Утром Артем до пояса вымылся в холодной соленой воде Сиваша и, позавтракав, отправился в штаб бригады, где его уже ждали.

— Ну, освоился? — поздоровавшись, спросил его начальник штаба.

— Да как вам сказать, не совсем еще...

— Ну, это ничего... У тебя будет такое задание, что придется покинуть тебе эти места.

Клевцов вопросительно посмотрел на начальника, который с первой встречи вызвал у него чувство уважения: оказалось, что этот человек в прошлом — большевик-подпольщик из Питера, в Октябрьские дни он работал в одном из районов столицы.

— Итак, товарищ Клевцов, — сказал начштаба, — ты на Севере у интервентов в подполье работал?

— Да, работал, — ответил Артем.

— Значит, всю эту конспирацию и технику подполья знаешь?

— Многое знаю...

— Вот и хорошо.

Начштаба помолчал, закурил и придвинул к Артему железную коробку, где лежали папиросы.

— Кури!

Артем взял папиросу, затянулся и сел поудобнее на стуле.

— Дело тут такое... — продолжал начштаба. — Об этом сам Фрунзе и Блюхер знают, так что считай — их задание... В Симферополе подпольщики хотят добыть очень ценные для нас документы и карты, можно сказать, из кабинета самого начальника штаба врангелевских войск. Эти документы нам сейчас позарез нужны. Штаб разрабатывает план операции по прорыву обороны противника, и они нам могут очень помочь. Не позднее чем через десять дней они должны быть у нас. Это важное дело поручается тебе. Ну, как ты? — посмотрел он на Клевцова.

Артем почувствовал неловкость от того, что слова начальника штаба не нашли в его душе такого отклика, какого от него ждали. Нет, не об этом он мечтал, когда уговаривал архангельских работников отпустить его на Южный фронт, не так представлял себе месть за отца и погибших друзей... Конечно, поручение, которое ему хотят дать, говорит о большом доверии и признании его опыта, и все же он рвался к другому. Бить врага в открытом бою, бить беспощадно, лицом к лицу, бить насмерть — вот чего он хотел сейчас...

Начальник штаба, видимо, почувствовал душевное замешательство, охватившее Артема. Глаза его похолодели. Он спросил:

— Что вас не устраивает, товарищ Клевцов, в моем предложении?

— Я благодарю за доверие, но нельзя ли направить меня в часть?

— А почему именно в часть? Вы ведь чекист, подпольщик.

— Это верно, но есть одно обстоятельство...

Артем не очень внятно рассказал о своей жизни в Архангельском подполье, о гибели отца и о чувствах, с которыми он ехал сюда. Он с трудом подбирал слова, ему все время казалось, что усилия его не достигают цели, пропадают даром.

Начальник, слегка наклонив голову, внимательно слушал. Лицо его светлело, в глазах появилась прежняя улыбка. Терпеливо выслушав объяснения до конца, он ударил ладонью по столу, словно желая подчеркнуть, что речь Артема им взвешена до единого слова и что все ясно, больше говорить не стоит.

— Дорогой товарищ Клевцов, — сказал начштаба, склонившись над столом, — я понимаю ваши чувства. Но поверьте мне, вы нужны нам не в окопе, а в другом месте. Именно вы. Надеюсь, вам понятно значение для армии того дела, которое вам хотят поручить?

— Понятно, конечно.

— Ну, так вот... думаю, вас больше уговаривать не придется.

Артем посмотрел в потеплевшие, ясные глаза начштаба:

— Хорошо... Я готов... Рассказывайте.

— Позовите сюда отца! — крикнул через перегородку начальник.

Скоро в комнату вошел крестьянин среднего роста, с небольшой окладистой бородой, в сапогах-броднях, ремешком пристегнутых к поясному ремню. Такие сапоги носят охотники и рыболовы.

— Знакомься, Клевцов, это Иван Иванович, местный старожил и знаток Сиваша, очень нужный нам человек.

Артем подал руку и назвал себя.

— Ну, садись, отец, побеседуем.

Человек сел и стал ожидать вопросов начальника.

— Так, Иван Иванович, ты, может, нам про Сиваш расскажешь?..

— Что же, это можно, спрашивайте! — просто ответил крестьянин.

— Скажи, броды ты хорошо знаешь?

— Знамо дело, хорошо, коли родился и вырос в Строгановке, а от нее рукой подать до Сиваша, а потом на соляных промыслах у купца работал и охотился вот. — Он наклонился и поправил спустившееся голенище.

— Значит, броды хорошие?

— Да как вам сказать, конечно, перейти Сиваш можно...

— А отливы и приливы бывают?

— Знамо дело, тут надо время выгадывать, чтобы прилив упредить.

— А во время прилива много воды прибывает?

— Поболе, чем теперь, будет.

— А какой берег на той стороне, Иван Иванович?

— Это на Литовском-то полуострове?

— Да, да.

— Да какой берег — такой же, как и здесь, отлогий будет берег.

— Ну, а показать нам дорогу сможешь?

— А как же, меня уж об этом ваши главные спрашивали.

В голове Артема пронеслось его лесное путешествие с Артамоном Назаровичем до станции Обозерской... Вспомнил Архангельск, заныло сердце. Но он взял себя в руки и стал внимательно слушать беседу.

— Тут вот такое дело, отец. Нам надо, чтобы ты завтра в ночь этого товарища, — он показал на Клевцова, — провел через Сиваш. Мы его по важному делу посылаем. Сам понимаешь, без этого нельзя врага бить.

— Знамо дело... Я и сам в Турецкую кампанию в разведку у Карса ходил.

— Ну вот-вот, сам, значит, понимаешь.

— Понятно все.

— Отдохни денек, — сказал начштаба, обращаясь к Артему, — сходи в разведотдел, походи по подразделению, а завтра — в путь. Вопросы есть у тебя?

Нет, вопросов у Клевцова не было.

* * *

Артем вышел на крыльцо мазанки, в которой расположился штаб бригады. Солнце уже скупо грело землю. Во всем чувствовалось дыхание осени — и в этой пожухлой траве, и в холодном пронизывающем ветре, и в тучах, проносившихся в небе. Растительности вокруг не было никакой, только кое-где торчали вверх хилые, голые деревца. Стаи диких уток и гусей, оглашая небо криками, тянулись к горизонту.

Клевцов с тревогой поглядел вдаль, на водную гладь, покрытую мелкой рябью от небольшого ветерка. Берег Сиваша был весь белый, точно запорошенный выпавшим снегом. Это белели отложения соли. А за ними все было черно — тянулась на километры жидкая соленая грязь, или, как говорили местные жители, рапа. Ночью вдали светились сигнальные огни кораблей интервентов. Лучи прожекторов то и дело бродили по черной глади залива... Он вспомнил, как в штабе один из командиров рассказывал, что на южном склоне Перекопского вала врангелевцы выложили белым камнем: «Перекоп — ключ к Москве». Хвастуны эти генералы! Любят делить шкуру неубитого медведя. Так и в Архангельске делали, а что вышло?.. Завтра ему предстоит нелегкий путь. Какая тут глубина, какое дно? Не затянет ли смельчаков, которые пойдут вброд через это «гнилое море»? Он подумал об этих ребятах в серых шинелях, которые скоро рванутся на тот берег. Все ли дойдут до цели? Клевцов готов был сложить голову, только бы не допустить гибели бойцов.

Весь остаток дня Артем провел в разведотделе — получал задания, явки, пароли, маршрут... Его досконально познакомили с работой симферопольского подполья и с деятельностью крымских партизан, которой руководил Мокроусов. Он спросил у начальника разведотдела, не осведомлен ли он о том, куда направлена для работы чекистка Валя Грачева, посланная сюда из Вологды. Начальник поинтересовался, чем вызван такой вопрос. Артем объяснил. Тогда разведчик, поколебавшись, сказал, что не исключена возможность встретиться с Грачевой во врангелевском тылу... Значит, Валя там, Валя — разведчица!

Только вечером он пришел в невзрачный саманный домик проводника, где, по договоренности с хозяином, собирался переночевать.

Ночью Артему не спалось. Он несколько раз выходил и подолгу стоял, прислушиваясь к ночной тишине. Он знал, что хотя и спят измучившиеся за день красноармейцы, но сон этих тысяч людей бдительно охраняют заставы.

Небо было усеяно звездами, широкой рекой светился Млечный Путь. У противника на Литовском полуострове и здесь, на участке бригады, устремлялись к небу белые, зеленые и красные ракеты.

* * *

Когда стемнело, Иван Иванович достал с печи две пары сапог-бродней, одну из них поставил перед Клевцовым, сказав:

— Одень бродни, ведь по рапе пойдем, твои сапожки не выдержат...

Пока они переобувались, готовились в дорогу, проводник рассказывал своему напарнику про Сиваш:

— Сиваш — это не болото, осушить его нельзя. Ветры здесь сильные, они нагоняют сюда воду из Азовского моря. Вот недели две назад вода была на аршин... А сейчас ветер дует в обратную сторону, гонит воду из Сиваша в море. Но и сейчас не всюду его можно перейти, броды надо знать, есть ямины опасные. В некоторые ямы наш строгановский ревком соломы набил, а все равно небезопасно... Однако пора нам выходить.

Проводник перекрестился. Они покинули дом и пошли к заливу.

Небо затянуло тучами, звезд нигде не было видно. У Перекопа стояла тишина, пулеметы молчали. Кое-где там маячили одинокие огоньки костров, видимо разожженные дозорами...

Вступили на береговую соль.

Пока шли по крепкому грунту, Клевцов двигался рядом с проводником.

Потом начался зыбкий ил.

— Иди за мной следом, скоро пойдут ямы, — сказал проводник.

Потянуло каким-то едким запахом.

— Рапой пахнет из ям, — объяснил старик.

Ноги то глубоко погружались в ил, то ступали по пружинистой подстилке: это и была солома, которой успели набить самые опасные ямы.

— Хорошо настлали, — одобрил проводник работу односельчан. — Даже лошадей здесь гоняли, чтобы получше соломка легла.

Он уверенно шел вперед, иногда щупая длинной палкой дно Сиваша.

Под ногами забулькала вода.

— Не бойся, — обернулся старик, — это с моря воду потянуло.

На залив стал спускаться туман. Он становился все гуще. Проводник остановился, сказал с досадой:

— Чертов туман! Совсем не видно огней...

Артему стало ясно, что старик ориентировался по береговым огням. «Куда же теперь идти?» — подумал он с беспокойством.

Иван Иванович молчал, щупая вокруг себя дно.

Вдруг туман ярко засветился — это зажегся прожектор на одном из вражеских кораблей.

— Вот и хорошо! — проводник оживился, указал палкой, куда надо двигаться.

Они продолжали движение.

— Сколько еще идти? — спросил продрогший Артем.

— Да немного осталось.

И действительно, скоро показался берег.

От холодной и соленой воды Артем дрожал, как в лихорадке, — его больше и больше знобило. Но уже становилось все мельче, все ближе виднелись очертания берега. И вот наконец вода стала доходить до щиколотки.

Берег был пустынный, вдалеке в туманной мути виднелись светлые пятна. Там была береговая застава белых. Клевцов и проводник по дну небольшой балки начали пробираться от берега в степь. Здесь Иван Иванович попрощался с Артемом и показал ему направление, куда он должен идти. На прощание они крепко обнялись.

Прислушиваясь к малейшим шорохам и держа наготове оружие, Артем в кромешной тьме зашагал по проселку...

Скоро вдали мелькнул огонек, и на пути встали силуэты темных четырехугольников — это был поселок Таганаш. Клевцов стал держать путь на эти дома. Они уже были близко, и Артем старался ни шорохом, ни шумом не выдать своего присутствия. Почти у самых домов он наступил на сухую ветку валежника. Где-то очень близко залаяла собака, послышался приглушенный женский голос.

— Ласка! Ласка! — звала женщина, и собака, радостно взвизгнув, замолчала, видимо ушла в дом с хозяйкой.

Снова наступила мертвая тишина. Артем увидел здание, к которому тянулись провода. Он решил, что это и есть станция.

В окнах света не было, изнутри они были завешены чем-то плотным. Только в одном месте свет через щель падал на землю узкой стрелкой.

Артем глазом приник к щели. Он увидел помещение дежурного по станции. У самого окна сидел телеграфист в форме и что-то выстукивал ключом, время от времени поворачивая рукой катушку бумажной ленты. Поодаль в углу стоял аппарат, выдававший жезлы машинистам паровозов.

Телеграфист повернулся лицом к окну, и Артем увидел лысого человека средних лет, с бледным лицом.

Условным сигналом он постучал в окно. Телеграфист прислушался, быстро надел фуражку и вышел.

Артем был снабжен подлинными документами на имя прапорщика Дерюгина, окончившего в Петрограде Владимирское юнкерское училище; второй документ удостоверял, что Дерюгин является сыном купца, имевшего в Петрограде, в Гостином дворе, свой магазин. Однако нужно было действовать осмотрительно, врангелевская разведка свирепствовала вовсю.

Скоро светлый кружок электрического фонарика забегал по земле — это телеграфист вышел на крыльцо.

— Алексей Алексеевич, я к вам, — тихо сказал Артем.

— Милости прошу, для дорогих гостей у меня всегда найдется закуска, — глухо ответил телеграфист.

Артем вышел из тьмы и вплотную подошел к телеграфисту.

— Как поживает дядя?

— Дядя живет хорошо, только он далеко отсюда.

— А мне бы к дяде, — сказал Артем.

— Я вас и провожу, — ответил телеграфист. Он протянул для приветствия руку: — Тищенко.

— Дерюгин. Иван Петрович, в прошлом юнкер, сын купца и член кадетской партии...

— Понятно, — усмехнулся Тищенко. — Только все мы живем теперь на станции Джанкой. От Симферополя только до Джанкоя поезда ходят. Отсюда нас домой привозят на дрезине. Кстати, мое дежурство через полчаса кончается, вместе и поедем. Только вам сейчас никому показываться нельзя. По этой лесенке полезайте на сеновал. Как дрезина прибудет, приду.

Артем по скрипучей лесенке влез на сеновал, сел на пахучее сено и в ожидании стал подслушивать жизнь южной ночи. Вот с жужжанием ударился о стенку громадный жук, где-то недалеко застучала цикада, в сене зашевелилась полевая мышь, вдали глухо прозвучал выстрел. Сильно пахло прелым сеном, сухими степными цветами. Артем сидел и грыз сухой стебелек, выплевывая горькую слюну.

Сидеть одному в незнакомом месте было не по себе. Занемели ноги, он несколько раз вставал и разминал их.

Артем обрадовался, когда услышал, как скрипнула лестница и раздался условный стук в дверь. Тищенко вошел и, подавая Клевцову сверток, зашептал:

— Переоденься. Здесь солдатская одежда врангелевского полка, стоящего в Симферополе.

Артем переодевался, а телеграфист, светя фонариком, говорил:

— Я тебе и документы форменные припас: удостоверение и отпускное свидетельство. Надо только фамилию вписать. Вот чернила и перо, впиши, а я светить буду.

Артем взял перо и аккуратно вписал в удостоверение фамилию «Дерюгин».

Телеграфист, довольный, потер руки.

Имея у себя эту бумагу, любой солдат мог уйти из казармы или где-либо в пути покинуть эшелон, вполне уверенный, что его не задержат... Поэтому многие белые полки прибывали на фронт в поредевшем составе. Отпускные свидетельства, липовые паспорта, справки об освобождении от воинской повинности, которые изготовляли в симферопольском подполье, были пострашнее, пожалуй, для белых, чем артиллерийский обстрел...

В Джанкой приехали, когда рассвет уже вступил в свои права. Оставив Дерюгина на станции, Тищенко скрылся, шепнув, что скоро придет.