Артем бесцельно бродил по перрону. Вдруг послышались свистки, и вокзал окружили вооруженные солдаты с эмблемами черепа и скрещенных костей на рукавах.

Разведчик побыстрей прошел в ресторан и сел за свободный столик. Отсюда удобно было наблюдать в открытое окно за тем, что делается на перроне.

На первый путь подали эшелон с товарными вагонами, в которые стали грузить, подгоняя прикладами, приведенных откуда-то людей. Вид их был ужасен: многие едва держались на ногах. Видимо, контрразведка увозила своих узников подальше от фронта. Позже, в Симферополе, Артем узнал подробности об этом эшелоне. По распоряжению генерала Слащева в каждый вагон было погружено столько людей, что в нем нельзя было не только сесть, но и повернуться. Прибыв в Симферополь, поезд поразил даже местных контрразведчиков, изощренных на человеческих истязаниях. Когда открыли двери вагонов, увидели страшную картину: многие люди задохнулись, — они умирали стоя, и живые не могли потесниться, чтобы убрать мертвецов...

Через час пришел Тищенко. Он был бледен.

— Видел? — спросил он Клевцова. — Вернешься — расскажи своим. Пусть знают, с кем дело имеют, злее будут драться... Скоро до Симферополя пойдет состав с порожняком. Машинист наш, и я с ним договорился.

Он повел Артема к паровозу, стоявшему отдельно от состава. Хмурый машинист посматривал в окно. Мельком взглянув на Клевцова, он сразу позвал кочегара.

— Прими и проводи!..

Артем влез на паровоз, и кочегар, убрав стоявшую в глубине доску, показал ему кучу угля на тендере.

— Видишь дыру в угле? Вот туда и полезай... В пути по моему стуку будешь вылезать... — сказал кочегар и уже совсем тихо пояснил: — На станциях досматривают.

Клевцов полез. Здесь было устроено из досок подобие большого ящика. Сидеть было удобно, но принять какое-либо другое положение невозможно.

Сидеть в ящике Клевцову пришлось недолго. Раздался оглушительный гудок, и, лязгнув буферами, поезд тронулся... Доску отодвинули, Артем вылез в паровозную будку.

Недалеко от станции Сарабуз раздались два сильных взрыва.

— Это наши... Редкий состав, идущий на фронт, не взрывается. Железнодорожники действуют магнитными минами, — не без гордости объяснил кочегар.

В Симферополь прибыли днем. Крымское солнце сильно пекло. С опаской пробираясь по путям, Клевцов вышел к самому вокзалу. Здесь белогвардейский патруль впервые проверил его документы. Придраться было не к чему, и его отпустили.

Прежде чем идти по адресу, Клевцов решил побродить по городу. Побывал на шумном базаре, в татарской части города, и несколько раз прошелся по Луговой улице, где у него была первая явка. Клевцов обратил внимание на то, что город кишмя кишел офицерами и солдатами. Чувствовалось, что Врангель и Слащев готовятся к боям с Красной Армией, которая нависла над Перекопом.

Проверив, нет ли за ним слежки, Клевцов вошел в одноэтажный, обшарпанный, сложенный из камня-ракушечника, домик. На покосившихся воротах висела фанерная дощечка с надписью: «Портной».

На условный звонок дверь открылась, и вышла пожилая женщина с широкой прядью седых волос.

— Мне нужно сшить костюм...

— Материал у вас с собой? — спросила женщина.

— Нет. Материал я не принес, но я хотел бы переговорить с портным.

— Хорошо. Проходите... Юра, к тебе пришли!

— Пускай пройдут, мама, — ответил из-за двери спокойный молодой голос.

В комнате из-за закрытых ставен было полутемно. Артем с трудом рассмотрел сидевшего у стола человека.

— Проходите вот сюда. Садитесь, — подвинул он стул гостю.

Как потом узнал Артем, юноша был не кто иной, как Юра Дражинский — член городского подпольного комитета; казалось, по возрасту он не подходил для такой работы, а между тем этот человек держал в своих руках все нити тонко разработанной военной организации большевистского подполья. Сам Юра никогда не служил в армии, но хорошо знал солдатский быт, офицерские нравы и почти безошибочно подбирал людей из военных для большевистской работы. У него даже в контрразведке были свои люди. Сам он был бесстрашен и выходил невредимым из рискованнейших операций.

Юра подробно расспросил Клевцова о том, как он пробрался через фронт. На минуту отлучившись в другую комнату, подпольщик возвратился обратно в сопровождении девушки.

— Знакомьтесь — Надя. Она специально выделена для работы среди офицеров Симферопольского гарнизона.

— Я все знаю, — сказала Надя. — Нужные для вас документы у нас будут примерно через пять дней. Вам придется провести эти дни на одной из наших конспиративных квартир. Как ты думаешь, Юра, к кому можно отвести товарища?

Дражинский подумал и сказал:

— Что ж, веди к Шуре. У нее более безопасно. Ряса протоиерея хорошо скрывает...

Надя и Клевцов вышли на улицу. Артем был одет в военное обмундирование с погонами, которое носили в одном из полков, размещенных в Симферополе. Вид у него был бравый, ему очень шла военная форма, и особенно погоны прапорщика. Офицер, шагающий под ручку с молоденькой девушкой, не мог возбудить никаких подозрений.

Надя привела Артема к подъезду одного из домов, из него только что вышел поп. Клевцов подозрительно посмотрел вслед священнослужителю, но Надя взглядом успокоила его.

Дверь им открыла девушка с большой косой через плечо.

— Принимай, Шура, гостя! — весело сказала Надя и, отведя хозяйку в сторону, что-то шепнула ей. Они прошли в комнату.

Не успел Артем переступить порог, как молодая хозяйка бросилась ему на шею и обняла его:

— Артем, дорогой...

— Валюша! — только и мог в волнении проговорить Артем.

Надя стояла, ничего не понимая. Наконец она проговорила:

— Значит, вы знаете друг друга?..

— Надюша, родная, кого ты ко мне привела... кого привела, ты не представляешь!..

— Это твой родственник или, может быть, брат?

— Нет, мы просто вместе работали...

— Ему придется у тебя побыть несколько дней. Я снова за ним приду, — сказала Надя и добавила: — Хоть и придется вам жить в одной комнате, но, я думаю, ссориться не будете, вы же знакомы... Только, чур, не влюбляться... — Надя засмеялась.

Артем краснел от таких шуток, Валя хмурилась...

— Ну так вот, — обращаясь к Артему, уже серьезно сказала подпольщица. — Те документы, за которыми вы прибыли, будут готовы через несколько дней. А теперь — всего вам хорошего.

Когда Надя ушла, Валя принялась усиленно ухаживать за гостем: вскипятила чай, накрыла на стол, привела в порядок диван, чтобы Артем мог отдохнуть после дороги. Артем обратил внимание на то, что на особом столе в глубине комнаты стояло много всяких баночек, скляночек, бутылочек, лежали кисточки и ручки. Шура перехватила его взгляд:

— Артем, ты знаешь, куда попал? Прямо в прачечную, а я есть самая обыкновенная прачка. — Она рассказала Клевцову, что в симферопольском подполье работает один замечательный большевик и конспиратор, который был сюда переброшен из Петрограда, где еще в царское время прошел хорошую школу нелегальной работы. Он-то и создал эту «прачечную», или «паспортный отдел», где фабриковались документы: паспорта, справки об освобождении от воинской повинности, солдатские отпускные свидетельства, медицинские заключения. Старые документы здесь «стирались», то есть различными химическими средствами уничтожался прежний текст и вписывался новый, нужный.

Пользуясь только ей известными химикалиями, Валя могла «выстирать» любой документ; она могла подделать любую подпись и печать. Устроилась она на квартире протоиерея, и с точки зрения конспирации квартира ее была вполне надежна.

— Условимся, — сказала Валя Артему. — Ты будешь моим братом, приехавшим из Керчи. Поп и его семья ничего не подозревают и даже любят меня. У контрразведки эта квартира пока вне подозрения. Ты, Артем, будто бы бежал в Керчь из-под Новороссийска после разгрома деникинской армии. Хорошо?

Во время обеда Грачева представила «брата» протоиерею и его жене. Они очень участливо отнеслись к молодому человеку. А попадья даже откуда-то извлекла и предложила Артему штатский костюм.

— Не надо ему костюма, — сказала жилица. — Он отдохнет несколько дней и попросит, чтобы его зачислили в добровольческую часть.

Этим объяснением поп и его супруга остались очень довольны.

Артем никуда не выходил из квартиры. Ему было запрещено принимать участие в работе подполья. Он должен был выполнить только одно — получить от подпольщиков важные документы и немедленно доставить их командованию Красной Армии.

Обычно днем они с Валей запирались на несколько часов в комнате, и «прачечная» начинала действовать вовсю.

Вечером при слабом свете ночника у них начинались нескончаемые разговоры. То Артем рассказывал о своей работе в тылу у интервентов, то Валя — о Крыме, врангелевской армии, кутеповской контрразведке, о делах комсомольцев-подпольщиков.

Однажды Валя поведала Артему волнующую историю о том, как она попала в лапы контрразведки и как с большим трудом вырвалась оттуда.

— ...Не подумай, что я бесстрашная. То, что со мной произошло в контрразведке, я не считаю каким-то геройством, это было просто борьбой за свою жизнь... Понимаешь, мне не хотелось умирать раньше времени. Я ведь знала, как контрразведчики замучили, а потом убили симферопольских комсомолок Женю Жигалину и Фаню Шполянскую. Я просто не хотела, чтобы и меня убили. Я не хотела уходить из жизни, когда Красная Армия стоит у ворот Крыма. Ведь скоро вся эта белая свора будет разгромлена.

...Шла уже третья неделя, как я угодила в контрразведку. Были уговоры, шантаж, побои и пытки жаждой. Но я упорно стояла на своем: «Все это ошибка, обо мне кто-то дал ложные сведения». Однажды ночью меня пригласили к следователю. У него сидел человек, которого я знала. Это был провокатор, обманувший наше доверие, выдавший многих подпольщиков, в том числе и меня. Человек этот сидел спиной ко мне и говорил, не поворачивая головы, словно боялся, что я плюну ему в лицо. Он убеждал:

«Шурочка! Игра закончена. Расскажи, куда ты спрятала свои игрушки. Они тебе больше не понадобятся... Расскажи про «прачечную» и тебя отпустят».

Однако я не смутилась и в ответ ему твердила одно и то же:

«Вы меня с кем-то путаете. Наверное, у вас была знакомая прачка Шура и она потерялась. Так и ищите ее. А я не Шура, а студентка Зоя Грибанина, и ничего я не знаю».

Меня снова увели и бросили в подвал, в карцер. Казалось, что это конец. Но мозг все же лихорадочно работал, я искала выхода и решилась пустить в ход последнюю карту. Мне вспомнилось, что в нашем доме, еще в Питере, жила женщина, которую считали буйнопомешанной. Она, ни с того ни с сего, вдруг начинала кричать, заламывать руки, бросаться на родных. Приходилось вызывать карету, связывать ее и увозить в сумасшедший дом. Вспомнилось, как ее, растерзанную, вопящую, тащили через двор к карете дюжие санитары... И вот в ту же ночь я порвала на себе рубаху, расцарапала лицо, размазала кровь по всему телу, распустила волосы и в таком виде предстала утром перед надзирателем. Едва он открыл камеру и переступил порог, я кинулась к нему на шею с криком: «Жоржик, любимый!» Он отбросил меня к стене и ударил каблуком по голове. Весь день я бесновалась, плакала, хохотала, выла по-собачьи, пела, декламировала, скребла ногтями штукатурку, плевала в каждого, кто входил ко мне. Словом, проделывала все, что, по моему тогдашнему представлению, должен был проделывать буйнопомешанный.

Больше всего я боялась экспертизы. И вот она явилась. В мою камеру в сопровождении контрразведчиков вошел высокий, грузный старик. Я его узнала, это был известный в Крыму профессор-психиатр. Я знала его дочь и бывала у них дома. Войдя, он, видимо, тоже узнал меня. Я забилась в угол и, когда он подошел ко мне, лязгнула зубами, будто желая укусить... Профессор придержал меня за плечо и ласково сказал:

«Девочка, не надо так. Успокойся, милая. — Он повернулся к контрразведчикам: — Вы ждете от меня заключения? Но, к сожалению, сейчас мне трудно определить характер заболевания. Возможно, это острый приступ преждевременного слабоумия, или, как говорят у нас, — деменация прекокс».

«Скорее, это симуляция», — заметил один из белогвардейцев.

Профессор развел руками:

«Видите ли, факт симуляции можно проверить только в больничных условиях».

«Сколько же вам потребуется времени, чтобы вынести окончательное суждение?» — спросил контрразведчик с погонами подполковника.

«Не меньше двух недель», — ответил профессор.

«Хорошо, забирайте...» — приказал подполковник.

Вот так я попала в психиатрическую больницу... С заключением экспертизы о моем слабоумии меня взяла к себе мать Юры Дражинского.

А вот теперь я здесь...

Потом они вспоминали Питер и Вологду.

Артем со дня на день откладывал вопрос, который ему хотелось задать Вале: почему она уехала из Вологды, оставила Ивана? Наконец он решился. Начал с того, что рассказал девушке о своем разговоре с Иваном Терентьевичем и о фотокарточке, которую тот подарил ему.

— Порви ее, Артем, уничтожь немедленно!

Он попытался улыбнуться:

— Зачем рвать? Она ведь хорошая.

— А что хорошего — с подлецом и обманщиком согласилась рядом стоять!

Артем опешил:

— Но разве он тебя обманывал?

— Если бы не знала, не говорила бы...

Валя старалась оставаться спокойной, но это ей давалось с трудом. Лицо ее стало злым и суровым, на скулах появились красные пятна.

— Не хотела я, Артем, об этом говорить. Но раз начали разговор, то скажу. Верю я тебе. Да, он меня обманывал. Застала я его с этой... фифочкой, машинисткой из общего отдела. Я ему все прощала, Артем, все — и разухабистость его, и распущенность, и даже мат. Бывало, придет домой — водкой разит от него, завалится в постель в башмаках... Ругались мы только... — Валин голос задрожал и пресекся.

Артем тоже разволновался. Вот тебе и Иван Постойко! Этого он не ожидал от своего «корешка». Этакая грязь! Неужели правда?

— Трудно поверить, — вырвалось у него.

— Хороший ты, Артем, вот и не можешь поверить... Всё. И не говори мне больше о нем. Давай лучше спать, уже поздно...

— Как хочешь... — тихо ответил Артем и стал стелить себе на диване.