В Вологде Артемка был проездом из Питера, когда его везли в широковский приют. Запомнил он лишь деревянные домики, грязные улочки, по которым шел вместе с приютскими ребятами, да церкви и стаи галок, кружившие возле колоколен.
Город был невелик. На центральной улице стояло только несколько каменных зданий. Над дверями двухэтажного дома, где помещалась мастерская гробовщика, красовалась вывеска:
Поверх надписи была изображена могила с крестом, над ней — склонившийся ангел.
— Ну вот мы и дома, — сказал Модест Донатович, открывая дверь в магазин и с явным удовольствием прислушиваясь к звону подвешенного к двери колокольчика. С порога он пробежал взглядом по стоявшим тесными рядами гробам и сразу заорал на приказчика, бросившегося к нему навстречу:
— Скотина! Так нисколько и не продали!
— Что вы, Модест Донатович, — забормотал приказчик, — три гроба да столько же наборов к ним. Лето сейчас, не сезон, сами знаете. С осени пошибче пойдет.
— С осени... Старания нет, вот что!
Смутно было на душе у Артемки и от этого разговора, и от гробов.
В первые же дни своей жизни у нового хозяина он узнал, что Модест Донатович был не просто прижимистый и расчетливый делец, а настоящий изверг, безжалостный к людям, жадный до денег. До Артемки у него работал другой паренек. Как-то ученик варил столярный клей и нечаянно пролил немного на раскаленную плиту. Гробовщик избил его до полусмерти и выгнал из мастерской, не уплатив ни гроша за проработанное время.
Супруга хозяина Аксинья была у него третьей по счету женой. Двух женщин он забил до смерти, а вот Аксинья сумела взять над ним власть. Вдвое моложе его, красивая, крепкая, она не кричала на мужа. Только взглянет иногда своими зелеными чуть прищуренными глазами, и Модест Донатович сразу сникнет. Аксинья прибрала хозяйство к рукам, — супруг при ней пикнуть не смел.
Для Багрова не было тайной, что Аксинья давно предпочитает ему статного красавца Тихона, но он смотрел на шашни жены сквозь пальцы, памятуя о смерти мужа Мелитины. Уволить же Тихона он не решался — столяр был отличным работником; когда однажды зашла об этом речь, Аксинья, прищурив по обыкновению глаза, сказала сквозь зубы: «Что, Тараканище, без меня остаться захотел?»
Багров смирился. И вот с тех пор в мастерской стали звать Багрова Тараканом. Его люто возненавидели, но страх оказаться за воротами сдерживал работников, а то неизвестно, к чему бы привела эта ненависть. Только двое относились к Таракану равнодушно: плотник Алексей, тихий, безответный деревенский парень, да Софрон, столяр, алкоголик с восковым лицом и красными веками. Софрон был человек смирный, неразговорчивый даже во время запоя. Выпивал он часто и помногу, пропивая все, что было за душой, и потому был у Багрова в неоплатном долгу. Пил он как-то на свой особый манер: сороковку выливал в миску, крошил туда хлеб и, черпая ложкой это своеобразное крошево, закусывал соленым огурцом.
Артемка в мастерской держался настороженно. Багров следил за ним, и уже на следующее утро после прибытия мальчик проснулся от резкого тычка в плечо.
— Вставай, живо!
Артемка, лихорадочно торопясь, натянул штаны, рубаху.
— Значит так, сопляк, — сдвинув брови, сказал ему Таракан, — чтобы до шести утра был заварен клей и все прибрано! Понял? Разбудишь Тихона, он тебе все покажет. Клеянки нальешь и разнесешь по верстакам. Понял? Куда пошлют — побежишь, но за водкой для мастеров не бегай, смотри у меня! Уши оторву, ежели узнаю. Понял? Материал поднеси, как только скажут. Беспрекословно. В мастерской приборка — тоже твое дело. И в лавке, когда надо будет, посидишь. И чтоб слушаться. Самовольства — ни-ни-ни не потерплю! А то... — Хозяин погрозил длинным желтым пальцем, потом потянулся к уху мальчика, но Артемка ловко увернулся.
— Ишь ты, верткий какой! Ты от хозяина не бегай! Хозяин побьет, ты ему руку целуй за науку!.. Иди подними Тихона!
Артемка пошел будить работника.
Столяр долго не просыпался, наконец, открыв осоловевшие глаза, пробурчал:
— А, вставать, значит! Ну, ладно! Тараканище, значит, уже на месте.
Обучая Артемку заваривать клей, Тихон расспрашивал его, откуда он, как попался на глаза хозяину.
— Ты его не очень-то бойся, Таракана, — поучал Тихон. — Он, ежели его забоишься, с тебя три шкуры спустит и до четвертой добираться будет. На смирных воду возят.
— А я не смирный.
— Не смирный? — весело улыбаясь, переспросил Тихон. — Посмотрим. Если часто бить будут, станешь смирным.
— А вы как, дядя Тихон? — спросил Артемка.
Тихон усмехнулся:
— А вот так. Я с теми, кто бьет, а не с теми, кого бьют. Наука нехитрая. Одних бьют, а другие сами бьют. Вот я и не хочу быть битым. Сам бить хочу. Понял?
— Понял, — грустно сказал Артемка. — Уж это-то понять можно.
В Тихоне одновременно было и что-то душевное, ласковое и вместе с тем злобное, грубое, пожалуй даже отталкивающее. И мальчику не хотелось рассказывать о себе больше того, что могли узнать от хозяина. Поэтому он умолчал об отце.
— А ты вот что... Ежели тебя хозяин забижать будет — мне скажи.
— А что вы ему сделать можете?..
Тихон нахмурил густые черные брови:
— Это уж мое дело. Только по пустяку не жалься, не люблю я.
В первый свой рабочий день мальчик сбился с ног, присесть было некогда. Словно угорелый носился он из мастерской в конюшню, оттуда в магазин, где на высоком стуле у кассы восседал сам гробовщик, потом опять в мастерскую, потом в сарай за досками...
Перед обедом в мастерской появился хозяин. Тихон успел шепнуть Артемке:
— Представление начинается. Смотри. Каждый день так.
Гробовщик вошел, заранее предвкушая удовольствие от разговора с работниками. Уткнув кулаки в бока, он подошел к Софрону и проскрипел:
— Так-так-с... А когда ж это ты, почтеннейший, должок мне отдашь? После дождичка в четверг или на турецкую пасху?
Софрон, оторвавшись от работы и растерянно глядя на хозяина, ответил невнятно:
— Так я, хозяин, стараюсь... От зари до зари... За что только...
— А ты что, и память пропил? Жрешь каждый день? И спишь тоже? Хочешь, чтоб задарма все было? А еще матерьялу сколько портишь. Вчера две доски загубил. Забываешь, золотая рота!
— Так неужто так много?..
— А доски-то, олух, дубовые! Опять же купить и привезти их надо — обратно расход. Ты вот работай лучше, старайся и не пей. Бог — он старанье любит.
— Я ж и так...
— Вот-вот, я и говорю. Трудись — и воздаст господь за труды наши!
Поговорив с Софроном, Таракан направился к Алексею. Тот заранее съежился, словно стараясь провалиться куда-нибудь на то время, пока хозяин в мастерской. Но подошел он только к Тихону.
Он был настроен особенно люто и задел столяра:
— Работаешь, каторжник?
— Работаю, хозяин, — ответил тот.
— Разор мне один от твоей работы. Поворачиваешься, ровно сам покойник.
Тихон усмехнулся:
— А ты, хозяин, не откусывай больше того, что можешь проглотить.
— Ты что это!.. Ты!.. — не сдержавшись, взвизгнул Таракан.
Тихон спокойно продолжал строгать доску:
— Скряге всё, что собаке сено. Да не визжи ты как поросенок недорезанный.
В мастерской все замерли, а оторопевший Таракан, подняв кулаки, завизжал пуще прежнего:
— Ты... мне? Хозяину? Да я!..
Отложив рубанок в сторону, Тихон медленно взял с пола топор и, подкидывая его легонько на руке, сказал угрожающе тихо:
— Ушел бы ты отсюда, хозяин. Неровен час — и топор с топорища слететь может. Убьет.
Таракан, в ужасе глядя на Тихона, попятился к двери и выбежал.
С приходом нового ученика гробовщик получил еще одну возможность всласть поиздеваться над беззащитным человеком. Если у рабочих были нары и получка, то Артемка был и этого лишен. Обещанные три рубля шли в счет харчей, спал он тут же, в мастерской, на куче стружек, покрытых куском мешковины.
Поначалу ему было страшно ложиться в мастерской. Хозяин пуще всего на свете боялся воров. Он оставлял на ночь открытыми двери в магазин, и Артемке были видны гробы. Особенно пугал мальчика один гроб — массивный, дубовый, на ножках, похожих на лапы какого-то непонятного зверя. Гроб был украшен крестами и херувимчиками из накладного серебра; при свете луны он казался Артемке невиданным живым существом, которое вот-вот приподнимется и поползет на своих кривых лапах по магазину. Но через некоторое время Артемка освоился, и магазин уже не пугал его, как прежде, а ночные призраки казались менее страшными, чем злой Таракан.
В конце лета Софрон снова запил. Он не работал уже неделю, напивался с утра и замертво валился на нары. Во сне он бредил, вскакивал и, дико озираясь, пытался куда-то бежать. Тихон легко, как ребенка, укладывал его снова на нары.
В один из вечеров, когда Софрон уже спал, а рабочие и хозяева ужинали, Таракан поднял на Тихона хитро заблестевшие глаза, проговорил:
— Вот ведь до всего наука додумалась, а вот отучить человека пить не может. А?
— Так ведь кто захочет, — хмыкнул Тихон.
— Вот я и захочу, к примеру, — насупился Таракан. — Ты думаешь, мне от Софронова питья радость? Горе одно. Вот который день водку хлебает, а дело стоит. Я вот, когда в Широкове у Мелитки был, к тетке Авдохе зашел посоветоваться. Знаешь, что она мне сказала? «Ты, говорит, пьяного напугай как-нибудь пострашнее, он с перепугу-то и бросит пить». Испугать надо Софрона, вот что!
Все замолчали, словно обдумывая сказанное, и вдруг гробовщик, ни на кого не глядя, захихикал:
— А вот мы его в гроб положим да вроде похорон сотворим. То-то перепугается, пьянчуга!
Артемке стало жутко. Ночью он долго не мог уснуть. Ему представлялся ужас, который должен испытать Софрон, оказавшись в гробу. Предупредить его было невозможно: спал он мертвецки крепко — не добудиться. Так ничего и не придумав, Артемка уснул. А наутро Таракан отослал его в магазин:
— Посиди, подежурь. Придет покупатель — кликнешь.
Артемка из магазина мог наблюдать, как в мастерской освободили два верстака и поставили на них некрашеный сосновый гроб. Тихон и Таракан, которым помогали еще двое рабочих, приволокли пьяного Софрона, закутанного в саван. Уложить его в гроб, оказалось делом минутным. Желтоликий, действительно похожий на покойника, Софрон лежал, скрестив на груди руки, между пальцами одной из рук была всунута свечка.
В мастерской запахло ладаном. Хозяин, раскрыв псалтырь, начал читать заунывным голосом. Аксинья встала в ногах «покойника», чтобы лучше видеть его испуг, когда он очнется.
И вот Софрон заворочался, зашевелил губами. Таракан начал читать громче. Работник открыл глаза, мутным и долгим взглядом посмотрел на потолок, потом стал испуганно озираться по сторонам.
Аксинья, изобразив на лице страх от пробуждения «покойника», взвизгнула и выбежала из мастерской. Таракан уронил псалтырь и бросился за ней. Тихон и Алексей попятились к двери, сшибая и опрокидывая специально поставленные для этого на полу жестянки и ящики с инструментами.
Наконец до сознания Софрона дошло, что сейчас его отпевали. Сидя в гробу, плохо соображая с похмелья, он недоуменно оглядывал иконы, лампады — и вдруг вскочил и выпрыгнул из гроба. Путаясь в саване, он грохнулся на пол, тяжело поднялся и, истошно крича, бросился к дверям. Когда в мастерской снова появился Таракан, Софрона уже не было.
Артемка словно окаменел. Перекошенное от страха лицо Софрона потрясло его. Хозяин, довольный удавшейся шуткой, хохотал до слез.
— А где покойник-то? — спросил он.
— Ой, тошненько! — стонал хохочущий Тихон. — Ой, не могу! Пробежал мимо — да прямо в отхожее место. Не иначе, медвежья болезнь схватила со страху-то... Ой, не могу!
Аксинья, стоя в дверях, хихикала. Алексей, переминаясь с ноги на ногу, улыбался как-то неуверенно, не зная, можно ли ему смеяться в присутствии хозяина. Наконец Таракан, вытирая слезы клетчатым платком, приказал:
— Сходи-ка, Алексей, посмотри, чего там наш «покойник» делает.
Тот вернулся сразу же и снова встал у дверей.
— Ну, что?
— Да он заперся. Крючок набросил.
Время шло, а Софрон не показывался. Таракан отправился сам поглядеть. Тихон лениво побрел за гробовщиком. И вдруг Артемка услышал треск ломаемых досок. Предчувствие чего-то страшного сорвало его с места, он бросился в узенький коридорчик и увидел, как Тихон плечом пытался открыть дверь в отхожее место. Она не поддавалась. Тихон бросился в мастерскую за топором, а хозяин, сразу как-то слинявший, повторял про себя тихим голосом:
— Ой, мамоньки! Ой, мамоньки!
Наконец Тихон топором проломил доски в двери, сунул через дыру руку к крючку... Дверь, скрипя, открылась, и все увидели Софрона, висевшего на ленте, оторванной от савана.
Спасти Софрона не удалось.
Его положили на верстак, откуда он каких-нибудь пятнадцать минут назад соскочил, потеряв рассудок.
Помрачневший гробовщик ходил по мастерской, хлопая себя по бедрам, что-то бормоча себе под нос. «Полиция... Десять целковых... — разобрал Артемка. — Врачу пятерка, ах ты...»
Подойдя к конторке, Таракан выдвинул ящик, поскреб там рукой и вдруг остервенело посмотрел на Артемку:
— С вечера... руп здесь лежал. Где он? Куда делся?
— Я не брал, — прошептал Артемка.
Таракан взвизгнул, схватил лежавший на конторке металлический аршин и, размахнувшись, ударил мальчика по голове. Артемка повалился на пол, закрыв лицо руками. Из мастерской выскочил Тихон, схватил Таракана за воротник и толкнул его в угол.
— Вор! — орал Таракан. — Все едино убью! Убью, гадину!
— Хватит тебе! — крикнул Тихон. — Убил одного.
Подняв Артемку, он понес его на руках и осторожно положил на нары. Куском тряпки Тихон стер на лице мальчика струйку крови, плеснул на него из кружки воды, и Артемка, застонав, очнулся.
После того как повесился Софрон, Тихон как-то переменился. Угрюмый, неразговорчивый, он куда-то исчезал по вечерам и возвращался далеко за полночь под хмельком, не замечая никого.
В мастерской отлучки его переживали по-разному. Аксинья злилась: ей казалось, что любовник бросил ее. Таракан считал, что Тихон связался с пьяницами, может даже с ворами. Ему было жаль терять работника, и однажды, когда столяр особенно долго не возвращался, Багров побежал в полицию. Но Мишка Косой, полицейский шпик, успокоительно сказал:
— Да ты не беспокойся, Тишка наш человек.
Пожалуй, больше всех пострадал от этой перемены Артемка, почувствовав себя одиноким.
Долгими вечерами, лежа на нарах (теперь он занимал место Софрона), он вспоминал Питер. Артемке редко приходилось видеть отца, и в памяти сохранились только его добрые, внимательные глаза да жесткие руки. Запомнилось, как однажды отец, скупой на ласку, поставил его между колен и молча погладил ладонью по лицу. Мальчик отшатнулся — жесткая, бугристая отцовская ладонь царапала кожу... Что он запомнил еще? Мрачную ночь, когда к ним явились жандармы и какие-то штатские. Отец еще не приходил. Обыск окончился быстро — в комнате почти не было вещей. Откуда-то из-за печки штатский вытащил сверток, перемазанный сажей, и торжествующе воскликнул: «Ага, все-таки есть!» Сверток развернули, и на столе при тусклом свете керосиновой лампы блеснули стволы маленьких пистолетов.
А затем пришел отец. Он спокойно уселся у стола и спросил:
— Ну, что́ нашли?
— Ты Клевцов и есть? — поинтересовался главный жандарм.
— Клевцов и есть, — ответил отец. — И есть, и буду!
— Ну, будешь ли — неизвестно, — сказал жандарм.
— Буду! — твердо ответил отец. — Я-то буду.
Артемка навсегда запомнил этот непонятный ночной разговор отца с жандармами. И еще он запомнил, как отец попрощался с ним, как сильными руками поднял от пола и крепко поцеловал в обе щеки и в губы. Поставив снова на пол, слегка растрепал его волосы и сказал дрогнувшим голосом:
— Ну, прощай, сынок. Остаешься ты сиротой... Не забывай меня, а я о тебе каждый день вспоминать буду. И обижать себя никому не давай... Я вернусь, не сомневайся.
Артемка бросился за отцом, когда того уводили, но жандарм схватил его и крепко держал до тех пор, пока не вышли все. Тогда шагнул за порог и этот жандарм, закрыв за собой дверь.
Пожалуй, на этом и заканчивались воспоминания о той страшной ночи.
Артемка с горечью и обидой думал о том, что до отца ему не добраться, да он и не знает, где сейчас его отец... Он один, совсем один, и некому защитить его от Таракана, который его бьет и который его обманул, пообещав три рубля в месяц. Одолевали мрачные мысли... «Обижать себя никому не давай...» — звучали в памяти отцовские слова. «Не давай...» А как не давать? Потом он засыпал. Засыпал свинцовым сном, без сновидений, — так спят очень уставшие люди.
И вот неожиданно случилось нечто такое, что изменило жизнь Артемки. После обеда, когда Багров ложился спать, ученика отсылали в магазин. Он обычно садился на скамеечку с наружной стороны двери и смотрел на прохожих, стараясь угадать, зайдут они в магазин или нет. Чаще всего они проходили мимо.
День выдался серый, пасмурный; только недавно прошел сильный дождь, и чуть поодаль от магазина стояла огромная, на всю ширину улицы, лужа. Было безлюдно, словно никому не хотелось выходить в такую погоду на улицу. Артемка, сидя у дверей, зябко кутался в куртку.
Топот ног по деревянным мосткам он услышал сразу. Увидел в конце улицы бегущего человека. За ним гнались. Человек вдруг исчез, топот затих, и раздался выстрел. Вскоре преследуемый снова показался из-за поворота и побежал прямо к магазину. Артемка вскочил. Незнакомец на бегу бросал быстрые взгляды на дома, забор, деревья — очевидно, хотел спрятаться. Вот он увидел мальчика и, подбежав, коротко бросил: «Можно?»
Сам не понимая, что делает, Артемка распахнул перед беглецом дверь и следом за ним вбежал в магазин. Незнакомец, оглядевшись, кивнул на гроб и снова произнес одно слово: «Можно?» Не дождавшись ответа, он приподнял крышку, осторожно влез в гроб, растянулся в гробу, ловко прикрыл крышку над собой.
Через некоторое время кто-то сильно толкнул дверь в магазин — она открылась без звона: Артемка всегда подвязывал колокольчик. Вошел человек в котелке и в аккуратно отутюженном штатском костюме.
— Сюда никто не заходил?
— М-м-м...
— Чего мычишь?
Артемка, чувствуя, как сердце у него куда-то проваливается, неопределенно махнул рукой.
— Туда, что ли, побежал? Да ты немой, что ли?
— Да, туда...
Грубо выругавшись, человек выскочил на улицу. Через окно витрины было видно, как двое преследователей перебирались через лужу, смешно, по-журавлиному поднимая ноги.
Только сейчас Артемка сообразил, что, возможно, он совершил дурной поступок. Неизвестно, что за человек лежит в гробу. Может быть, это разбойник или вор.
Накинув крючок на дверь, Артемка подошел к гробу и приподнял крышку.
— Вылезайте, что ли.
Человек вскочил и, бросив быстрый взгляд в окно, спросил:
— Куда эти ушли?
— Туда, — показал рукой Артемка, внимательно рассматривая человека.
Незнакомец был совсем не похож на разбойника, он скорее походил на молодого мастерового или рабочего; у него усталое лицо, он улыбался, и улыбка у него приятная. Человек потрепал Артемку по голове жесткой рукой и пошел к двери, здесь он обернулся:
— Как зовут-то тебя, паренек?
— Артемка.
— Артемка? А фамилия как?
— Клевцов.
Человек вдруг перестал улыбаться; держась за ручку двери, он пытливо посмотрел на паренька, стараясь, видимо, что-то вспомнить.
— Значит, Артем Клевцов?
— Да.
— А отец у тебя есть?
— Есть... Его жандармы увели, — вырвалось неожиданно у Артемки.
— Вот как, — человек гмыкнул, постоял минуту в задумчивости.
— Ну, мне надо идти. Спасибо тебе, друг. До свидания, Артем Клевцов! Держись, парень, не унывай! — Осторожно открыв дверь, незнакомец оглядел улицу и, покинув лавку гробовщика, быстрым шагом пошел в ту сторону, откуда прибежал.