Посадка в поезд была трудной. Артему удалось попасть в купе, в котором чудом сохранилась незанятой самая верхняя полка. Недолго думая, Артем бросил на полку свой вещевой мешок и, подтянувшись, сам забрался на нее. Он лег на живот и стал с интересом наблюдать, как внизу, теснясь и толкаясь, рассаживались люди.

Вагон оказался битком набитым ранеными, женщинами, детьми, старухами и стариками. Многих война задержала в чужих местах, и они сейчас бежали с голодного, неприютного, разграбленного интервентами Севера. Вот в купе протиснулась с двумя большими туго набитыми мешками тетка.

— Носит вас тут, спекулянток... — громко заговорил пожилой пассажир в засаленной кепке.

— Да подвинься ты, леший, расселся, что тебе барин на вате, — заругалась тетка и, затолкав свои мешки между скамейками, осторожно уселась на них.

— Да ты это что! — взревел заросший бородой красноармеец, только что кому-то рассказывавший, что из лазарета едет на побывку домой.

Тетка не обратила на него никакого внимания.

— Не видишь, чалдонка, куда свое барахло суешь? На больную ногу поставила! Убирай мешок ко всем чертям!

Женщина нехотя приподняла мешок. В это время дверь вагона открылась и в нее протиснулись трое вооруженных красноармейцев, один из них крикнул:

— Приготовьте пропуска и документы!

Тетка обронила мешок на колени сидевшему на скамейке матросу, на бескозырке которого золотом было написано «Заря». Матрос вскочил и по-боцмански выругался; мешок шлепнулся об пол и развязался — из него высыпались на пол новенькие американские ботинки, несколько пар детских галош, какая-то пестрая ткань.

— Спекулянтка, черт бы тебя подрал! — крикнул матрос. — Ну, подожди, стерва...

К дверям купе пробрался патруль.

— А ну-ка, братишка, начни с нее, — показывая на мешочницу, обратился матрос к начальнику патруля.

— Гражданка, предъяви документы!

Женщина встала и, путаясь в длинных юбках, извлекла откуда-то грязный платок, развернула его и подала замусоленную бумажку.

Патрульный, приняв строгий вид, окинув подозрительным взглядом пассажирку, стал читать. Он то подносил бумажку ближе к глазам, то удалял от них, то просто вертел в руках.

Повертев документ, красноармеец передал ее одному из своих помощников, очевидно более грамотному, чем он, сердито нахмурил брови, грозно спросил тетку:

— Хвамилия?

— Чевой-то? — испуганно переспросила тетка.

— Товарищ спрашивает, какая твоя фамилия, — объяснил раненый красноармеец.

Старший патрульный раздраженно крикнул:

— Оглохла! Хвамилия, говорю, как твоя?

— Там же написано. Небаба я, Небаба...

Старший насмешливо вытаращил глаза на тетку:

— Раз ты не баба, так кто ж ты есть?

В купе послышались смешки, а со средней полки кто-то подозрительным тоном произнес:

— Это бывает. Может, она и в самом деле не баба... Вот около Перми дело было, я тоже для проверки документов был назначен. Только мы одного колчаковского офицера поймали: бабой нарядился, а под юбкой — галифе с лампасами... Досмотреть бы надо.

Вокруг засмеялись.

— А ну, гражданка, снимай юбки, показывай свое галихве, — приказал патрульный, скаля желтые от табака зубы.

— Окстись, бесстыжий, какое такое галихве?..

Кругом хохотали.

— Может, юбки-то снимать не надо. Ты ее за грудя́ пощупай, — порекомендовал матрос с «Зари».

Не успела Небаба раскрыть рот, как красноармеец протянул к ней руку. Тетка с криком оттолкнула его:

— Куда с лапой лезешь, харя бесстыжая!.. Охальник!..

— Извиняюсь, конечно... — виновато проговорил патрульный. — Только зачем же ты, гражданка, сама себя оговорила? Время-то знаешь теперь какое!.. Ты же по всем статьям есть настоящая баба, женский пол имею в виду...

— Ты что, не видел... охальник!.. Небаба — это моя фамилия...

— Тогда бы так сразу и говорила, — сердито, с ухмылкой проговорил патрульный.

Артем, лежа на полке, хохотал вместе со всеми.

Но матроса с «Зари» явно не устраивал такой конец истории, и он что-то шепнул на ухо патрульному. Тот пнул носком сапога в мешок.

— Что везешь, гражданка Небаба? — спросил он.

— Ничего, — ответила невозмутимо тетка. — В городе кое-что выменяла...

— Понятно! На народной беде наживаешься, Советскую власть подрываешь... В город продукты тащишь, а пролетарьят, может, за них свою последнюю одежу меняет... А рухлядь мериканскую зачем везешь? А ну, пошли с нами!..

— Да никуда я не пойду! — решительно отрубила спекулянтка.

— Горобец! Каляда! — приказал старший патруля своим помощникам. — Помогите гражданке вынести мешки до комнаты орточека. Ишь ты, не баба да еще спекулянтка!..

Красноармейцы взвалили на спины мешки и понесли к выходу; тетка пошла сзади, ругаясь и цепляясь руками за свою кладь...

Только к вечеру, когда закатное солнце бросало в окна последние лучи, поезд тронулся наконец с места. Скоро совсем стемнело, и проводник зажег в фонаре свечку. Тусклый, переменчивый огонек свечного огарка сумрачно осветил лица людей, мешки и чемоданы, загромождавшие полки и проходы. Люди начали укладываться спать. Под монотонный стук колес задремал и Артем.

Проснулся он ночью от какого-то толчка. Поезд стоял на глухом полустанке, в окна не было видно ни зги. Огонек в фонаре чадил, трепыхался, по вагону мрачно метались тени. Было совсем тихо, и только ворочались, изредка всхрапывая или невнятно бормоча во сне, люди... До Артема снизу донесся голос. Кто-то, видимо, рассказывал:

— ...Все отступали и откатывались в беспорядке. Повстанческие отряды были самые разные и перемешались с красноармейскими частями... Иногда бывало так: здесь красноармейцы разоружают махновцев, а неподалеку махновцы разоружают красноармейцев... Одни атаманы засели в плавнях и держат «нейтралитет», а другие дают команду расходиться по домам, кому до дому недалеко. Большие группы повстанцев влились в Красную Армию, в особые резервные части. И вот назначили меня комиссаром одной такой части на участке Кичкас — Херсон. Однажды ко мне прибежал парнишка из штабной библиотеки и сообщил: «Товарищ политком! Махновцы приехали! Собрали батальон, митингуют, мутят народ... Не кажите носу туда!..» Но я, конечно, пошел... Прихожу, площадь бушует. Посреди толпы на табуретке махновец в бурке стоит и «батькин» приказ читает. Я подошел вовремя, как раз к последнему параграфу, который примерно гласил так: «Приказываю разогнать несознательные коммунистические ячейки, а политкомов арестовать; в случае, если окажут сопротивление, расстреливать на месте»... Что делать? Ну, с бойцами я жил дружно, любили меня, они и решили: «Нашего политкома не трогать». Но махновские делегаты все ж таки потом арестовали меня.

По нелепой иронии судьбы, как говорят, заперли меня в одну хату с пленным белогвардейским офицером. Глядели мы друг на друга как волки, хотя и пришлось щи хлебать из одного котелка... Ну, офицера потом, кажется, выпустили, а меня возили за собой под конвоем, но не кончали... На каждом привале деревенские мальчишки улюлюкали: «Привезли комиссара!..» А местное кулачье требовало «судить» меня. И «судили»: избивали по-всякому — и кулаками, и шомполами.

Как-то однажды поставили меня к скирде, говорят: «Помолись господу, безбожник». Может, и отправился бы я тогда к генералу Духонину на тот свет, да на счастье проходил мимо мой полк. Сразу митинг. «Не дадим!» — заявило большинство. Ну, тут решили так: хоть он и комиссар, но человек для простого народа невредный, а посему надо освободить его и зачислить в батальон рядовым бойцом. Стал я рядовым бойцом сначала в своем батальоне, а потом в кавалерийском полку. Дрался с белыми и думал только об одном: как бы скорее добраться до своих... А пока что стал присматриваться к людям. Нашел я таких же, как я, коммунистов — Еремина, Козлова, Белкина... Человек восемь собралось нас, и организовали мы подпольный политотдел. Стали решать, как бы удрать, а тут окольным путем дошло до нас партийное указание: остаться и работать в тылу у махновцев, ждать своего часа. Вот так... Ну, этот «час» наступил после боя под Перегоновской... Уже от Орла и Харькова надвигались красные войска, и стала разваливаться армия батьки Махно. Скоро я попал к нашим...

Артем свесил голову вниз: ему хотелось посмотреть на рассказчика, которому посчастливилось уцелеть в лапах свирепого «батьки». Но внизу все пассажиры спали, — разговор, видимо, шел в соседнем купе... Артем продолжал слушать.

Кто-то спросил у политкома:

— А как тебя сюда, на Север, занесло?

— На курсы военкомов послали — мозги подгустить.

— Мне тоже повезло, — заговорил второй голос. — Когда в Архангельск англичане пришли, стали мы уходить в подполье. Но интервенты лютовали... Только я пришел к себе на квартиру, ворвался американский патруль. Офицер, тыча мне пистолетом в грудь, что-то говорил непонятное. Не понимаю ничего, молчу... Офицер стал носовым платком старательно завязывать мне глаза. Концы платка не сходились, тогда офицер, сунув платок в карман, повернул меня лицом к стене. Но я не выдержал, повернулся и встал по-прежнему. Жутко — лицом к стене... Офицер ничего не сказал, только поднял руку, и солдаты начали целиться в меня. Я стоял и ждал команды «пли!», или как там по-ихнему. Офицер махнул рукой, но солдаты не выстрелили, только враз залопотали что-то, загоготали... Все было нарочно подстроено, вся комедия расстрела!.. Зачем им это надо было — не пойму. А потом я в тюрьме долго сидел, всякого навидался и натерпелся...

«Зачем им это надо было?» — Артем думал об услышанном, о том страшном, что всем пришлось пережить. В самом деле, чего добивались эти иностранцы в далекой и чужой им России? Зачем они убили отца и многих других честных, благородных людей? Тогда в Петрограде, в дни Октября, новый мир был завоеван малой кровью. Ее было пролито немного — крови людей, которые веками лили чужую кровь. Пусть об этом знают те, кто обвиняет большевиков в чудовищных насилиях. Пусть помнят! Но если уж незваные гости — интервенты — пришли, пусть почувствуют, что в мире есть люди, для которых тот хмурый, октябрьский день стал самым светлым днем жизни. Артем перебирал в памяти далекие и близкие годы — все темное, страшное, безобразное, через которое ему пришлось пройти, весь тот тупой, злой, мрачный мир багровых, черносотенцев тихонов, распутных мелитин и продажных тварей косых... Нет, он не мог забыть его. Этот мир осиротил и хотел уничтожить его, Артема.

И не будет этому миру прощения!

Нет, он не положит на стол свой наган и не скажет: все, я больше не хочу войны, не хочу выстрелов, не хочу, чтобы меня могли убить... За всё старый мир еще должен расплатиться. Для этого и едет он, Артем, на ликвидацию черного барона Врангеля. Пусть будет земля наша чистой!..

В вагоне начало светать. Солнце появилось на горизонте, лучи его разбудили маленькую девочку, спавшую в углу на скамейке. Девочка приподнялась. Тоненькая, голая до плеч ручонка пыталась схватить светлое пятно на стене, а оно убегало от нее, и девочка смеялась. Артем, свесив голову, смотрел на ребенка. Мать девочки, заметив теплый взгляд молчаливого попутчика, сказала:

— Вот глупенькая! Много ли ребенку надо...

Порывшись в вещевом мешке, Артем достал большой кусок сахара и протянул его девочке. В глазах у ребенка блеснул голодный огонек, тоненькие ручонки схватили сахар и потянули в рот.

Мать с благодарностью посмотрела на Артема.

Через некоторое время показались золотые маковки вологодских церквей; низенькие деревянные домики пригорода, как живые, пробежали мимо. Вагон закачало на стрелках, и поезд, резко тормозя, подкатил по первому пути к самому зданию вокзала.

На перроне густая толпа людей начала штурмовать двери вагонов еще не совсем остановившегося поезда. Гомон, толкотня, ругань...

Еще в Архангельске Артем решил сделать короткую остановку в Вологде и повидать старых знакомых. Видя, как пассажиры прут в двери вагонов, Артем на какой-то миг заколебался: стоит ли расставаться с обжитым местом? Но желание повидать друзей было сильнее.

Он вылез через окно на перрон, принял поданный ему вещевой мешок и, вскинув его на плечо, легко зашагал по вологодским улицам к зданию общежития губисполкома.

* * *

Вот и знакомый дом общежития. С волнением поднимался Артем во второй этаж, где жили Постойко и Валя.

Постучал к Ивану, но никто не отозвался... У Вали на стук вышла незнакомая женщина. Она сказала, что Валентина Грачева действительно здесь проживала, но уже несколько месяцев как выехала. Куда? Неизвестно.

Артем, недоумевая, уже собирался было уйти, но тут ему пришло в голову спросить у женщины, кто сейчас живет в общежитии. Среди других фамилий она назвала и Пудова... Вот так новость! Артем горячо поблагодарил жиличку и поспешил скорее повидать старого товарища.

Вася был дома. Он очень обрадовался Артему, заставил его сразу же помыться с дороги, побежал на кухню ставить чаек...

За чаем Артем, конечно, расспросил о том, как удалось Пудову бежать из Архангельска...

Когда «Песец» подъехал к тридцатой версте, на реке стоял густой туман. Думали проскочить незамеченными, но не вышло. Их заметил сторожевик; оттуда крикнули: «Кто идет?» Дулев, заменявший капитана (капитан отказался командовать, и его пришлось высадить на берег, взяв с него слово, что он будет молчать), не ответил на оклик. Тогда на сторожевике дали очередь из пулемета. Пудов хотел открыть ответный огонь, но Дулев остановил его: «Пойдем на таран, комиссар!» — сказал он Василию.

Расчет Дулева был прост. «Песец» хотя и старое, но все же морское судно, — оно добротнее и массивнее речного парохода, хотя и вооруженного пушчонкой. Вася согласился. Дулев приложил к губам рупор: «Почему стреляете?» На сторожевике ответили: «Кто такие? Что за судно?» Дулев крикнул: «Судно «Песец» Архангельского порта». Сторожевик продолжал допытываться: «Куда идете?» Дулев отвечал на вопросы неторопливо и одновременно отдал машинам приказ: «Полный вперед!» Развернувшись и отдав концы на баржу, «Песец» нацелил форштевень прямо на громоздкое с плицами колесо парохода. Над колесом отчетливо стало видно написанное полукругом название парохода: «Три святителя»...

Белогвардейцы не ждали дерзкого нападения и не успели как следует приготовиться. «Песец» врезался в самое колесо... Треск ломающегося дерева, скрежет железа... Откуда-то вырвалось с шипением облако пара и заволокло оба судна. Стрельба оборвалась.

Дулев вскинул руку с наганом, крикнул: «За мной!» — и прыгнул на палубу сторожевика... Схватка была короткой, команда не оказала серьезного сопротивления, — матросы сдавались в плен...

— Как видишь, не хуже Чесменского сражения, — усмехнувшись, закончил Пудов свой рассказ и помолчал. — ...А все-таки Дулева мы тогда потеряли. Погиб. Хоронили мы его по-морскому... Многие за это время погибли... Да ты, Артем, почему чай не пьешь? Пей! — круто переменил тему Вася. — Хотелось мне угостить тебя хорошим обедом, да сам понимаешь — холостяком живу.

— А я думал, ты в Питер вернулся, — сказал Артем.

— Хотел бы в рай, да черти не пускают. Говорят, работы еще здесь много. Да где ее нет, работы? Вот и Врангель нам работку подбросил. Задайте ему там перцу!

— А что делают сейчас Постойко и Валя?

Пудов с удивлением посмотрел на Артема:

— А ты не знаешь? Валя на Южный фронт уехала. Ну, а Иван здесь, куда-то послали его...

— Так вот оно что, — сказал Артем. — Неужели не поладили? Эх, Ваня...

— Да, что-то произошло у них, точно не знаю. Об этом Дубец может рассказать. Валя, кажется, к нему ходила.

— Тогда я, пожалуй, схожу к начальнику. — Артем посмотрел на часы. — Ты извини меня, Вася... Сегодня дальше ехать надо.

— Сходи, сходи... А Валю жалко, она дивчина хорошая. По-моему, любит она все же его.

Они простились. Пудов крепко обнял товарища, сказал:

— Смотри там, держи выше марку питерца. Клевцов ты! С Выборгской стороны. А зря в пекло не суйся.

...Дубец, увидев Артема, забасил:

— Откуда это ты свалился?.. Что, только на пару часов? Жалко... Смотри, и седина есть. Молчи, молчи, все знаю... Снимай мешок, раздевайся и проходи в комнату.

Иван Терентьевич познакомил Артема с женой — молодой крепкой женщиной с простым русским лицом.

— Покухарничай, Антонина, надо друга накормить на дорогу.

Женщина побежала на кухню.

Как ни отказывался гость, а пришлось ему снова сесть за стол. После картофельной похлебки с воблой, показавшейся Артему очень вкусной, Дубец заговорил о Постойко.

— Да, брат, неладно вышло у матроса с женой. Ты помнишь наш разговор перед твоим отъездом? Стал я присматриваться тогда к Ивану. Вижу — мучается человек... И Валя хмурая ходит. Как-то намекнул я ему — оборвал он меня: мол, личное это его дело. Замкнулся. А все же однажды разговорились, и выложил он свои обиды. Говорит, Валя к нему придирается, следит за ним, шагу ступить не дает, «анархистом» обзывает... А ведь и на самом деле, если подумать, есть в нем какая-то анархистская закваска. Помнишь, как он явку нам провалил? Или вот хотя бы такой случай... Сообщают мне люди, что в деревне Новая церковники принесли в школу икону и заставляют детей богу молиться. Чуешь? Кому-то из поповских подпевал показалось, что погрязшие в блуде большевики детские души губят и надо снова урок «закона божьего» ввести. Ну, я сгоряча, не подумав, послал в Новую нашего «сухопутного адмирала». И натворил же он дел — едва распутали! Приехал Иван в деревню — и сразу к попу. Ты, такой-сякой, черт длинногривый, что тут самоуправством занимаешься? Будто не знаешь, что у нас в Советской России школу от церкви отделили! А поп свое участие в этом деле отрицает. Постойко его под арест в сарай на хлеб и воду посадил. Мужики требуют освободить, а он их посылает к маме. Шум, гам. Церковного старосту избил — правда, как выяснилось, после того как обнаружил у него самогонный аппарат... В общем, пришлось в деревню людей послать, чтобы все в норму привести. А заводилой в эпизоде с иконой и в самом деле был не поп, а учительница-изуверка, которую пришлось потом выгнать из школы... откуда у Ивана эта закваска? А сердце у него хорошее, и революции предан... Откуда — не знаешь?

Артем ответил не сразу.

— Говорил он мне как-то о себе, что на флоте одно время с дурной компанией водился... Показывал, как разрисовали его. Срам один. В баню стеснялся ходить... А с Валей вы не говорили?

— Пробовал. Молчит. Вот только попросилась отпустить ее на фронт. Невмоготу, верно, стало. С комсомольским отрядом уехала...

Дубец подошел к комоду, вынул из ящика фотокарточку.

— Вот, посмотри, подарил мне Постойко. Еще перед ссорой фотографировались.

На карточке были сняты рядом улыбающиеся Иван и Валя.

Артем посмотрел и нахмурился:

— Отдайте мне снимок, Иван Терентьевич.

— Бери...

Артем стал собираться.

— Ну что ж, — Дубец посмотрел на часы, — до отхода поезда у тебя час времени. Подожди-ка...

Он ушел в другую комнату, вскоре вышел и, подавая Артему большую пачку папирос, сказал:

— Возьми себе на дорогу, тебе на юг ехать долго.