Однажды, вернувшись из города, Таракан долго ходил по магазину из угла в угол, теребя жиденькую козлиную бороденку, и бормотал:

— Ах, проныра, ах, бестия! Это ж только подумать. Только подумать, а?

Снедаемая любопытством, за ним ходила Аксинья, допытываясь, что случилось.

— Мелитина, Мелитина-то! Подумать только. А-ах! — выдохнул он. — И всё этак тихонько, ладненько. Даже мне не сказалась.

— Да говори ты, черт лысый, что случилось? — крикнула, не вытерпев, Аксинья.

— Ресторан открыла, вот что, — с трудом выдавил Таракан. — Иду по Желвунцовской, смотрю — что за черт! Никогда здесь ресторана не было. А сейчас, гляжу, в доме Крупенникова занавесочки, и стекла вымыты, и вывеска над дверями. И как назвала, как назвала-то: «Савой!» Никому не понятно, а всякому интересно, что за «Савой» этакий.

В новый ресторан Багров зашел вечером, в самый многолюдный час. В нижнем этаже за столиками сидели офицеры пехотного полка, расквартированного в Вологде. Официанты с подносами на руках носились между столиками, взмахивали белоснежными салфетками.

Из первого этажа во второй вела лестница. Внизу, на первой ступеньке ее, стояла полная женщина в новом декольтированном платье. Багров не сразу узнал ее: «Батюшки светы! Это же Мелитка!» А она стояла и улыбаясь встречала богатых гостей, провожала их во второй этаж, где помещались отдельные кабинеты.

Увидев брата, она сдвинула на секунду черные брови, потом кивнула на маленькую дверь, — мол, зайди туда, не мешай.

В крохотной комнатке, заставленной полками с посудой, сидел Тихон и, блаженно вытянув ноги, наливал себе вино из графинчика. Увидев хозяина, он, казалось, не удивился, а Таракан так опешил, что слова не мог вымолвить.

— Ты? — оправившись, спросил он. — Ты как сюда попал?

— Да так вот, — невозмутимо ответил Тихон. — Шел мимо, дай, думаю, зайду к сестрице хозяина. Ну и зашел. Садись, хозяин, чокнемся.

У Багрова потемнело в глазах. Мало того, что Мелитина тайком, ни слова не сказав, открыла в городе свое дело, так она еще и Тихона переманивает.

— Вот что, — просипел Багров, — ты сюда дорогу забудь. Не то враз выгоню. Понял?

Тихон, ухмыльнувшись, прищурил глаз и, подняв рюмку, стал рассматривать ее на свет.

— Гони, гони, — весело ответил он. — Я здесь вдвое, а то, может, и больше заработаю. И работенка полегче — знай господ выводи, когда напьются. Это не то что для покойников твоих ящики стругать...

Таракан сел; он понимал, что Мелитина и Тихон сейчас сильнее его. Приходилось идти на мировую.

— Ладно, пес с тобой.

— И мальчишку у тебя возьмем. Он для дела здесь нужен.

— Ну, это еще как сказать, — разозлился Таракан. — Не пущу. В гроб вгоню, а не пущу.

— О чем спорите, чего не поделили? — спросила вошедшая в комнату Мелитина.

Таракан встал и, здороваясь с сестрой, сказал с укоризной:

— Нехорошо, Мелиша. Брат я тебе все-таки. Одна кровь.

— Да в тебе уж и крови-то нет, — расхохоталась Мелитина. — Кожа да кости. Верно, Тихон? Вот что, братец, мне мальчонка нужен, Артемка. Пришли его ко мне.

Она смотрела на брата, чуть склонив голову, и он почувствовал робость перед этой, словно ставшей чужой ему, богато одетой женщиной. На глазах у работника баба распоряжается им как хочет!

Багров дернул головой:

— Не выйдет. Мне он самому нужен.

— А ты другого поищи, — ласково, нараспев, посоветовала Мелитина.

— Чего ж ты поискать не хочешь?

— Недосуг, братец, — протянула она. — Да и кого найдешь-то, может вороватого какого. А этого я знаю. Так что пришли. А нет, так я к мировому твои расписочки снесу. У меня ведь много твоих расписочек хранится. Так как же, братец?

Нет, он не хотел сразу платить по расписочкам, бог с ним, с Артемкой. И впрямь он другого найдет. Не ссориться же из-за парнишки с богатой сестрицей!

На другой день хозяин, не таясь от Артемки, обо всем рассказал Аксинье. Та разозлилась и стала ругать мужа. Была тут и зависть к Мелитине, и обида, что Тихон ее оставил. Ох как хотелось ей избить сейчас мужа! Круто повернувшись, она пошла к дверям, открыла их рывком и, оборачиваясь, крикнула:

— Жизнь ты мою съел, Таракан, чтоб тебе пусто было!

Модест Донатович оторопело поглядел вслед супруге.

* * *

Сборы были недолгими — вещей у Артемки не было. И вот он в ресторане. На многое за свою короткую жизнь насмотрелся Артемка, а здесь узнал такое, о чем раньше и не догадывался. Страшную бедность наблюдал он в Широкове — там дрожали над каждой коркой хлеба. А здесь, в ресторане, за один вечер господа пропивали столько, что в деревне целая семья могла бы на эти деньги жить месяцами. Особенно отличались офицеры.

Однажды в ресторане за одним из столиков появился скромно одетый человек лет тридцати. Артемка его ни разу до этого не видел. Посетитель с видимым интересом осмотрел ресторан, безлюдный в этот дневной час, и подозвал официанта. Тонкий, как хлыст, Грошик подлетел по начищенному паркету, будто на ногах у него были крылья:

— Чего изволите-с?

Посетитель заказал пиво и кулебяку, а затем спросил:

— Кстати, мальчика здесь никакого нет? Мне надо письмо на почту отправить.

— Как же-с, как же-с, всенепременно есть мальчик.

Просунув голову в дверь каморки, где Артемка вытирал посуду, Грошик произнес свистящим шепотом:

— Одна нога здесь, другая там. Господину письмо снести надо. Жжи-во!

Посетитель внимательно оглядел подошедшего Артемку, потом посмотрел, нет ли кого-либо поблизости, и вынул из кармана конверт.

— Ты Клевцов Артем?

— Да...

— Читать умеешь?

— Умею.

— Снесешь на почту, — громко сказал незнакомец и совсем тихо добавил: — Письмо это тебе. На почте прочтешь, но так, чтобы никто не видел? Понял?

Последнее слово он снова произнес громко и слегка подтолкнул мальчика к двери:

— Ну, беги, малыш.

Артемка не утерпел и еще по дороге на почту стал разглядывать конверт. Там крупными буквами было написано:

«Артему Клевцову».

«Артему Клевцову. Артему...» Нет, так его еще никто и никогда не звал. Но от кого же письмо? Волнение душило его. Он не дошел до почты, а забежал в городской сад, сел на скамейку и, осторожно разорвав конверт, вынул письмо.

Сперва он посмотрел на подпись — размашистая, крупная, она прежде всего бросалась в глаза. Догадка не обманула его. От отца! У него замерло сердце. Боясь постороннего глаза, мальчик осмотрелся, — никто на него не обращал внимания. И он начал читать:

«Дорогой сынок! После того как мы с тобой расстались, я каждый день вспоминаю о тебе. Я сразу же написал своим друзьям в Питер, чтобы они разыскали тебя и сообщили мне. Дело это не простое, и прошло немало времени, пока я узнал, что ты находишься в Вологде, был в приюте, а в настоящее время работаешь. Знаю, что тебе тяжело, но сейчас не могу тебе помочь... — Артемка передохнул; строчки письма вдруг стали расплываться, буквы запрыгали перед глазами; задрожали губы... Проглотив застрявший в горле комок, он стал читать дальше: — Я сейчас нахожусь далеко от тебя; когда ты подрастешь, то поймешь, за что посадили в тюрьму твоего отца и многих других честных людей. Я не знаю, смогу ли скоро написать тебе еще. Хочу, чтобы ты запомнил вот эти мои слова: будь всегда смелым и честным, не давай себя никому в обиду и никогда не забывай, что ты сын большевика! Надо надеяться, скоро свидимся, сынок!

После того как прочитаешь и хорошенько запомнишь это письмо, уничтожь его, лучше всего сожги.

Медленно, слово за словом, прочитав письмо отца, Артемка принялся было снова перечитывать его, но вдруг спохватился: ведь там, в ресторане, сидит человек, который, наверное, знает отца, видел его и может о нем рассказать! Спрятав письмо за подкладку кепки, парнишка со всех ног бросился к ресторану. Но незнакомца нигде не было — он уже ушел.

Остаток дня прошел как во сне. Часто Артем делал не то, что нужно, и получал за это подзатыльники. Вечером, оставшись один в посудной, он вынул письмо и, бережно расправив его на столе, снова стал читать. Слезы мешали ему. Услышав шаги, Артемка проворно спрятал драгоценный листок за пазуху. В посудную вошел пьяный Тихон:

— Что, опять нюни распустил? Или обидел кто?

— Нет, я так.

— Так, да дурак. Сбегай к хозяйке, скажи ей — Тихон просит. Чего уставился-то? Думаешь, не придет? Прибежит сразу. Ясно?

От Тихона сильно несло перегаром. Артемка подумал, не сошел ли работник с ума, как Софрон, и, растерявшись, не двигался с места...

Поздно ночью, когда разошлись последние посетители и замерла угарная ресторанная жизнь, Артемка пробрался в отдаленный угол глухого темного двора и здесь поджег спичкой отцовское письмо. Вспыхнуло ненадолго скупое желтое пламя и погасло. Сдерживая готовые прорваться слезы, Артемка пошел обратно в дом.