Неотвратимое продвижение националистов в первые месяцы войны выявило несостоятельность правительства Хираля. Как и Касарес Кирога, Хираль оказался в нелепом положении председателя кабинета министров, представлявшего лишь небольшую часть коалиции Народного фронта, победившей на выборах в феврале 1936 года. Ларго Кабальеро, несший основную ответственность за имевшее критическое значение неучастие ИСРП в кабинете министров, оставался приверженцем идеи исключительно рабочего правительства. Однако в момент, когда африканские колонны Франко подходили к Талавера-де-ла-Рейна, последнему перед Мадридом крупному городу, а Мола вот-вот собирался взять Ирун, Ларго Кабальеро в конце концов был вынужден признать необходимость изменить свою позицию. По настоянию своего советника Луиса Аракистайна он с некоторыми колебаниями принял наконец точку зрения своего главного соперника Индалесио Прието: в сложившейся международной обстановке выживание Республики требует кабинета, поддерживаемого как обеими рабочими партиями, так и буржуазными республиканцами. 4 сентября 1936 года было сформировано правительство подлинно Народного фронта с Ларго Кабальеро в качестве премьер-министра и военного министра. Оно включало в себя коммунистов, социалистов и республиканцев. Два месяца спустя, 4 ноября, когда националисты уже стояли у ворот Мадрида, в кабинет вошли также четыре представителя анархо-синдикалистской НКТ. Это было показателем серьезности ситуации: чтобы помочь защитить осажденный демократический режим, НКТ пришлось отказаться от своих самых священных принципов.

Уже в середине октября в Мадриде была слышна артиллерийская канонада приближающейся Армии Африки. Войска Франко и Молы намеревались встретиться в столице. Мятежники накопили значительные запасы вооружений, пополненные среди прочего за счет итальянских поставок. К 1 ноября войска националистов под командованием генерала Хосе Варелы численностью 25 000 достигли западных и южных пригородов Мадрида. Их задачей было прорваться через Каса-дель-Кампо, старые королевские охотничьи угодья, и Университетский городок. В середине ноября они были существенно усилены за счет прибывшего из Германии недавно созданного легиона «Кондор» под командованием генерала Хуго Шперле. Это были специализированные подразделения, оснащенные новейшими образцами немецкой авиатехники – бомбардировщиками и истребителями, а также танками и бронемашинами, которым предстояло быть протестированными в Испании. На самом деле республиканское правительство было настолько уверено, что Мадрид падет, что 6 ноября эвакуировалось в Валенсию, передав защиту города в руки генерала Миахи, которому было поручено из наличных средств создать Совет обороны (Хунта де Дефенса).

Решение перенести республиканское правительство в Валенсию вызвало споры и разногласия. Четверо недавно назначенных министров-анархистов, Хуан Гарсия Оливер (юстиция), Хуан Лопес (торговля), Федерика Монтсени (здравоохранение) и Хуан Пейро (промышленность), не хотели покидать Мадрид. По словам Индалесио Прието, анархисты «считали себя жертвами обмана, думая, что их сделали министрами только для того, чтобы вовлечь их в столь серьезное действие, и сопротивлялись, не давая своего одобрения». Однако решение покинуть Мадрид не было актом отчаяния, к которому прибегли в последнюю минуту. Перенос правительственной штаб-квартиры обсуждался заранее. Более того, не все члены правительства рассматривали оставление Мадрида как признание того, что городу неизбежно суждено пасть под натиском мятежников. Представители Коммунистической партии в кабинете Ларго Кабальеро, Хесус Эрнандес (ответственный за образование) и Висенте Урибе (сельское хозяйство), утверждали в октябре, что оборона Мадрида и эвакуация правительства вполне совместимы. И все же четверо анархистов сочли отъезд из столицы трусостью и предложили остаться в Мадриде – пусть даже все прочие члены кабинета уедут. Это предложение было решительно отвергнуто Прието, который сразу понял, сколь серьезное политическое преимущество получит НКТ за счет храбрости ее представителей.

Прието, вошедший в кабинет в качестве министра ВМС и ВВС, был, однако, недоволен тем, как правительство предполагало обставить свой отъезд. Хотя Прието, как и Ларго Кабальеро, с характерным для него пессимизмом был уверен, что Мадриду не удастся продержаться долго, он все же считал, что правительству следовало бы объявить о своих планах покинуть столицу заранее. Позже он утверждал, что несколькими неделями ранее предлагал правительству выехать, но сделать это с соответствующей оглаской. Прието беспокоился, чтобы переезд не произошел внезапно, в последний момент и тем самым не воспринимался бы жителями города как отчаянное бегство. Он считал целесообразным психологически подготовить горожан – чтобы те сочли меру оправданной с военной точки зрения, а не актом трусости. Ларго Кабальеро, однако, как часто бывало, проигнорировал совет Прието.

Состоявшиеся в кабинете министров по предложению премьер-министра дебаты об эвакуации были крайне напряженными. Попросив разрешения обсудить этот вопрос в частном порядке, четыре министра от НКТ удалились и только спустя значительное время вернулись, чтобы сообщить о своем согласии. Ларго Кабальеро объявил, что новым местом пребывания правительства станет Валенсия, а не, как изначально предполагалось, Барселона – хотя президент Республики Мануэль Асанья уже перебрался туда. Прието объявил, что предоставит два пассажирских самолета, чтобы доставить членов кабинета в Валенсию, но никто не принял его предложение. Ларго Кабальеро уехал по главной дороге Мадрид – Валенсия, которая пролегала через город Таранкон, занятый анархистскими ополченцами под командованием некоего полковника Росаля. Росаль принялся чинить препятствия проезду министров и государственных служащих. Хулио Альварес дель Вайо, левый социалист, министр иностранных дел, подвергся физическим нападкам и оскорблениям. Хуан Пейро и Хуан Лопес, министры соответственно промышленности и торговли от НКТ, вынуждены были вернуться в Мадрид и лететь в Валенсию на самолете с Прието.

По словам Прието, Ларго принял решение об отправке правительства в Валенсию единолично. Сам Ларго, однако ж, в своих мемуарах утверждает, что решение отправиться в Валенсию было единогласным, тогда как Асанья передумал и отправился в Барселону 19 октября, ни с кем не посоветовавшись. Какая бы версия ни была правдой, не может быть никаких сомнений, что манера, в которой правительство покинуло Мадрид, произвела очень неблагоприятное впечатление – что позволило Коммунистической партии взять на себя руководство обороной Мадрида и тем самым повысить собственный престиж. Это был важный шаг на пути к полному подчинению себе военных усилий республиканцев. Тем временем главным вопросом была ситуация в испанской столице, внезапно оставшейся без правительства. Атмосферу, царившую в городе вечером 6 ноября, хорошо передал Михаил Кольцов, советский журналист, которого часто называли личным эмиссаром Сталина и которого Хемингуэй в романе «По ком звонит колокол» вывел под именем Карков:

Поехал в Военное министерство, в Комиссариат. Там почти никого не было… Поехал в резиденцию Совета министров. Дом заперт… Поехал в Министерство иностранных дел. Пусто… В отделе иностранной цензуры метался в истерике знакомый чиновник-референт. Он сказал… что правительство два часа тому назад признало положение Мадрида безнадежным… и эвакуировалось. Сообщение об эвакуации Ларго Кабальеро давать запретил, «чтобы не вызывать паники»… Я поехал в Министерство внутренних дел… Здание было почти пусто… Поехал в Центральный комитет Компартии. Там шло заседание Политбюро в полном составе… Здесь рассказали: Ларго Кабальеро действительно сегодня внезапно решил эвакуироваться и провел это решение большинством Совета министров… Министры-коммунисты хотели остаться, им было объявлено, что подобный акт будет дискредитацией правительства, они обязаны уехать, как и все… Даже виднейшие руководители организаций, ведомств и учреждений до сих пор не уведомлены об отъезде правительства. Начальнику Генерального штаба министр сказал в последнюю минуту, что правительство уезжает… Министр внутренних дел Галарса и его помощник, генеральный директор государственной безопасности Муньос, выехали из столицы раньше всех… Штаб командующего Центральным фронтом, генерала Посаса, разбежался… Я еще раз поехал в Военное министерство… Поднялся по ступеням вестибюля – ни души. На площадке… сидят на двух стульях, как восковые фигуры, два старичка-служителя, в ливреях, чисто выбритые… ждут, пока их звонком не позовет начальство – старое или новое, все равно какое. Анфилада комнат; широко раскрыты все двери… Вот кабинет военного министра… Ни души. Дальше – Генеральный штаб, его отделы, штаб Центрального фронта, его отделы, главное интендантство, его отделы, управление личного состава, его отделы, – анфилада комнат; раскрыты все двери, сияют люстры, на столах брошены карты, документы, сводки, лежат карандаши, исписанные блокноты. Ни души[9].

Никто понятия не имел, как организовать оборону Мадрида, когда правительство покинуло город. Более того, в столице быстро воцарились паника и беспорядок. Социалист Артуро Бареа, глава Бюро иностранной прессы и цензуры, вспоминал в автобиографии «Как ковался бунтарь» (The Forging of a Rebel) о том, как он воспринял новость об уходе правительства:

Когда Луис Рубио Идальго сказал мне, что правительство уезжает и что Мадрид падет на следующий день, я не нашелся, что ответить. Что я мог сказать? Я знал, как и все остальные, что фашисты стоят в предместьях. Улицы были заполнены людьми, которые, исполнившись отчаянной решимостью, вышли навстречу врагу на окраинах своего города. Бои шли в районе Усера и на берегах Мансанареса. Наши уши постоянно улавливали звуки бомб и минометных разрывов, а иногда мы слышали треск винтовочных выстрелов и стрекот пулеметов. И вот так называемое военное правительство собиралось уехать, а глава его отдела иностранной прессы ожидал, что войдут войска Франко… Я был ошеломлен, а он говорил вежливо и спокойно.

Отбывавшее правительство решило поручить оборону Мадрида генералу Хосе Миахе. Тот, кому предстояло стать героем Мадрида, имел достаточно неоднозначное прошлое. В течение нескольких часов он состоял в должности военного министра в компромиссном кабинете, сформированном Мартинесом Баррио в ночь на 18 июля. Уверенный, что мятежники вот-вот победят Республику, он отказался далее занимать этот пост в правительстве Хираля и подпал под обвинения в том, что ранее состоял в членах ультраправого Испанского военного союза. Переведенный командовать 3-й дивизией в Валенсии, он впоследствии потерпел неудачу при попытке взять Кордову и был снят с должности. Таким образом, когда ему дали невероятную задачу организовать оборону Мадрида, он находился не на лучшем счету. Более того, сам он был уверен, что его назначение было осуществлено в рамках заведомо бессмысленной комбинации – нарочно пожертвовать им ради отвлечения внимания. По словам Ларго Кабальеро, реакция Миахи на известие о его неожиданном и, вероятно, нежелаемом повышении состояла в том, что он побледнел и с некоторым заиканием заметил, что, пока он находится в распоряжении премьер-министра, хорошо бы иметь в виду, что его семья находится в тюрьме в контролируемом националистами Марокко и что у него самого там есть деловые интересы.

В тот же день Ларго в качестве военного министра составил вместе со своим заместителем генералом Хосе Асенсио Торрадо приказы по обороне Мадрида. Они были переданы в запечатанных конвертах Миахе, только что назначенному командующим Мадридским военным округом, и генералу Себастьяну Посасу, командующему Армией Центра, с предписанием вскрыть их только в шесть утра следующего дня. Миаха и Посас вопреки указаниям вскрыли свои конверты вечером 6 ноября. Выяснилось, что каждый получил приказы другого; ошибка, которая до сих пор является предметом споров. Миахе было поручено создать из представителей всех партий Народного фронта Хунту обороны и защищать Мадрид «любой ценой». Посас получил инструкции, касающиеся тактических передвижений и создания нового штаба. Тем не менее, по словам Хулиана Сугасагойтии, редактора El Socialista и сторонника Прието, никто в правительстве, и меньше всего Ларго Кабальеро, прекрасно осведомленный о том, что среди военных царит хаос и разброд, не верил, что столицу можно защитить. Покидая Мадрид, премьер-министр, как и Прието, был уверен, что город падет под натиском врага в течение недели.

Однако из-за решения Франко освободить Алькасар в Толедо силы мятежников подошли к Мадриду с задержкой, которая оказалась спасительной для республиканцев. Передышка позволила доставить советскую помощь, которая была оплачена 25 октября отправкой половины золотого запаса Испании в Советский Союз. Шаг этот среди прочего обеспечил Республику отчаянно необходимой ей твердой валютой. Задержка позволила Мадриду получить преимущество от прибытия Интернациональных бригад. Их организовывал и сколачивал Коминтерн, быстро осознавший, что рабочие по всей Европе и Америке горят желанием помочь Испании. Добровольцы со всего мира, стремящиеся бороться с фашизмом, отправлялись в Испанию через Париж, где организацией занимались различные агенты, среди них будущий маршал Тито. Они начали прибывать в октябре и проходили подготовку в Альбасете под руководством бескомпромиссного французского коммуниста Андре Марти. Первые подразделения, которые состояли из немецких и итальянских антифашистов, а также некоторого количества британских, французских и польских левых, прибыли в Мадрид 8 ноября. Их распределяли среди испанских защитников в соотношении один к четырем; бригадиры одновременно повышали их боевой дух и обучали их пользоваться пулеметами.

Известная в республиканской прессе как Интернациональная колонна, Одиннадцатая интернациональная бригада под командованием генерала Эмилио Клебера, также известного как Лазарь (Манфред) Штерн, сыграла решающую роль в обороне Мадрида. Клебер был уроженцем Австро-Венгрии, прошедшим обучение в Академии имени Фрунзе в Москве. Одиннадцатая бригада, а также «Пятый полк» Коммунистической партии, наиболее высокоорганизованная и дисциплинированная сила в центральной зоне, позволили Миахе организовать все население Мадрида и обеспечить отчаянную и замечательную оборону. В начале ноября в зданиях университета уже шли рукопашные бои между ополченцами и маврами. Люди продолжали сражаться под знаменами, на которых было написано «Они не пройдут» и «Мадрид станет могилой фашизма». Пламенный оратор-коммунистка Долорес Ибаррури сплачивала защитников своими запоминающимися лозунгами: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Она обратилась к женщинам Мадрида: «Лучше быть вдовой героя, чем женой труса». Женская бригада принимала участие в настоящих боях. Рабочие районы подвергались обстрелам и бомбежкам, хотя Франко аккуратно старался щадить фешенебельный Баррио-де-Саламанка, кварталы, где обитали его сторонники из «пятой колонны». Те тайные сторонники Франко, которых смогли отловить, были убиты доведенными до отчаяния ополченцами.

Со всего мира стекались добровольцы, чтобы сражаться за Республику. Среди них были безработные, встречались и просто искатели приключений, но большинство четко представляли себе, ради чего приехали: бороться с фашизмом. Для жертв фашистских режимов Муссолини и Гитлера то был шанс дать отпор врагу, зверства которого они знали слишком хорошо. Выдавленные из своих стран, они ничего не теряли, кроме изгнания, и боролись за то, чтобы вернуться домой. Одним из тех батальонов, что первым принял участие в боевых действиях в Мадриде – и понес огромные потери, был батальон Тельмана, состоявший в основном из немецких и нескольких британских коммунистов. Эсмонд Ромилли был британским бойцом батальона Тельмана. Позже он писал о своих товарищах по оружию: «Для них и правда не могло быть ни сдачи в плен, ни отступления; они боролись за свое дело, и они боролись также за дом, где могли бы жить. Я вспоминаю, что они рассказывали о своей изгнаннической жизни, как они едва-едва сводили концы с концами где-нибудь в Антверпене или Тулузе, преследуемые иммиграционными законами, неустанно преследуемые – даже в Англии – нацистской тайной полицией. И они поставили все на эту войну». И действительно, в момент, когда Республика в 1939 году в конце концов пала, многие немецкие и итальянские антифашисты продолжали сражаться в Испании. Они оказались во французских лагерях, а многие попали в руки СС и умерли в газовых камерах.

Для британских и американских добровольцев потребность сражаться в Испании носила несколько иной характер. В их выборе было больше рациональности, чем отчаяния. Опасное путешествие в Испанию предпринималось из-за пугающего предчувствия – что поражение Испанской Республики может означать для остального мира. Одним из тех, кто сделал такой выбор, был Джейсон Герни, скульптор, живший в Челси в Лондоне; он уехал воевать и получил ранение, которое перечеркнуло его перспективы вернуться когда-нибудь к занятиям скульптурой: «Гражданская война в Испании, казалось, предоставила шанс одному человеку занять позитивную и эффективную позицию по вопросу, который казался абсолютно ясным. Либо вы были против роста фашизма и шли бороться с ним, либо вы молчаливо согласились с его преступлениями – и на вас ложилась вина за то, что вы позволили ему поднять голову». Герни был типичным добровольцем, который верил, что, сражаясь с фашизмом в Испании, он борется против угрозы фашизма в своей собственной стране. Никакой платы или хотя бы страховки им не предлагалось. Одному человеку, который осведомился у британских рекрутеров об условиях службы, сказали: «Ты не тот парень, который нужен нам в Испании. Убирайся». Все, что им предлагали, – и все, чего большинство из них хотело, – это возможность бороться с фашизмом.

Франко, напротив, всегда утверждал, что в его войсках иностранцев не было. Хотя все 20 000 немцев и многие из 80 000 итальянцев, которые сражались в рядах мятежников, назывались добровольцами, это были хорошо обученные регулярные военнослужащие. Им платили жалованье на родине, и они регулярно подвергались ротации. Аналогично среди португальских вириатуш большую долю составляли армейские военнослужащие на полном жалованье: пребывание в Испании заносилось в их послужной список на родине. Их численность, по разным оценкам, составляла от 4000 до 20 000 человек и, вероятно, не превышала 8000. Однако на стороне франкистов было и некоторое количество настоящих добровольцев, где-то между тысячью и полутора тысячами человек. Были русские – белые, которые сначала сражались против красных в своей собственной Гражданской войне, а затем снова продолжали сражаться с ними уже в Финляндии. Яростно антисемитская румынская Железная гвардия отправила восемь добровольцев, чтобы помочь Франко в «битве с красным зверем Апокалипсиса». Батальон Жанны д'Арк состоял из примерно 300 французов из «Огненных крестов» и других крайне правых организаций. Была также разношерстная команда поляков, бельгийцев и других крайне правых, католиков, фашистов и антисемитов со всей Европы. Среди них было по крайней мере полдюжины англичан и один американец. Один из англичан, Питер Кемп, стал офицером сначала у карлистов, а затем в свирепом Испанском иностранном легионе.

Однако самыми известными иностранными добровольцами Франко были семьсот «синерубашечников» ирландской бригады под командованием генерала Оуэна О'Даффи. Его католических добровольцев вдохновили на участие в испанских сражениях репортажи прессы о кровавых религиозных преследованиях в республиканской зоне. Для большинства бойцов бригады это было не более и не менее как религиозным крестовым походом, о чем, собственно, свидетельствует следующий отрывок из книги О'Даффи «Крестовый поход в Испанию», опубликованной в 1938 году:

Перед отправкой добровольцам вручили четки, Агнус Деи и другие религиозные символы, дар Правого преподобного Монсеньора Бирна из Клонмела, декана Уотерфорда. В этом эшелоне бригады были представлены семнадцать графств, крупнейший контингент происходил из Типперэри. Говоря об их отправлении, преподобный Монсеньор Райан, декан архиепархии Кашела, в ходе своей проповеди после мессы в следующее воскресенье, сказал: «Они отправились на битву – за христианство и против коммунизма. Немало трудностей стоят перед людьми, которых ведет генерал О'Даффи, и только герои могут так сражаться. Оставшиеся дома могут помочь их делу молитвами. Розарий сильнее, чем оружие войны. В присутствии Господа нашего Иисуса Христа давайте примем обет, что в каждой семье ежедневно будут читаться десять розариев за бедных страждущих Испании; за наших ирландских мальчиков, которые вышли, чтобы сражаться в решающей битве с тем, что грозит опустошением всему миру. Давайте помолимся о том, чтобы предотвратить разрушение цивилизации, чтобы Христос мог жить и править и чтобы коммунизм и сила Сатаны на земле были обращены в ничтожество».

Сам О'Даффи до 1933 года служил начальником ирландской полиции. После того как его уволили по политическим мотивам, он стал лидером Ассоциации армейских товарищей, которую быстро превратил в фашистское движение «синерубашечников». Он надеялся, что успех в Испании позволит реализовать его собственные диктаторские амбиции в Ирландии. Участвуя в войне, добровольцы О'Даффи не снискали славы, которая могла бы способствовать фашистскому перевороту в Ирландии. О'Даффи подорвал военную эффективность своей бригады, назначив на самые ответственные посты своих политических сторонников без учета имевшегося военного опыта. Результатом стала катастрофа, и свои первые потери они понесли по случайности от рук франкистов. В битве при Хараме в феврале 1937 года одна из их рот была обстреляна фалангистским подразделением, которое приняло их за интербригадовцев, и в последовавшей небольшой стычке были убиты четыре ирландца. Их единственный реальный боевой опыт при Хараме состоял в участии в отвлекающей, нерешительно начатой атаке, с тем чтобы помочь итальянскому наступлению под Гвадалахарой. Ирландцы понесли незначительные потери, но толку от них для мятежников было немного. Летом 1937 года, после периода бездействия, в течение которого О'Даффи беспробудно пьянствовал, они отправились домой очень разочарованные; политическая репутация их лидера оказалась сильно подпорченной.

Организатором набора республиканских добровольцев выступала, как правило, Коммунистическая партия. Это не означает, что все они были коммунистами, хотя те составляли значительную часть среди добровольцев. Не забывая ужасных преступлений Сталина или грязной борьбы за власть в республиканской зоне, мы не должны преуменьшать идеализм и героизм тех, кто пожертвовал своим комфортом, своей безопасностью и самой жизнью в антифашистской борьбе. Франкисты и настроенные антикоммунистически историки в Соединенных Штатах представляли бойцов Интербригад как «полезных идиотов» Москвы. Эта тенденция достигла пика в одной из работ 1980-х годов, которая, весьма странным образом, извлекла бóльшую часть свидетельств из протоколов Комиссии Палаты представителей Конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности и слушаний Управления по контролю над подрывной деятельностью. То обстоятельство, что бригады были в значительной степени организованы коммунистами, не отменяет факт, что добровольцы отправились в Испанию, чтобы бороться с гитлеризмом. Они – в отличие от демократических политиков – предвидели то, что поэт Эджелл Рикуорд ярко выразил в своих сатирических строках: «Гитлер лелеет безумную мечту увидеть, / Как пламенем охвачены Гулль и Кардифф, / А серый купол собора Святого Павла сотрясается / От взрывов со свистом рассекающих воздух снарядов».

Как бы то ни было, именно на долю коммунистов выпала миссия тайно переправлять добровольцев через французскую границу, пешком или автобусами. Некоторые даже пересекали Пиренеи пешком, в сандалиях на веревочной подошве, альпаргатах. В автобусе, в котором ехал Джейсон Герни, один человек принялся кричать: «Я не хочу идти!» Чтобы он не сообщил французским властям об их незаконном переходе, Герни его ударил. Позже он писал, что мужчина «той ночью в Фигерасе много плакал, но потом выглядел вполне довольным и никогда не держал на меня зла. Но увидев, два месяца спустя, его мертвое тело, лежащее на полях у Харамы, я почувствовал себя убийцей». Как и предупреждали вербовщики, это была «неправильная война». Когда добровольцы прибывали в Барселону, их встречали приветствиями оркестры и громадные толпы. Многие из волонтеров не имели боевого опыта, и их надо было немедля организовывать в воинские части и за несколько часов обеспечивать прохождение начальной подготовки. Затем их, нередко недостаточно вооруженных и оснащенных, отправляли сражаться с фашистскими войсками. Первые отряды прибыли в Мадрид 8 ноября. Джеффри Кокс, корреспондент News Chronicle, был в этот момент в испанской столице:

Немногие люди, которые были там, выстроились вдоль дороги, крича почти истерично: ¡Salud! ¡Salud! – поднимая кулаки в знак приветствия или энергично аплодируя. Пожилая женщина со слезами на глазах, возвращавшаяся после долгого ожидания в очереди, держала в руках маленькую девочку, которая салютовала своим крошечным кулачком. Военные в ответ подняли кулаки и ответили кличем: ¡Salud! Мы не знали, кто это. Толпа приняла их за русских. Бармен повернулся ко мне и сказал: «Русские пришли. Русские пришли». Но, когда я услышал отрывистый прусский голос, выкрикивающий команды на немецком языке, за которым последовали другие крики на французском и итальянском, я понял, что это не русские. Интернациональная колонна антифашистов прибыла в Мадрид.

Подъем морального духа мадридцев был неимоверен.

И все же роль Интернациональных бригад в обороне Мадрида не следует преувеличивать. Они были лишь частью героических усилий, в которых участвовало все население. Женщины и дети помогали с едой, связью и медикаментами. 14 ноября прибыла колонна легендарного анархиста-боевика Буэнавентуры Дуррути. Самому Дуррути предстояло погибнуть через неделю – он был убит при обстоятельствах, о которых до сих пор спорят. Он погиб неподалеку от Университетского города, но в стороне от поля боя, и почти наверняка эта смерть стала результатом случайного выстрела из пистолета в его машине. Ходила история о том, будто его застрелил снайпер-националист. Многие анархисты не желали согласиться с этим и обвиняли в том, что их героического лидера убили коммунисты. Те отнекивались, утверждая, что Дуррути убили люди из его собственного отряда, возмущенные попытками командира установить дисциплину. Гигантская похоронная процессия 22 ноября проследовала за телом Дуррути через всю Барселону к месту его последнего упокоения. Сотни тысяч скорбящих, которые медленно двигались по улицам, стали последней публичной демонстрацией массовой силы НКТ. Затем взаимные обвинения по поводу смерти Дуррути легли в фундамент ожесточенной конфронтации: интерпретации того, как именно следует вести борьбу с мятежниками, оказались слишком разными. Анархисты обвинили коммунистов: те навязывают им жесткий авторитаризм по образцу советского коммунизма вместо стихийности либертарной социальной революции. Коммунисты в ответ резко критиковали неэффективность анархистов, которая мешала работе по обеспечению продовольствием беженцев, заполнивших осажденный город, и высмеивали действия колонны Дуррути по обороне Университетского городка.

И действительно, националисты, а именно марокканские части, смогли заметно продвинуться и переправились через реку Мансанарес. Однако в конце концов их натиск остановили. Люди Дуррути и в самом деле не слишком охотно вступили в бой. Лидер анархистов по прибытии в Мадрид настаивал, что его люди нуждаются в отдыхе и переформировании. Однако на Дуррути сильно давила недавно сформированная Хунта обороны Мадрида под руководством Миахи, которая на своем заседании 14 ноября обсуждала вопрос о передаче колонны анархистов в свое прямое подчинение. Это оказалось излишним: в последний момент Дуррути все же согласился немедленно отправиться на республиканские позиции. Однако его ополченцы были и плохо экипированы, и измотаны после двух месяцев непрерывных боев на Арагонском фронте, и многие из них бежали, столкнувшись с атаками мавров. Те почти уже достигли центра города, но были отброшены назад в результате героических усилий жителей Мадрида. К 23 ноября наступление националистов захлебнулось. На тот момент город удалось отстоять.

Великим народным героем обороны Мадрида сделался генерал Миаха. Своим успехом в сдерживании cил мятежников он во многом был обязан тому, что предложение поддержать Хунту обороны Мадрида немедленно поступило от Коммунистической партии с ее «Пятым полком», а также от Объединенного социалистического молодежного движения (ОСМ), находящегося под контролем коммунистов. Тем не менее позже он был опорочен теми же самыми коммунистами, которые возвели его в статус живой легенды. Некоторые рассматривали это раздувание легенды как часть политики коммунистов, намеревавшихся самим занять руководящие должности в Хунте обороны Мадрида. Неудивительно, что Миаха, покинутый республиканским правительством и убежденный, что его назначили козлом отпущения, обратил взор на коммунистов. Те же, в свою очередь, поняли, что упавшим духом мадридцам нужен герой. Поэтому Миаху возвели на пьедестал, и он опьянел от расточаемых ему похвал. Куда бы он ни приехал, его всюду сопровождал большой эскорт мотоциклистов и охранников в бронированных автомобилях и какофония сирен. Он сказал Хулиану Сугасагойтии: «Когда я в своей машине, женщины кричат мне и друг другу: "Миаха! Миаха!"… и я приветствую их, и они приветствуют меня. Они счастливы, и я тоже». В ходе продолжительного визита на фронтовые позиции на подступах к столице он непрестанно повторял, обращаясь к Ларго Кабальеро: ¡Soy la vedette de Madrid! («Я звезда Мадрида!»).

Было, однако ж, много тех, на кого склонный к полноте и неряшливо выглядящий Миаха не производил должного впечатления. Например, и Франко, и Кейпо де Льяно считали его некомпетентным трусом. Герберт Л. Мэтьюз, корреспондент The New York Times в Мадриде, описал Миаху как полную противоположность легендарной версии своего образа: преданного, упорного, мужественного защитника Мадрида. Оригинал выглядел слабым, неумным, беспринципным. Прието считал его продажным и легкомысленным. Ларго Кабальеро резко критиковал роскошные банкеты, которые закатывали в честь Миахи в подвале Министерства финансов в тот момент, как остальное население голодало. Асанья заметил после встречи с ним: «С этим человеком трудно вести интересную беседу. У него язык без костей, он все время сплетничает и порхает, будто птица, с одной темы на другую, улыбаясь и любуясь собой».

Проницательный корреспондент «Правды» Михаил Кольцов между тем утверждал, что подлинным руководителем операций в Мадриде был сорокадвухлетний Висенте Рохо – тот самый, кто отвозил условия капитуляции в Алькасар в Толедо. Ларго Кабальеро назначил Рохо, получившего 10 октября звание подполковника, начальником штаба Миахи как раз перед отъездом правительства в Валенсию. Это был выбор по наитию – удачному. Рохо служил в Африке, но его настоящим призванием было изучение военной тактики. В течение десяти лет, с 1922 по 1932 год, он преподавал в Пехотной академии в Толедо. С удивлением обнаружив, что приличных учебников просто не существует, он подготовил новые и переписал учебную программу. После этого он учился в Высшей военной школе, чтобы поступить на службу в Генеральный штаб, где до военного переворота проработал всего четыре месяца. Рохо был специалистом в военной топографии и быстро применил свои теоретические знания. Он также истово верил в то, что важнейший компонент победы – моральное состояние войск. Когда после отъезда правительства в Валенсию дух защитников упал ниже некуда, его умение внушать надежду и мужество оказались не менее важны, чем его собственно технические способности.

Михаил Кольцов отметил в своем дневнике 10 ноября:

Миаха очень мало вмешивается в оперативные детали, он даже мало в курсе их, – это он предоставляет начальнику штаба и командирам колонн и секторов… Рохо привлекает людей своими скромными манерами, прикрывающими большие конкретные знания, и необычайной работоспособностью. Вот уже четверо суток, как он не разгибает спины над картой Мадрида. Непрерывной чередой подходят к нему командиры, комиссары, и всем им он вполголоса, спокойно, терпеливо, как из справочной будки на вокзале, иногда повторяясь по двадцать раз, объясняет, втолковывает, указывает, записывает на бумажках, часто рисует.

Однако среднестатистический житель Мадрида мало что знал о политических проблемах внутри Хунты обороны Мадрида. Фактически, пока Рохо сосредоточился на военно-технических аспектах обороны столицы, Миаха разъезжал по городу, радуясь, что его приветствуют, и поднимал боевой дух. Сама доступность Миахи обеспечила ему успех в решении этой задачи.

Осада столицы, которую то бомбили с воздуха, то обстреливали из артиллерии, продолжалась почти три года. Эсмонд Ромилли однажды оказался на станции метро во время воздушного налета. Его описание дает представление об ужасах, которые пережило население Мадрида за четыре года до того, как они стали обычным явлением для граждан Лондона: «Мы пытались выбраться на улицу, но охваченная паникой толпа не давала возможности двигаться. Страх задохнуться был сильнее, чем страх бомб, – женщины кричали, а на ступеньках мужчины толкались, пытаясь попасть в убежище. Когда мы услышали рев самолетных моторов над головой, я вспомнил толпы, собравшиеся вокруг станции метро в наш первый день, – тела все еще выкапывали; двести человек погибли, когда зажигательная бомба взорвалась над бомбоубежищем».

Однако ужасы осады коснулись не только прореспубликански настроенных жителей города. Многие сторонники националистов переживали осаду, опасаясь за свою жизнь, прятались в домах друзей и в иностранных посольствах – лишь бы не попасть в руки чекасов. Другие были не столько напуганы и выходили по ночам, чтобы вести снайперскую стрельбу с крыш и из затемненных окон. Многих правых схватили в начале войны. Большое количество из них погибло в ходе так называемых сакас, вывоза заключенных из мадридских тюрем Карсель Модело, Порлиер, Вентас и Сан-Антон. До начала осады убийства арестованных правых были делом рук неконтролируемых патрулей милиции и часто провоцировались возмущением по поводу многочисленных гражданских лиц, убитых в ходе беспрестанных бомбардировок незащищенного города националистами. После падения 4 ноября города Хетафе, примыкающего к столице с юга, паника в народе и серьезное военное беспокойство усилились. До Мадрида дошли сообщения о том, что марокканские войска Франко, продвигаясь через южное предместье Карабанчель, устроили резню на улицах. В центре Мадрида были слышны не только грохот артиллерии, но и треск винтовочного огня. Вскоре было принято решение о массовом вывозе заключенных, что повлекло за собой ужасающие последствия.

Отчасти ответственность за то, что произошло потом, несет генерал Мола. Уже 3 октября Долорес Ибаррури, Пассионария, в коммунистической ежедневной газете Mundo Obrero сослалась на более раннюю радиопередачу, в которой Мола заявил, что в его распоряжении есть четыре колонны, готовые штурмовать Мадрид, однако атака будет начата пятой колонной – уже находящейся внутри города. Она призвала к решительному уничтожению этого внутреннего врага. Упоминание «пятой колонны» всплыло вновь, когда 28 октября кольцо вокруг Мадрида начало сжиматься и Мола для последнего штурма перевел свою штаб-квартиру из Бургоса в Авилу. Оттуда он с уверенностью описал журналистам, как падет Мадрид. По словам одного из присутствовавших репортеров, новозеландца Ноэля Монкса из Daily Express, он показал карты, показывающие расположение четырех атакующих колонн. Когда его спросили, которая из четырех с наибольшей вероятностью возьмет город, он ответил: это будет не какая-то из них, а, скорее, «пятая колонна», «люди, которые сейчас скрываются, но поднимутся и поддержат нас, как только начнется штурм». Таким образом фраза «пятая колонна» обрела популярность, а паника в Мадриде усилилась.

Как и Пассионария ранее, Энрике Листер, командир коммунистического «Пятого полка», яростно отреагировал на комментарии Молы. Позже он писал: «Фанфаронство генерала послужило для нас сигналом тревоги и дорого обошлось фашистам. Командование франкистских войск ожидало, что "пятая колонна" выйдет на улицу, нанесет республиканцам удар в спину, создаст панику среди населения. Однако нам удалось в значительной степени обезвредить ее»[10]. Неудивительно, что и население, и политическое руководство, осажденные в охваченном террором городе, были одинаково обеспокоены проблемой внутреннего врага.

Помимо членов «пятой колонны» (многие из которых были вооружены), скрывавшихся в посольствах, многие из них – почти 8000 – содержались в разных тюрьмах Мадрида. Как видно из комментария Листера, никаких различий между «пятой колонной» и правыми заключенными не проводилось. Поскольку мятежники находились менее чем в двухстах метрах от самой большой из тюрем, Карсель Модело в районе Аргуэльес неподалеку от Университетского городка, существовали опасения, что сотни армейских офицеров, находившихся среди заключенных, могут составить основу новых подразделений националистической армии, которая, похоже, вот-вот возьмет столицу. С конца дня 7 ноября формальная общая ответственность за заключенных лежала на молодом коммунистическом генеральном секретаре ОСМ Сантьяго Каррильо, который только что был назначен Хунтой обороны Мадрида уполномоченным, отвечавшим за поддержание общественного порядка. Тот факт, что он занял столь важную должность в возрасте двадцати одного года, указывает на его особые отношения с русскими. Среди советского персонала, находившегося в то время в Мадриде, были генерал Ян Павлович Берзин, бывший глава советской военной разведки, и Михаил Кольцов, официально журналист, но пользовавшийся столь огромным влиянием, что это наводило на предположения, что на самом деле он был глазами и ушами Сталина в Мадриде. Кольцов высказывал тревожные опасения, услышав сообщения о том, что заключенные с радостью предвкушают свое скорое освобождение и присоединение к силам мятежников. Он, Берзин и другие русские советники настаивали на том, что не эвакуировать опасных заключенных было бы самоубийством. Собственный дневник Кольцова содержит много упоминаний некоего Мигеля Мартинеса, возможно, агента Коминтерна из Латинской Америки, достаточно влиятельного, чтобы давать советы на самом высоком уровне. Широко распространено мнение, что Мигелем Мартинесом был не кто иной, как сам Кольцов, не в последнюю очередь потому, что при встрече в Москве Сталин в шутку назвал его «дон Мигель». Тем не менее недавно появились предположения, что Мигель Мартинес действительно существовал и был другим, глубоко внедренным советским агентом, который некоторое время находился в Испании.

Кем бы ни был на самом деле Мигель Мартинес, в дневниках Кольцова утверждается, что именно он лично убедил коммунистов эвакуировать заключенных, хотя гораздо более вероятно, что в этом сложном процессе участвовало много людей. Так или иначе, факт тот, что утром 7 ноября, за несколько часов до первого официального заседания Хунты обороны Мадрида, Кольцов / Мигель Мартинес отправился к Педро Чеке из Центрального комитета Коммунистической партии и настоятельно призвал его начать эвакуацию заключенных. Также вероятно, что в течение дня, пока формировалась Хунта обороны, вопрос об опасности, которую представляли собой заключенные, обсуждался представителями коммунистов и самим Миахой. Этот вопрос, безусловно, стоял в центре их внимания.

Документ, обнаруженный в 2005 году журналистом Хорхе М. Реверте, свидетельствует, что после первого заседания Хунты, которое началось в 18:00 7 ноября, состоялась частная встреча между представителями недавно созданной Делегации общественного порядка, руководимой Каррильо, и местной федерации НКТ. Поскольку коммунисты имели власть в городе, а на окраинах было много контрольно-пропускных пунктов анархистов, такая встреча имела смысл. К сожалению, имена участников этой встречи, а также точное время ее проведения в документе не указаны, хотя можно предположить, что дело было поздно вечером или ночью 7 ноября. В документе зафиксировано, что присутствовавшие решили разделить заключенных – ранее уже разнесенных по разным категориям – на три группы. Судьбой первой группы, состоящей из «фашистов и опасных элементов», была «немедленная казнь», «с ответственностью за сокрытие». Вторую группу заключенных, считавшихся сторонниками военных мятежников, но менее опасных в силу возраста или профессиональной принадлежности, следовало эвакуировать в Чинчилью, неподалеку от Альбасете. Третью группу, к которой отнесли наименее политически вовлеченных заключенных, предполагалось освободить. Хотя относительно этого документа остается несколько вопросов, его недвусмысленное содержание заключается в том, что эвакуация, меры в связи с которой уже были приняты Педро Чекой в ответ на предложение Кольцова / Мигеля Мартинеса, теперь была одобрена анархистами, готовыми участвовать в ее практической реализации.

В данном случае конкретные приказы об эвакуации заключенных были подписаны не Каррильо и не кем-либо из членов Хунты обороны, но заместителем руководителя Генерального управления безопасности, полицейским Висенте Хираута Линаресом. Не было обнаружено и прямых приказов о казни заключенных. Тем не менее около 1200 из них погрузили в двухэтажные автобусы. В восемнадцати километрах от Мадрида, в окрестностях деревень Паракуэльос-дель-Харама и Торрехон-де-Ардос, их заставили выйти и расстреляли. На протяжении ноября были убиты около 2500 человек. Это крупнейшее за все время войны разовое злодеяние на республиканской территории, и его чудовищность едва ли становится меньше, даже если принять во внимание особые условия в осажденной столице. Коммунисты впоследствии будут утверждать, что автобусы были перехвачены на контрольно-пропускных пунктах анархистов на окраинах Мадрида. Верно, что улицы в Мадриде контролировались в основном коммунистами, а дороги из города – анархистами. Однако документ, обнаруженный Реверте, предполагает, что обе группы сотрудничали друг с другом. Вплоть до своей смерти в 2012 году Каррильо постоянно повторял, что в хаосе бегства правительства в Валенсию, при недостаточном количестве солдат, чтобы прикрыть входы на улицы, по которым мятежники могли войти в город, было мало планирования и много импровизации. Это правда, однако не может быть никаких сомнений в том, что его Делегация по общественному порядку была тесно связана с организацией, если не с практическим осуществлением, резни в Паракуэльосе.

Разумеется, возможно, что конвоирам заключенных, проникнутым горячей ненавистью к приближающимся мятежникам, достаточно было бы и намека на то, что им пора взять исполнение закона в свои руки. В сообщениях норвежских и аргентинских поверенных в делах утверждалось, что среди тех, кто сопровождал заключенных, была печально известная группа головорезов во главе с Агапито Гарсией Атадельем, членом ОСМ, взявшим на себя задачу искоренять представителей «пятой колонны». Его банда, самостийно оформившаяся как бригады уголовных расследований, известная также как «Утренний патруль», далеко вышла за рамки поставленной задачи, без разбора грабя и убивая правых в Мадриде. В действительности же, опасаясь возмездия за свои преступления, Гарсия Атадель уже бежал из столицы. Однако если его группе было поручено эвакуировать заключенных, то у ответственных лиц не могло быть никаких сомнений относительно их вероятной судьбы. Тот факт, что некоторые из эвакуированных благополучно добрались до Алькала-де-Энарес, согласуется с упомянутой в документе, найденном Реверте, сортировкой заключенных; хотя это может также означать, что конвоиры каждой группы принимали собственные решения.

В ноябре 2005 года Каррильо отказался комментировать недавно обнаруженный документ, просто повторив свое утверждение о том, что убийства были делом рук неконтролируемых элементов:

Что реально было в Мадриде и за его пределами, так это огромная ненависть к фашистам; тысячи беженцев из Эстремадуры и Толедо, кое-как разбившие лагерь на окраинах, горели желанием отомстить. Также существовали неконтролируемые силы, такие как анархист Дель Росаль или Железные колонны, которые едва ли отличались от тех, кого сегодня называют полевыми командирами, в силу их полной автономии и отсутствия подчинения официальным властям. Единственная ответственность, которую я могу взять на себя, – это что не смог этого предотвратить.

Это в любом случае звучало бы наивно, но особенно неправдоподобно в свете фактов из документа Реверте. Когда Каррильо заявляет о том, что не знал о произошедшем, это в лучшем случае амнезия – согласно протоколу заседания Хунты обороны от 11 ноября 1936 года, он подробно отчитался о мерах, принятых им для организации эвакуации заключенных из Карсель Модело. На этом заседании он сказал, что операцию пришлось приостановить из-за протестов, исходящих от дипломатического корпуса. В некоторых интервью для СМИ, которые он дал в 2011 году, и в своей последней книге (Mi testamento politico), опубликованной вскоре после его смерти, Каррильо оправдывал содеянное тем, что он всего лишь подчинялся приказам. Несмотря на то что ранее он отрицал какую-либо причастность к массовым убийствам, совершенным при нем, его последняя попытка хитроумного переписывания сама по себе является свидетельством того, что он действительно был полностью вовлечен в этот процесс.

В более позднем докладе Сталину болгарин Стоян Минев, он же Борис Степанов, с апреля 1937 года делегат Коминтерна в Испании, с гордостью сообщал, что коммунисты после заявления Молы взяли на себя инициативу в деле очищения Мадрида от «пятой колонны». Если считать, что заключенные и представители «пятой колонны» – одни и те же люди, то отчет Степанова совпадает с резким заявлением Энрике Листера. Впоследствии, намеренно упуская контекст событий – осажденный город, напуганный угрозой внутреннего врага, – националистическая пропаганда выстроила на зверствах Паракуэльоса образ la barbarie roja, красного варварства. Франкисты упорно утверждали, что были убиты 12 000 заключенных. Несмотря на то что Сантьяго Каррильо был лишь одним из многих людей, участвовавших в процессе принятия решений, режим Франко, а впоследствии и испанские правые никогда не упускали возможности использовать отсылку к Паракуэльосу, чтобы очернить его на протяжении того тридцатилетия, когда он занимал пост генерального секретаря Коммунистической партии (1956–1985), и после этого.

Среди националистов заключенные Паракуэльоса стали не единственными жертвами паники, вызванной наступлением на Мадрид. Самым знаменитым был Хосе Антонио Примо де Ривера. Хотя лидер фалангистов находился в республиканской тюрьме в Аликанте, попытка побега или обмен пленными оставались вполне вероятными сценариями развития его ситуации. Несколько видных националистов смогли оказаться по другую сторону фронта именно подобным образом, в том числе такие яркие фалангисты, как Раймундо Фернандес Куэста, которого официально обменяли, и Рамон Серрано Суньер, которому удалось бежать. Очевидно, что, учитывая первенствующую роль Хосе Антонио Примо де Риверы, договориться о его освобождении или устроить ему побег было делом непростым. Однако без попыток освободить его не обошлось. Первая стала делом рук изолированных групп фалангистов в Аликанте. Затем, в начале сентября, когда немцы уже рассматривали «Фалангу» как испанский компонент будущего мирового политического порядка, были предприняты более серьезные усилия, в основном под эгидой их консула в Аликанте Иоахима фон Кноблоха. 17 сентября на немецком торпедном катере прибыл отряд фалангистов во главе с Агустином Аснаром. Однако по ходу операции их план освободить заключенного силой скорректировался, и они попробовали вытащить Примо де Риверу посредством подкупа. Попытка увенчалась провалом, когда Аснар был пойман и едва успел спастись.

В октябре фон Кноблох и Аснар вновь объединили свои усилия, но столкнулись с менее чем восторженным отношением со стороны Франко, только что назначенного генералиссимусом вооруженных сил националистов и главой националистического государства. Каудильо, как он теперь себя именовал, заявил немецким властям о своем требовании спасти Хосе Антонио без передачи денег или, по крайней мере, с торгом до последней песеты. Это значительно уменьшило шансы на успех, и все же немцы в Аликанте приняли решение не останавливаться. Затем Франко отдал еще более любопытные инструкции относительно судьбы Хосе Антонио после его потенциального освобождения. Само мероприятие должно было храниться в полной тайне, лидера фалангистов следовало содержать отдельно от фон Кноблоха, являвшегося основным связующим звеном с руководством фалангистов, а допрашивать его имел право только человек, посланный Франко. Его нельзя было высадить в националистической зоне без особого разрешения Франко. Также каудильо адресовал немцам несколько заявлений весьма странного характера, в которых высказывались сомнения относительно психического здоровья Примо де Риверы. Неудивительно, что немцы решили отменить операцию.

Мотивы, стоявшие за предпринятым Франко грубым и уклончивым саботажем попытки спасения, имевшей мало шансов на успех, были вполне понятны. Каудильо нуждался в «Фаланге» и как в механизме политической мобилизации гражданского населения, и как в инструменте создания ложной идентификации с идеалами своих немецких союзников. Если бы харизматичный Хосе Антонио Примо де Ривера появился в Саламанке, Франко никогда не смог бы доминировать над «Фалангой» и манипулировать ей, как он делал это позже. Надо заметить, Хосе Антонио еще до войны чурался слишком тесного сотрудничества с армией, опасаясь, что «Фалангу» просто используют как пушечное мясо и политическое прикрытие для защиты старого порядка. В своем последнем интервью Джею Аллену, опубликованном в Chicago Daily Tribune 9 октября и, две недели спустя, в News Chronicle, лидер фалангистов высказал свое разочарование тем, что защита традиционных интересов взяла верх над риторическими амбициями его партии проводить масштабные социальные изменения. Даже принимая во внимание возможность того, что Хосе Антонио преувеличивал свои революционные цели, чтобы выслужиться перед тюремщиками, чреватая будущим столкновением разница с политическими планами Франко была очевидной.

6 октября граф дю Мулен-Эккарт, советник германской миссии в Португалии, посетил в Саламанке Франко. Новый глава государства сообщил своему первому посетителю из дипломатического корпуса, что его главной заботой является «объединение идей» и создание «общей идеологии» армии, «Фаланги», монархистов и СЭДА. Учитывая связи большинства этих групп со старым порядком, такое объединение можно было реализовать только ценой политического уничтожения «Фаланги», что вряд ли устраивало ее лидера. Соответственно, планы фон Кноблоха и Аснара не рассматривались как нечто, требующее неотложного осуществления. Еще один план освобождения Примо де Риверы был предложен Рамоном Касаньясом, фалангистским хефе в Марокко. Его идея состояла в том, чтобы обменять его на жену и дочерей генерала Миахи, заключенных в тюрьму в Мелилье. Франко, по-видимому, отказался предоставить охранные грамоты для переговорщиков, хотя семья генерала Миахи позже была обменена на семью карлиста Хоакина Бау. Аналогичным образом каудильо отказал другому фалангисту, Максимиано Гарсии Венеро, в дозволении организовать международную кампанию по спасению жизни Хосе Антонио.

Хосе Антонио Примо де Ривера был расстрелян в тюрьме Аликанте 20 ноября 1936 года. Очевидцы свидетельствуют, что он умер с большим мужеством и достоинством. Каудильо в своем кругу не скрывал радости, что человек, которого он всегда ненавидел как элегантного плейбоя, отныне не мог своим присутствием создать неудобную ситуацию в Саламанке. Он злонамеренно сказал Рамону Серрано Сунеру, близкому другу Хосе Антонио, что имеет доказательства, что лидер фалангистов умер трусом. Тем не менее он в полной мере использовал пропагандистские возможности, предоставленные казнью. Сначала он решил, по крайней мере публично, отказаться верить в то, что Хосе Антонио мертв. Лидер фалангистов был ему полезнее живым – чтобы «Фаланга», пока Франко совершал свои политические маневры, оставалась, но без лидера. Непосредственная личная реакция Франко на известие о казни была чрезвычайно показательной для его специфически репрессивного образа мышления. «Вероятно, – сказал он Серрано Сунеру, – они передали его русским, и, возможно, те его кастрировали». Как только смерть была официально признана, Франко использовал культ el ausente (отсутствующего), чтобы захватить власть в «Фаланге». Все ее внешние символы и атрибуты организации использовались для маскировки ее реального идеологического разоружения. Даже некоторые из трудов Примо де Риверы были запрещены, а его назначенный преемник Мануэль Эдилья был сначала приговорен к смерти, а затем заключен в тюрьму.

Наступление мятежников на Мадрид под руководством Варелы окончательно захлебнулось к 22 ноября, когда Франко из-за истощения своих войск оказался вынужден прекратить фронтальные атаки. Это было первое крупное поражение войск Франко. А если бы у Республики хватило сил контратаковать, националисты вполне могли бы быть отброшены. Варела и Ягуэ в присутствии Джона Уитакера сказали немецкому военному советнику: «С нами покончено. Мы не сможем удержать ни одной позиции, если красные окажутся в состоянии предпринять контрнаступление». Однако долгосрочный оптимизм Франко никогда не ослабевал. Он осознавал важность того факта, что четырьмя днями ранее и итальянцы, и немцы объявили о признании националистической Хунты в Бургосе законным правительством Испании. Американский посол в Берлине Уильям Э. Додд, как и каудильо, считал, что, «признав Франко победителем, когда он им еще не стал, Муссолини и Гитлер должны позаботиться о том, чтобы он добился успеха, или им придется ассоциироваться с провалом». В конце декабря 1936 года сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, высказал схожую точку зрения в секретном докладе кабинету министров «Мировое положение и перевооружение Британии»: «Два государства-диктатора создают третье; и, признав правительство генерала Франко до того, как тот одержал победу, они безвозвратно обязались добиться успеха его предприятия, тем самым снизив порог тонкости в отношении используемых средств».

На самом деле для оптимизма Франко хватало и других причин. В октябре столица Астурии Овьедо была «освобождена» от осаждавших ее шахтеров. 18 октября севильская ABC с радостью прокомментировала, что победоносные колонны националистов вошли в столицу Астурии после «настоящей бойни» шахтеров. Дальнейшие хорошие новости с севера пришли в конце ноября: наступление басков провалилось. Разумеется, главным фронтом оставался Мадрид. Обе стороны окопались, и на протяжении месяца длилось относительное затишье. 13 декабря националисты предприняли попытку перерезать дорогу Мадрид – Ла-Корунья к северо-западу от Мадрида. После громадных потерь в боях в окрестностях деревни Боадилья-дель-Монте наступление было остановлено. 5 января оно возобновилось с еще большей яростью. Медленное продвижение танков натолкнулось на сопротивление республиканских войск. За четыре дня огромной ценой было взято всего десять километров дороги, каждая из сторон потеряла около 15 000 человек. Особенно высоки были потери у Интербригад.

Тем временем откровенно фарсовые, лицемерные и не делающие британцам и французам чести попытки навязать политику невмешательства не дали ровным счетом ничего, что могло бы остановить поток помощи Франко от фашистских государств. В ответ законное республиканское правительство, которому отказали в оружии западные демократии, было вынуждено обратиться к Советскому Союзу. 17 октября Ларго Кабальеро направил советскому послу письмо с просьбой запросить советское правительство, «согласится ли оно принять в качестве обеспечения примерно 500 метрических тонн золота, точный вес которого будет определен во время доставки». Решающей в передаче золота была роль министра финансов, умеренного социалиста доктора Хуана Негрина. В сентябре Негрин принял решение переместить золотой запас Банка Испании в более безопасное хранилище, в пещеры, которые использовались как склады боеприпасов на военно-морской базе в Картахене. В октябре вместе с Ларго Кабальеро он решил отправить золото в Москву, чтобы хранить его там в качестве залога за будущие закупки оружия. Учитывая трудности, с которыми Республика сталкивалась при законной покупке оружия в демократических странах, это было совершенно разумным решением. Франко мог рассчитывать на регулярный поток высокотехнологичного вооружения из Германии и Италии, подразумевавший сопровождение квалифицированными техническими специалистами, поставками запасных частей и точными инструкциями по ремонту и обслуживанию. Республика, напротив, вынуждена была посылать своих плохо подготовленных эмиссаров, которым приходилось действовать в среде акул открытого рынка вооружений и, как следствие, довольствоваться дорогим и устаревшим оборудованием от частных торговцев. Между тем правые историки обвиняют Негрина, будто он оказался всего лишь марионеткой русских.

Многочисленные отчеты о сделках между Мадридом и Москвой подразумевают намек на то, что Советский Союз каким-то образом обманывал Испанию. Однако ведущие эксперты по финансам периода гражданской войны, профессор Анхель Виньяс и английский автор Джеральд Хоусон, совпадают в оценке, что бухгалтерский разрыв между немногим более чем четырьмястами тоннами чистого золота, которые были переданы Советскому Союзу, и стоимостью поставок, вероятно, был незначительным. Другое дело, что поставки весьма сильно варьировались по качеству – от устаревших артиллерийских систем и стрелкового оружия до современных самолетов, танков и противотанковых орудий. Кроме того, золотом оплачивалась также доставка грузов в Испанию, в ходе которой были потоплены несколько советских судов, а также обучение испанских летчиков. В любом случае трудно представить, что у Негрина был какой-либо реальный выбор, кроме как купить оружие у Советского Союза за испанское золото. Даже Ларго Кабальеро, который позже выступил против Негрина, утверждал, что просьба министра финансов о разрешении перевести золото в неназванное безопасное место была, учитывая близость сил мятежников, вполне разумной. Если бы золото попало в руки националистов, у Республики больше не осталось бы оружия, и поражение стало бы неизбежным. По словам Ларго Кабальеро, как только золото было переправлено в Картахену, страх перед высадкой националистов заставил Негрина отправить его за границу. Поскольку банковские круги в Англии и Франции уже продемонстрировали свою враждебность к Республике, в некоторых случаях замораживая испанские активы, фактически блокируя кредиты и систематически препятствуя финансовым операциям Республики, иного выбора, кроме России, куда республиканские средства в любом случае пошли бы для оплаты оружия и продовольствия, не было.

Националисты же, напротив, несмотря на то, что испанский золотой запас оставался в руках республиканцев, не испытывали особых трудностей в финансировании своих военных усилий. Мятежники с самого начала стремились получить всю возможную военную помощь, которую были готовы предоставить фашистские державы. И тогда как итальянцы оказались особенно щедры (или безответственны), немцы стремились извлечь из поставок оружия мятежникам некоторую финансовую выгоду. С этой целью в Испании была создана Испанско-марокканская транспортная компания – ХИСМА (Compañía Hispano-Marroquí de Transportes, HISMA) для осуществления транзакций между Испанией и Германией. С сентября 1936 года ХИСМА вела немецко-испанскую торговлю на основе бартерных сделок, по сути, не нуждаясь в использовании иностранной валюты, которой у националистов было очень мало. В октябре 1936 года в Берлине под всеобъемлющим руководством Германа Геринга был создан аналог ХИСМА, Компания по компенсационной торговле сырьем и товарами – РОВАК (Rohstoff-und-Waren-Kompensation Handelsgesellschaft, ROWAK). С помощью этих двух компаний нацисты стали фактическими монополистами в сфере торговли националистов с внешним миром. Они сыграли также важную роль в переводе экономики национальной зоны на военные рельсы. Кроме того, система ХИСМА/РОВАК имела дальнейшие долгосрочные последствия для экономики националистов. Испанский экспорт, представляющий собой наибольшую ценность для немецкой военной экономики, был перенаправлен в Третий рейх, тем самым сократив возможности националистов по получению иностранной валюты из других источников.

Какие-то средства удалось привлечь в ходе «национальной подписки», когда люди в зоне националистов сдавали свои драгоценности, часы и золотые монеты. Некоторые делали это добровольно, но многие – под сильным давлением. Уклонение от сдачи грозило риском попасть в категорию «недовольных» и подвергнуться осуждению. Значительные суммы были собраны и за счет конфискации имущества заключенных или казненных. Ряд чрезвычайно богатых бизнесменов, среди которых Хуан Марч, Франсеск Камбо и Анхель Перес, передали свои состояния на дело националистов. Однако основным механизмом, на который опирался Франко, был кредит. Анхель Виньяс подсчитал, что националисты получили во время гражданской войны ресурсов и услуг в кредит примерно на семьсот миллионов долларов. Впрочем, значительная часть помощи, особенно от Италии, была предоставлена бесплатно.

В период с декабря 1936 года по апрель 1937 года итальянцы отправили сражаться за Франко более 80 000 солдат. Первую свою операцию им дали возможность провести на юге. Чтобы компенсировать тупиковую ситуацию в Мадриде, была продолжена зачистка еще не захваченной части Андалусии. Это была кампания почти столь же кровопролитная, как и поход на Мадрид. Войска под руководством по-своему «выдающегося» генерала Кейпо де Льяно начали продвигаться на Малагу из Марбельи и Гранады. Кейпо, известный как Радиогенерал, каждую ночь вещал на Испанию, рассказывая истории, полные сексуальных намеков, о «еврее Блюме», донье Манолите (Асанье), Миахе и Прието, а также смакуя то, как его мавританские наемники будут обходиться с республиканскими женщинами.

3 февраля 1937 года моторизованные колонны итальянцев двинулись на Малагу. После бомбардировок итальянской авиацией и обстрела националистическими военными кораблями город быстро пал. Скорость и успех итальянской тактики герра челере (итальянская версия блицкрига) вскоре сделались источником разногласий между националистами и их союзниками. Республиканская оборона с самого начала была плохо организована, в основном из-за недостатка военной дисциплины и порядка, а также из-за нехватки оружия. Итальянские танки, быстроходные и легкие, были успешны во многом потому, что в силу недостатков обороны республиканцев по ним не наносили ударов в борт, где они были особенно уязвимы. И Франко, и Муссолини пришли к выводу о непобедимости итальянской военной миссии в Испании под командованием генерала Марио Роатты. Но Франко был взбешен, потому что итальянские войска первыми вошли в Малагу и недолго правили городом, прежде чем Роатта послал ему телеграмму, содержащую бестактную формулировку: «Войска под моим командованием имеют честь передать город Малагу Вашему Превосходительству». Несмотря на легкость победы и отсутствие сопротивления, националисты под командованием Кейпо милосердия не проявляли. В самом городе были расстреляны около 4000 республиканцев. Объявилось множество правых, утверждавших, что избежали смерти от рук красных только потому, что у тех не было времени убить их. Один из офицеров – Кейпо де Льяно – саркастически заметил: «За семь месяцев красным не хватило времени. Для нас более чем достаточно семи дней. Вот уж действительно неудачники».

Беженцев, спасавшихся по прибрежной дороге после боев, бомбардировали флот и авиация. Т. К. Уорсли был английским волонтером, водителем скорой помощи на дороге из Малаги в Альмерию, где двигались беженцы. Его описание вызывает ужас:

Дорога по-прежнему была забита беженцами, и чем дальше мы продвигались, тем хуже становилось их состояние. Некоторые из них были в резиновой обуви, но у большинства ноги были обмотаны тряпками, многие были босы, почти все истекали кровью. Миля за милей, семьдесят миль, заполненных людьми, отчаявшимися, голодными и истощенными, и конца этим потокам не было. Затем слышался слабый гул бомбардировщиков. Обочины дороги, скалы и берег усеяны беженцами, прижимавшимися к земле, прячущимися в ямах. Дети лежали навзничь, с испуганными глазами, обращенными к небу, с руками, плотно прижатыми к ушам или закрывающими сзади шею. Повсюду люди сбивались в кучу, матери, уже на грани изнеможения, прижимали своих детей, заталкивая их в каждую щель и впадину, вжимаясь в твердую землю, в то время как самолеты гудели все ближе. Беженцев уже бомбили раньше, и они слишком хорошо знали, что делать. Мы решили заполнить грузовик детьми. Мы мгновенно оказались в окружении толпы неистово кричащих людей, просящих о помощи при этом неожиданном чудесном явлении. Сцена была фантастической: искаженные криком лица женщин, держащих над головами голых младенцев, умоляющих, плачущих и рыдающих от благодарности или разочарования.

Толпы беженцев, заполнившие дорогу из Малаги, попали в настоящий ад. Их обстреливали с моря, бомбили с воздуха, а затем расстреливали из пулеметов. И надо было осознавать, какого масштаба достигли репрессии в павшем городе, чтобы понять, почему они оказались на этой дороге – и готовы были идти по ней.

Воодушевленные успехом на юге, мятежники возобновили свои усилия, направленные на взятие Мадрида. Пока республиканцы готовили контрнаступление, силы националистов под руководством генерала Оргаса начали мощную атаку через долину Харамы на шоссе Мадрид – Валенсия к востоку от столицы. Здесь республиканские войска, усиленные Интернациональными бригадами, яростно оборонялись. Они не были готовы ни к интенсивному артиллерийскому огню националистов, ни к тому, что мавританские наемники владели особой способностью незаметно перемещаться на местности. Битва в долине Харамы кончилась примерно тем же, что и бои за дорогу на Ла-Корунью. Фронт националистов продвинулся вперед на несколько миль, но стратегического преимущества те не добились. Республиканские силы вновь продемонстрировали, что, несмотря на свою героическую храбрость в обороне, сил для контрнаступления у них оставалось мало. И опять потери были огромными. Республиканцы потеряли 25 000 человек, включая многих лучших британских и американских бойцов бригад, а националисты – около 20 000 человек. Споры между генералом Миахой и генералом Посасом, главой Армии Центра, не способствовали успехам республиканцев. Поскольку долина Харамы попала в зону ответственности Посаса, Миаха отказывался посылать туда войска, пока правительство не назначило его командующим всей зоной. Основную тяжесть боевых действий вынесли на себе именно Интернациональные бригады. В один из дней британский контингент был почти полностью уничтожен.

После нескольких патовых ситуаций на Франко начали давить немцы и итальянцы, требуя быстрой победы. В любом случае ему отчаянно нужен был какой-то отвлекающий удар, который дал бы хоть какую-то передышку войскам, изнуренным ожесточенными боями на Хараме. Было решено нанести удар по Гвадалахаре, в шестидесяти пяти километрах к северо-востоку от Мадрида. Генералиссимус счел это идеальным способом отвлечь республиканские войска от Харамы. Итальянцы между тем после своего триумфа в Малаге стремились действовать смело, решительно и инициативно. 1 марта Франко согласился на итальянское предложение замкнуть кольцо вокруг Мадрида с помощью совместной атаки итальянцев на юго-запад от Сигуэнсы в направлении Гвадалахары, поддержанной за счет наступления войск националистов от Харамы в направлении Алькала-де-Энарес, к северо-востоку от Мадрида. 8 марта итальянцы под командованием генерала Америго Коппи прорвали было оборону республиканцев. Однако к вечеру стало ясно, что обещанная Франко атака от Харамы не состоялась. Это позволило республиканцам перебросить подкрепления с позиций у Харамы.

Быстро продвигаясь к Мадриду, итальянцы слишком растянули свои коммуникации. К тому же их настигла сильная снежная буря. Из-за непогоды колонны Коппи оказались в еще более невыгодном положении. Оснащенные для африканских операций, они не были готовы к сильному снегопаду с дождем и гололеду. Их самолеты, взлетавшие с импровизированных аэродромов, застряли в грязи и стали легкой добычей для республиканских ВВС, которые действовали с постоянных аэродромов почти в стандартном режиме. 12 марта республиканские войска, подкрепленные батальоном Гарибальди Интернациональной бригады и советскими танками, контратаковали. Итальянские легкие танки с неподвижными пулеметами оказались уязвимы для русских Т–26 с пушкой, установленной на вращающейся башне. Пока Роатта отчаянно просил об обещанной южной руке клещей, Франко увиливал, неубедительно заявляя, что генералы игнорируют его приказы.

В течение пяти дней, к сильному разочарованию Муссолини, итальянские войска были разгромлены. Немецкому послу в Риме Ульриху фон Хасселю дуче сказал, что ни одному итальянцу не будет позволено вернуться живым, пока победа над Республикой не сотрет позор Гвадалахары. Офицеры Франко пили за «испанский героизм, какого бы цвета он ни был». Поражение в Гвадалахаре – первое для фашизма – имело много измерений: погоду, низкий моральный дух, неподходящее снаряжение итальянцев и упорную храбрость республиканцев. Тем не менее, если бы обещанное наступление Франко произошло, результат мог бы быть совсем другим. Неспособность генералиссимуса задействовать собственные войска и его очевидная готовность отправить итальянцев на кровавую бойню, чтобы их убивали республиканцы, неизбежно наводит на мысль, что он просто использовал людей Роатты в качестве пушечного мяса в рамках своей стратегии: разгромить Республику путем медленного и постепенного истощения. В лучшем случае он повел себя так, как будто итальянцы совершали некий отвлекающий маневр, чтобы облегчить положение его войск, увязших на Хараме. Итальянцы полагали, что участвуют в крупной совместной операции, – Франко же не только не оказал той поддержки, которую они ожидали, но и взвалил на их плечи всю тяжесть боя, пока его собственные подразделения перегруппировывались.

В военном отношении Гвадалахара была лишь незначительной победой в обороне, но для морального духа она стала огромным триумфом республиканцев. Было захвачено много ценного вооружения и снаряжения, а также документы, которые доказывали, что итальянцы были регулярными военнослужащими, а не добровольцами. Однако Комитет по невмешательству отказался принять эти доказательства, поскольку они не были представлены страной, находящейся в Комитете. И чтобы подчеркнуть, что Республика не может ожидать от Комитета никакой помощи, никто не протестовал, когда итальянский представитель Дино Гранди повторил заявление Муссолини фон Хасселю. 23 марта Гранди объявил, что ни один итальянский солдат не будет отозван, пока не будет обеспечена победа националистов.

Ноэль Монкс отправил сообщение о поражении фашистов в Daily Express, опубликованное с его подписью. Журналиста вызвали к Франко и пригрозили казнью. В итоге его просто выслали из контролируемой мятежниками Испании. О своей встрече с Франко Монкс писал: «Он был пузатым даже тогда, в этот мартовский день 1937 года, когда я стоял перед ним. Для лидера военного мятежа, который продолжался уже почти девять месяцев, он обладал самой невоенной фигурой, которую мне когда-либо доводилось видеть. Казалось, массивный стол, за которым он сидел, поглощал его. Его лицо было дряблым, а глаза, вперившиеся в меня, были бы хорошим реквизитом для игры в мраморные шарики, такими жесткими они казались».

24 марта 1937 года Висенте Рохо был повышен «за боевые заслуги» до звания полковника. Республиканцы держались, но это была все более отчаянная борьба просто за выживание. Что делало их положение еще более ужасным, так это ожесточенные политические конфликты, бушевавшие – причем чем дальше, тем больше – в республиканском лагере из-за того, как следует вести борьбу. Интенсивность этих разногласий вскоре достигла той точки, когда разразилась гражданская война внутри гражданской войны.