ Таррагоны в Каталонии и монсеньор Матео Мухика, епископ Витории в Стране Басков. Мухика был особенно потрясен расстрелом отрядом националистов в конце октября 1936 года шестнадцати баскских священников. Это должно было, согласно каноническому праву, привести к отлучению ответственных, но ни Ватикан, ни испанская иерархия не осудили казни. Мухике, однако, сказали, что в националистической зоне его безопасность не может быть гарантирована, и он остался в изгнании.

По всему миру католики сплотились в поддержку франкизма. Немецкие епископы выпустили 19 августа 1936 года коллективное пастырское послание, одобряющее поддержку Франко Гитлером. В Соединенных Штатах усилия воинствующих католиков, и особенно «радиосвященника» отца Чарльза Кофлина, вероятно, сыграли решающую роль в блокировании помощи Республике. Кампания в Великобритании, Ирландии и других странах по клеймению Республики как кровавого палача священников и монахинь приобрела большую силу благодаря решению папы официально признать убитых мучениками. Ватикан фактически признал Франко 28 августа 1937 года и направил 7 октября апостольского делегата, монсеньора Ильдебрандо Антониутти. Признание де-юре произошло 18 мая 1938 года, когда архиепископ Гаэтано Чиконьяни был назначен апостольским нунцием, а Франко направил посла к Святому Престолу. Отношение международного католицизма к Франко было суммировано в письме, отправленном Франко 28 марта 1939 года архиепископом Вестминстерским кардиналом Артуром Хинсли, в котором он благодарил его за подписанную фотографию: «Я смотрю на Вас как на великого защитника истинной Испании, страны католических принципов, где католическая социальная справедливость и милосердие будут применяться для общего блага под твердой властью миролюбивого правительства». Недавно избранный папа Пий XII приветствовал окончательную победу Франко посланием, начинающимся словами: «С огромной радостью». Церковь получила награду за свои усилия, проявленные в интересах националистов, обретя в послевоенном государстве исключительный контроль над образованием.

Католицизм был лишь одним из элементов идеологического арсенала националистов. Образы Реконкисты Испании от мавров использовались для возвеличивания и укрепления представления о военных усилиях националистов как о «крестовом походе», который «освобождал» Испанию от безбожных орд Москвы. Imperio («империя») стала идеологизированным словом-лозунгом. Франкисты ухватились за утверждение карлиста Виктора Прадеры, что «Новое государство – это не что иное, как Испанское государство католических королей». Однако имперские фразы и ссылки на Фердинанда и Изабеллу были уравновешены более современными заимствованиями из фашизма и нацизма. Фалангистский символ ярма и стрел, как свастика и фасции, сочетал в себе древнее и современное. Теоретики режима пытались разработать свой собственный Führerprinzip[12], так называемую теорию каудильизма (teoría del caudillaje), заимствованную из доктрин немецкого национал-социалиста Карла Шмитта. Парламентская демократия и правовое государство были отвергнуты как устаревшие пережитки либеральной эпохи. Все это было призвано гарантировать, что реальная власть будет находиться исключительно в руках генерала Франко. Он окажется ревностным хранителем этой власти.

Возможно, из циничного желания сохранить расположение своих благодетелей каудильо никогда не сдерживался, когда ему нужно было похвалить нацизм. Немецким журналистам он заявил: «Достигнутое немецким народом в его борьбе за освобождение является тем образцом, который мы всегда будем держать перед собой». Он обменялся льстивыми телеграммами с Муссолини. Первыми тремя кавалерами Большого императорского ордена Ярма и Стрел, высшей награды в «Новом государстве», стали король Виктор Эммануил, Бенито Муссолини и Адольф Гитлер. После объединения в апреле 1937 года все националистические газеты обязаны были печатать лозунг «Одно Отечество, одно государство, один каудильо». Германские заимствования можно было также разглядеть в подъеме антисемитизма. Были переизданы большими дешевыми тиражами «Протоколы сионских мудрецов». Фалангистов наставляли: «Товарищ, твой долг – искоренить иудаизм, а также масонство, марксизм и сепаратизм». Каталонский магнат Франсеск Камбо, который отправился в эмиграцию, откуда внес значительный вклад в финансирование военных расходов националистов, был осужден как «вечный жид». Кампании по сбору средств на войну использовали лозунги типа «Он еврей, который прячет свое золото, когда оно нужно Отечеству». Когда выдающийся французский католический философ Жак Маритен раскритиковал бомбардировки Барселоны националистами, Рамон Серрано Суньер с осуждением назвал его «этим обращенным евреем». Утверждая, будто слова Маритена перекликаются со словами сионских мудрецов, он описал его как «любимца масонских лож и синагог».

«Новое государство», которым правил Франко, было идеологической амальгамой, более или менее удовлетворительной для всех групп, входивших в состав националистической стороны. Аристократы и армейские офицеры вздрагивали от патрицианского презрения, когда фалангисты обращались к ним «товарищ» и на «ты». Язвительные комментарии о «ФАИланге»[13] отражали беспокойство по поводу того, что бывшие левые наводнили собой ряды «Движения», стремясь избежать репрессий. В магазинах тканей в зоне националистов закончилась синяя ткань, поскольку заказы на синие рубашки хлынули потоком. Их стали иронически называть salvavidas – «спасательными жилетами», и кончилось тем, что вышел специальный указ, запрещающий торговать синей тканью без письменного разрешения штаб-квартиры «Фаланги». Более консервативные представители франкистских сил относились к «Фаланге» с отвращением, но признавали ее необходимым злом. Им оставалось утешать себя мыслями о том, что, если отбросить поверхностные проявления, «Новое государство» будет ближе к их видению политического будущего, чем к представлениям более радикальных элементов в «Фаланге».

«Юридическая» формула, лежавшая в основе государства националистов, базировалась на идеях монархической группы «Испанское обновление». Она оправдывала «Движение» и правление Франко как своего рода военное междуцарствие, на протяжении которого либеральный и левый яд будет устранен из Испании. Когда это произойдет, монархия будет не столько восстановлена, сколько «установлена» – чтобы подчеркнуть разрыв преемственности с прошлым. Франкистские институты, и в частности «вертикальные» синдикаты, то есть государственные, непредставительные и не нацеленные на конфронтацию «профсоюзы», ориентировались на итальянские фашистские модели и, по сути, служили подачкой фалангистам, обнаружившим, что роль их оказалась меньше той, на которую они рассчитывали. Режим военного времени щеголял ультракатолической, националистической и централизаторской риторикой, которая была по душе всем группам правых. В церемониях крещения были запрещены баскские и каталонские имена. Использование местных языков, каталанского и эускера, стало расцениваться как род подпольной подрывной деятельности. Когда франкистские войска в середине января 1939 года вошли в Таррагону, в соборе была проведена сложная церемония с участием роты пехотинцев. Отправлявший службу священник, каноник собора Саламанки Хосе Артеро, настолько увлекся во время своей проповеди, что выкрикнул: «Каталонские собаки! Вы недостойны солнца, которое светит на вас!» В республиканской зоне не было ничего, что можно было бы сравнить с идеологической сплоченностью или ясностью цели, которую обеспечивали Католическая церковь и объединенное «Движение».

Доминирующими ценностями повседневной жизни в националистической зоне были ценности католические, иерархические и несколько пуританские. Посещение ресторана без пиджака выглядело подозрительным. Женщинам рекомендовалось одеваться с подчеркнутой скромностью, не курить и не пользоваться косметикой. Рукава должны были доходить до запястья; вырезы – не ниже шеи; юбки – пышными и длинными. Дети старше двух лет были обязаны носить на пляже купальные костюмы. Однако в условиях военного времени, социальных потрясений, неопределенности и тяжелых утрат существовала определенная степень сексуальной распущенности, которая ужасала власти. Более того, экономическая нужда и потребности солдат, находящихся в отпуске, привели к массовому буму проституции, так что пришлось принять указы против «торговли плотью».

В реакционной атмосфере мятежной националистической зоны не могло быть ничего похожего на ассоциирующуюся с республиканцами эмансипацию женщин. Образ националистических женщин как девственниц или хороших матерей – безупречных, пассивных, покорных и благочестивых хранительниц морального очага – пропагандировался Церковью и женской организацией «Фаланги», «Женской секцией» (Section Femina). Все это резко контрастировало с вымышленным образом «красных шлюх». В целом от националистических женщин ожидали, что они внесут свой вклад в военные усилия, присоединившись к различным социальным службам, управляемым «Женской секцией». Там в рамках франкистских медицинских служб и благотворительной организации «Социальная помощь» (Auxilio Social) женщины получили возможность участвовать в общественной жизни, в которой им до сих пор было отказано, хотя и она длилась недолго. Идеологическая направленность зарождающегося режима Франко заключалась в том, чтобы подчеркнуть роль женщин как хранительниц домашнего очага и матерей воинов-фалангистов. По иронии судьбы продвижение этого послания было поручено независимым одиноким женщинам.

Интеллектуальная жизнь была крайне отупляющей. Ритуальные сожжения книг уничтожили любые остатки либеральной культуры и многое другое. Книги, напечатанные в националистической зоне, обычно имели обозначение nihil obstat[14] и датировались I, II или III годом Триумфа, а не календарным годом. Бестселлерами становились сенсационные описания зверств красных, панегирики военным победам националистов или же вязкие труды в области фалангистской теории. Изобразительное искусство было примитивно назидательным, а музыка практически отсутствовала. Ничего похожего на политические дебаты в республиканской зоне не существовало. Пропаганда была унылой и всепроникающей. Типичным лозунгом, который можно было обнаружить на стенах по всей националистической зоне, был: «Честь – Франко, Вера – Франко, Власть – Франко, Справедливость – Франко, Эффективность – Франко, Интеллект – Франко, Воля – Франко, Строгость – Франко». Под поверхностью религиозной и патриотической экзальтации скрывалось ядро дешевой и грубой похабщины. Асанья описывался как монстр, созданный Франкенштейном, а не рожденный женщиной. Другие лидеры республиканцев описывались как сексуальные извращенцы. Некоторые из наиболее абсурдных утверждений вышли из-под пера Эрнесто Хименеса Кабальеро, чьи ранние романы были настолько нелепы, что его теперь считают отцом испанского сюрреализма. Его взгляды на причины войны по своему интеллектуальному уровню соответствовали взглядам капитана Агилеры: «Если бы французские женщины не показывали свои бедра в водевилях и бассейнах Парижа, где воспитывались наши республиканцы, если бы играющие в теннис американки годами не заполоняли наши киноэкраны, если бы нордические женщины не отдавались культу солнца, возможно, наша ужасная гражданская война в Испании не разразилась бы». Среди его наиболее безумных идей был замысел основать новую фашистскую династию посредством спаривания нордического Гитлера с испанкой, чопорной и ничего не подозревающей Пилар Примо де Риверой, сестрой Хосе Антонио.

Характерной чертой атмосферы в националистической зоне было проникновение воинственного и триумфального тона официальной пропаганды в торговлю. Производители хереса «Гонсалес Биасс» недурно нажились на освобождении Алькасара, назвав один из своих брендов Imperial Toledano («Толедское имперское») и заручившись его поддержкой генералом Москардо. Шляпники в своих проспектах указывали, что красные ходили с непокрытой головой. Газеты были полны рекламы, которая одновременно способствовала войне и использовала связанные с ней образы. Фармацевтическая лаборатория в Малаге объявила: «Теперь, когда город освобожден от марксистских орд, ее продукция доступна во всех хороших аптеках Севильи». Компания Firestone выразила свою уверенность во Франко с помощью рекламной кампании, которая открыто отождествляла продукцию фирмы с военными действиями: «Победа улыбается лучшим. Славная армия националистов всегда побеждает на поле боя. Firestone Tyres одержала девятнадцатую подряд победу в гонке Indianapolis 500». Тон взаимоподдержки и всеобщего подъема нашел наиболее точное и наглядное отражение в рекламе, гласившей: «Araceli [бюстгальтеры и корсеты] приветствуют националистическую армию. ¡Viva Franco! ¡Arriba España!».

Повседневная жизнь в националистической зоне была гораздо более приятной, чем в республиканской половине страны, при условии, что у вас были деньги и вы были согласны с преобладающей политической атмосферой. Еда присутствовала в изобилии, рестораны ярко освещены и переполнены. Едва ли репрезентативным, но все же способным в какой-то мере продемонстрировать драматическую разницу между патрицианским Сан-Себастьяном и сурово-серьезной и удрученной атмосферой осажденного Мадрида является рассказ Хуана Антонио Ансальдо о его типичном дне во время кампании на севере. Следует напомнить, что Ансальдо был пилотом за штурвалом, когда погиб Санхурхо. Его тяжелый день боя прошел следующим образом:

8:30 Завтрак с семьей.

9:30 Вылет на фронт; бомбардировка вражеских батарей, пулеметных колонн и траншей.

11:00 Простенький гольф в клубе в Ласарте, находящемся рядом с аэропортом и частично пригодном для использования.

12:30 Солнечные ванны на пляже Ондаррета и быстрое окунание в спокойном море.

13:30 Моллюски, пиво и беседа в кафе на Авеню.

14:00 Обед дома.

15:00 Короткая сиеста.

16:00 Второй вылет, похожий на утренний.

18:30 Кино. Старый, но замечательный фильм с Кэтрин Хепберн.

21:00 Аперитив в баре Basque. Хороший «скотч», оживленная атмосфера.

22:15 Ужин в ресторане «Николаса», военные песни, товарищество, энтузиазм.

Это было совсем не похоже на ежедневный рацион «победных пилюль доктора Негрина» – чечевицы, от которой зависела большая часть населения Мадрида.