В Широкове крестьяне справляли престольный праздник — спасов день. Багров отпустил Артемку.

— Пойди погуляй, погляди на праздник, но к вечеру дома будь, — приказал он.

Мальчик кивнул. Модест Донатович схватил его за руку:

— Ты как отвечаешь? Я тебе кто? Я тебе хозяин теперь. Стало быть, отвечать должен уважительно: «Слушаюсь, хозяин». Ну?

— Слушаюсь, хозяин, — пробормотал Артемка.

Багров повернулся и пошел к дому Мелитины. Артемка побежал в село проститься с дядькой Ерофеем.

В Широкове уже шумел народ...

Из распахнутых настежь окон неслись визгливые женские голоса. По улице села ходили ошалевшие от водки мужики. Нестройно, пьяными голосами орали песни шатавшиеся группами по селу парни и девки. Артемка, пробегая мимо них, остановился.

— Ты чего, приютский? — угрожающим голосом крикнул деревенский. — Пошел, пока штаны не содрали тебе да стрекавой не нахлестали.

— Скажи своим долгогривым, чтоб на улицу сегодня нос не совали. А то быстро проучим... — поддержал дружка другой парень.

Артемка не понял, почему его гонят, почему нельзя появиться на улице монахам. Он решил спросить об этом дядьку Ерофея.

Ерофей жил на самой окраине села в старой избе, позеленевшей от времени. Солома на крыше была старая, даже слабый ветер выдергивал из нее длинные грязные пряди и гнал по улице. «Авдоха сердится, из Ерофеевой бороды клочья летят», — смеялись на селе.

Ерофей был самый последний бедняк; единственным его богатством была коза — тощая, с мутными бельмами на глазах. Кормился Ерофей тем, что делал рожки́ и свистульки из глины, затейливых петухов и потешных матрешек. Широковские гончарные и костяные изделия, а также кружева и игрушки каждый месяц отправляли в Питер и в Москву кулаки-скупщики.

Пожалуй, из всех широковцев одного только Ерофея и любил Артемка, — любил той непонятной любовью, которая появляется у одиноких и забитых жизнью детей к таким же одиноким и горемычным людям.

Ерофея Артемка застал сидящим на кровати под полатями; был он в одном исподнем из домашнего холста и держался за живот. Повернув голову и увидев гостя, бедняк с трудом проговорил:

— А, ероха-воха, пришел!

Артемка остановился возле кровати... По лбу Ерофея скатывались крупные капли пота, а дышал он тяжело, с каким-то присвистом.

— Что с вами, дядя Ерофей?

— Охти мне, помираю, Артюша. Брюхом исхожу.

Мальчик смущенно молчал.

— Ой, смертынька моя, — застонал Ерофей. — Точно кишки рвет. Все мое нутро изныло...

— Хотите, я вам самовар поставлю, вы крепкого чаю выпейте — легче будет; дядя Ферапонт так делает.

— Чай-то мой — лист смородиновый... А и верно: выпью, может полегчает.

Когда самовар вскипел, Артемка напоил своего знакомца чаем. Поглаживая ввалившийся живот, Ерофей глубоко вздохнул, сел на кровати, свесив тонкие ноги с желтыми пятками.

— Ты что, за рожком пришел? Не сделал я еще тебе рожка-то. Видишь — захворал и не сделал. Ослаб весь. Думал уже, ероха-воха, смертынька приходит. Ладно, ты пришел, а то мне чаю самому и не сготовить бы. Чего ты смурно́й такой?

— Да так! — пожал плечами Артемка. — Проститься пришел.

— Как так проститься? — не сразу понял Ерофей. — Я еще погожу помирать-то.

— Да нет же! — испуганно воскликнул мальчик. — Я уезжаю. В город еду. Меня тетки Мелитины брат к себе берет.

— Это Модест-то? Э, парень... — Ерофей даже привстал на своих тонких, трясущихся от слабости ногах. — Зря ты соглашаешься! Сам надумал или как?

Артем рассказал ему все, и Ерофей, тряся бороденкой, приговаривая по обыкновению: «Ах ты, ероха-воха», полез под кровать, выдвинул оттуда корзинку. Порывшись в ней, достал затейливо выделанную и пестро раскрашенную свистульку.

— Вот, гляди-ко, петух какой. Возьми на память. Подуй в хвост, да не бойся, чай, не клюнет.

Он сам подул в дырочку, проделанную в петушином хвосте, и рассмеялся, как ребенок, тоненькому протяжному звуку. Придерживая одной рукой сползающие исподники, другой он неловко притянул к себе Артемку, ткнулся бороденкой ему в щеку и сунул в руку петуха. Подтолкнув мальца к дверям, строго сказал:

— Ну, иди уж... много вас таких по белу свету без призору ходит... Может, увидимся еще.

* * *

К концу дня Модест Донатович и Артемка налегке вышли из дома Мелитины. Предстояло идти пешком верст двадцать пять, и хозяин решил, что лучше пуститься в путь ночью: дни стояли жаркие и душные.

Едва они вышли за околицу и поднялись на пригорок, через который переваливала дорога, как Багров остановился и, подслеповато щуря глаза, спросил:

— Чего это там, не видишь?

— Где? — стал осматриваться Артемка.

— Да вон, у реки. Никак мужики драться собрались... Пойдем поглядим! Страсть люблю смотреть, как мужики шумят. — И он первым сбежал с пригорка.

За ним побежал и Артемка.

Внизу, на заливном лугу, стояли рядом друг против друга монахи и мужики... Монахи, воспользовавшись тем, что село гуляет, втихомолку начали косить спорный участок заливных лугов. Монастырь считал этот участок своим, а мужики — своим. Монахи уже успели немало накосить, когда прибежали на луг рассвирепевшие мужики. Шум, крики, ругань. У монастырских в руках — косы, у мужиков — дреколье. Вот-вот схватятся.

Модест Донатович весь подался вперед, не спуская глаз с гудящей от криков толпы. С нетерпением ждал начала драки. Артемка же с ужасом смотрел на озверевшие в злобе лица, на сверкавшие косы и на тяжелые палки.

А монахи и мужики все громче орали, все ближе и ближе подступали друг к другу, размахивая косами и жердями. Над лугами пронесся протяжный многоголосый крик:

— Бей длинногривых! Дави божьих угодников!

— Э-э-э!.. О-о-о!..

И в это время Артемка увидел своих приютских приятелей, шнырявших поблизости. Он кинулся к ним. Теперь он уже знал, как остановить дикое побоище... Как-то раз дядя Ерофей рассказал ему про пожар, который уничтожил часть села, про то, как тогда перепугались мужики, сообща заливали огонь...

И вот в минуту, когда крики на лугу немного утихли, взвились звонкие ребячьи голоса:

— Пожар! Горит! Широково горит!... Пожар!..

Нет страшнее этого возгласа для деревенских. Он будто железным прутом хлестнул по толпе. Люди застыли, потом все разом, сломя голову, ринулись к селу.

— Ты чего это? — свирепо набросился Модест Донатович на Артемку. — Зачем кричал?.. Как посмел?

— Так это ж не я, это они кричали, — ответил, задыхаясь от радостного волнения, Артемка. — Пожар там...

Приютские ребята неподалеку от них отплясывали буйный победный танец.

— Тьфу! — сплюнул Модест Донатович. — Подраться людям не дали. Вот уж всыпали бы монахи этим голодранцам! Обманщики вы!.. Чертово семя!

Артемка мрачно, с ненавистью смотрел на своего хозяина.

— Чего гляделки вылупил?.. Ну ладно, пошли! — смирился гробовщик. — Эх, жаль... Теперь уж ничего не будет, не возвернутся.

— Прощай, ребята! — крикнул Артемка своим приютским приятелям.

— Прощай, Клевцов! Не забывай! — ответили они ему.

Еще некоторое время ребята, галдя, шли за Артемкой и Модестом Донатовичем. А затем отстали.

Хозяин шел впереди и все приговаривал:

— Вот дурачье-то эти мужики, вот серость!..

А Артемка думал о том, почему так яростно кинулись друг на друга монахи и мужики, думал о больном Ерофее, о жизни, которую оставил в приюте, в монастыре.