Путь в Архангельск оказался куда труднее, чем Артем предполагал. И труднее, и продолжительнее. К тому же тяготило и то, что на бронепоезде он был как бы посторонним человеком.

Командир поезда Галий, пожилой кубанец, прослуживший более пятнадцати лет на флоте, иногда приглашал Артема сразиться в шашки и ловко загонял его в угол, который называл по-морскому гальюном. «Сиди, сиди, — говорил он, — раз играть не умеешь. Наслаждайся!»

Но чаще всего Галий не замечал долговязого парня, которого было приказано доставить по назначению в целости и полной сохранности.

Однажды ночью, на третьи сутки после долгих стоянок и внезапных бросков бронепоезда к фронту и обратно, Артем проснулся от сильного гула. Вагон сотрясался. Били все орудия, и уши как бы заложило плотными кусками ваты.

Не успел Артем хорошенько обдумать, что ему следует делать, как стрельба прекратилась. Под вагоном что-то заскрежетало, и поезд бесшумно тронулся. Появился Галий, резко скинул фуражку, зажег свечу и, обращаясь не к Артему, а куда-то в сторону, с досадой бросил слова:

— Так!.. Осечка!..

Артему стало ясно, что первая попытка прорваться через линию фронта к станции Плесецкой, куда они держали путь, провалилась.

А было так. Белые открыли сильный огонь, стреляли с закрытых позиций. После короткой перестрелки бронепоезду пришлось покатить назад.

Начались беспокойные дни и ночи. Вот где-то в стороне, а затем все ближе и ближе застрекотал аэроплан. Он низко пролетел над вагонами и сбросил бомбу; она разорвалась недалеко от насыпи, не причинив вреда. По аэроплану стреляли из винтовок. Артем тоже сделал попытку пострелять — ему казалось, что уж он-то наверное попадет в цель, — но командир бронепоезда оттеснил его локтем:

— Ну куда, куда лезешь? Я отвечаю за тебя головой. Понятно?

Как ему надоело быть пассажиром на особых правах!

Аэроплан появлялся еще и еще раз. Поезд маневрировал — то ускорял ход, то тормозил.

Вскоре Галий предпринял новую попытку прорваться к станции. Казалось, все идет хорошо. Но противник был хитрее, чем предполагали. Он замолчал только для видимости, а затем ударил из всех пушек. И снова пришлось отходить назад.

Когда бронепоезд после отхода остановился, из ельника, вплотную подступавшего к полотну, вышел невысокого роста человек, одетый в кавказский бешмет. На нем была каракулевая шапка с прикрепленной наискось красной лентой. Подымаясь в вагон, он левой рукой придержал кривую шашку; тяжелый кольт в деревянной кобуре свисал почти до самых колен.

Артем с удивлением разглядывал неожиданного гостя. Северный лес — и вдруг кавказский джигит! Но когда кавказец в вагоне назвал себя: «Хаджи Мурат», Артем понял, кто перед ним. Слухи о смелых действиях партизанского отряда Хаджи Мурата давно уже ходили по всему Северу, вызывая у многих недоверие.

В поезде Хаджи Мурат оставался недолго. Он о чем-то поговорил с командиром; потом кавказец покинул вагон, придерживая шашку, спрыгнул на полотно и скрылся в ельнике...

Следующий налет на станцию Плесецкую они совершили на рассвете, когда и лес, и полотно железной дороги были затянуты медленно таявшим туманом. Орудия открыли ураганный огонь. Запертый в стальной коробке, не имея никакого представления о том, что происходит снаружи, Артем испытывал неприятное чувство. Внезапно появился Галий, спокойно, как всегда, покрутил ручку телефона и коротко сказал:

— По всадникам не стрелять, это свои. Огонь по складам и эшелонам.

Потом он подошел к Артему, взял его за плечо и встряхнул. Густые брови командира сошлись на переносице. Впервые он посмотрел на Артема внимательно, словно стараясь запомнить его черты.

— Ну? Надоело сидеть без дела?

Этот пожилой матрос, с темным, обожженным порохом лицом, неловко и стеснительно прижал Артема к себе:

— Пора тебе, собирайся. Настало твое время. — И сразу отошел к столу.

Артем торопливо надел старенький армяк, перекинул через плечо мешочек с едой. Галий, не поднимая головы от лежавшей на столе карты, посоветовал:

— Вперед не ходи. Там Хаджи Мурат действует, могут не узнать, зарубят невзначай. Ты пока здесь схоронись, а потом прямиком в лес.

* * *

Артем спрыгнул на насыпь, пробежал вдоль вагонов и скрылся за станционным зданием. Через несколько минут, не дождавшись, когда окончится стрельба, он уже бежал через поле к перелеску, за которым должна была быть деревня.

У овина Артема окликнул женский голос:

— Постой, паря! Неужто оттуда?

Спрашивала старуха. Она поставила возле ног ведро с водой и махнула рукой в сторону станции:

— Что там, а? Кто палит?

Артем перевел дыхание, рукавом стер со лба пот.

— Еле ноги унес, бабушка. Хотел в Исакогорку ехать. А тут такое началось! Красные на станцию ворвались, сраженье там. Думал, пропаду.

Старуха испуганно перекрестилась.

Стрельба стихла, и только густые, черные клубы дыма, поднимавшиеся над перелеском, напоминали о недавней схватке.

— Куда же мне податься теперь? — спросил Артем. — Постой, у меня же здесь знакомый живет. Загляну к нему, а потом — дальше. Бабушка, где здесь дом Соколова, весовщика?

— Покажу, покажу, милый. — Старуха подняла ведро. — Вон третья изба, видишь? Туда ступай. В той избе Соколов с матерью и живет.

Весовщик был дома: его предупредили о предстоящем налете бронепоезда и о том, что к нему должен явиться человек «оттуда». Он сидел у стола в одной рубашке и, поминутно хватаясь за впалую грудь, судорожно кашлял.

В маленькой избушке было жарко. Мать Соколова возилась у печки, вытаскивая ухватом чугунок. Артем сел к столу и торопливо сообщил весовщику пароль. Тот хотел ответить, но снова закашлялся и махнул рукой.

— Догадался уж. Мать! Это свой парень, от наших. Покорми его.

Женщина поставила на стол чугунок с картошкой и с любопытством поглядела на гостя. А когда Артем снял армяк и подсел к столу, она всплеснула руками:

— Господи, молоденький-то какой! Неужто белые правду говорят?

— А что они говорят, бабушка? — полюбопытствовал Артем.

Старуха вытерла жилистые руки о передник и положила около гостя деревянную ложку.

— Да разное, сынок! Даже верить страшно. Царица небесная! Намедни ихний офицер говорил такое, что не приведи господь! — Старуха перекрестилась. — Будто у вас там ребятишек, баб да девок в армию забирают; девок-то денщиками к комиссарам отдают. А стариков да старух на мыло переводят. И еще — в телеги людей запрягают. Коней-то всех будто с голоду пожрали. Да ты ешь, ешь, наголодался, поди.

Артем встал, отодвинул деревянную миску:

— Неужели ты, хозяйка, в эту глупость веришь? Тошно слушать. Даже есть расхотелось!

Соколов поднял на него удивленный взгляд:

— Да ты ешь. Не дури. А старуху слушай да вникай, что тут про вас болтают. Это знать полезно. Еще и не то услышишь.

Артем сел и снова принялся молча есть. Хозяйка виновато вздыхала и стала особенно услужливой. Подавая гостю полотенце, которым полагалось вытереть рот после еды, она старалась оправдаться:

— Ты уж на меня, старуху, не обижайся. Что говорят, то я и передаю. Верить-то мы, деревенские, не верим офицерам. А все же... трудно у вас там?

Артем нахмурился:

— Трудно, хозяйка.

— Вот я и говорю, скорей бы война кончилась. Кому она нужна, война-то? Только разор один. Уж замирились бы.

Соколова опять схватил приступ кашля. Артем кивнул головой в его сторону:

— Это с кем замириться-то, бабушка? С теми, кто сына твоего прикладами да нагайками полосовал? Нет уж, мы им выложим все сполна, за все отплатим.

Старуха замолчала. По ее щекам скатились слезы; она с тоской посмотрела на сына и заговорила совсем тихо:

— Народу-то сколько побито. И всё молодые. А теперь еще англичане и мериканцы какие-то пришли. Ведь сила у них, у офицеров-то.

— Ничего, мать, перемелем. Весь народ поднялся.

...Когда на востоке чуть посветлело, пришел проводник — Артамон Назарович, здешний лесник. Артем уже одевался. Артамон Назарович молча рассматривал его, и, когда гость стал натягивать сапоги, он недовольно поморщился и сказал:

— Вот что, паря. Сапоги-то сними да на посошок вместе с узелком навесь. На́ тебе лапотки. В них по лесу-то лучше идти — ноги сбережешь. Онучи наверни половчей, пеньковой веревочкой их обмотай, а рубаху холщовую, домотканую надень. Сатины-то сними.

Артамон Назарович немного помолчал, подумал и добавил:

— Харчи я взял. Покажи мешок-то.

Артем подал подготовленный с вечера вещевой мешок. Лесник выложил все содержимое на стол, придирчиво перебрал каждый предмет.

— Мешок сменить нужно. Солдатский он. Лучше домотканый взять, чтоб с виду не так в глаза кидался. Пойду достану тебе справу.

Он отсутствовал недолго и принес добротный деревенский мешок и красный широкий кушак.

— Армячишко-то у тебя подходящий, только подпоясать его надо этим кушаком. И картуз нацепи, он потрепан, правда, изрядно, а все же в кепке идти не след.

Артем оделся так, как посоветовал лесник; оглядывая себя, усмехнулся — все это было знакомо ему с детства. И вот сейчас судьба сама заставляет его надеть подобный наряд.

Попрощавшись с хозяевами, путники торопливо прошли деревню, стараясь не привлекать внимания. Впрочем, в этот ранний час лишь собаки во дворах глухо ворчали да надрывно кричали осипшие петухи.

Сразу же за околицей начался ольшаник, потом пошел сосновый лес. Дорога свернула влево, деревня пропала за холмом. Выглянуло солнце, и на верхушки деревьев лег розоватый отсвет. Туман стал таять.

* * *

Артамон Назарович шел быстро. Вскоре они сошли с проселка на едва заметную тропу, и вот тут-то Артем стал понимать, что такое настоящая ходьба по тайге. Лесник ступал неслышно, казалось, он не идет, а перекатывается через кочки, бугры, узловатые корневища деревьев. Поспеть за ним было нелегко. Ноги скользили по мокрым стволам, то и дело приходилось продираться сквозь густой ельник, отводить от лица ветки. Да, в сапогах здесь идти было бы невозможно, лесник оказался прав.

В лесу стоял сырой и дурманный полумрак. И тишина — тяжелая, томящая, когда не хочется даже разговаривать. Одно желание — скорей вырваться на какую-нибудь полянку, где еще зеленеет обласканная солнцем, но уже увядающая травка.

Едва впереди между черными елями забрезжил свет, проводник обернулся и сказал, явно желая подбодрить спутника:

— Однако полудновать пора!

И в самом деле, уже был полдень. Солнце стояло высоко. Поляна, куда они вышли, заросла багульником; здесь тоже было не очень сухо. И все же Артем как-то особенно радостно вздохнул, оказавшись на открытом месте.

Проводник уже успел обойти полянку, к чему-то приглядываясь. Остановившись, он подозвал своего спутника.

— Вот тутотка отдыхать будем. Здесь и ключик имеется. — Артамон Назарович показал на струйку воды, звонко пробивавшуюся из-под валуна.

Артем сбросил посошок с сапогами и мешок, снял картуз и с наслаждением опустил ладони в воду. Она была холодная как лед, пальцы сразу закоченели. Артем поднес покрасневшие ладони к лицу. Захотелось пить. Утершись рукавом, Артем прильнул губами к студеной воде и глотнул. Заныли зубы, и обожгло горло.

Артамон Назарович нахмурился:

— Однако, паря, ты бы не пил. Не дай бог простынешь. Потерпи. Сейчас чайку вскипятим, кашицы сварим. Пополуднуем — да и снова в путь.

Костер, потрескивая, дымил. Артамон Назарович подвесил над ним жестяной чайник и котелок. Холодная вода долго не вскипала. Артем достал хлеб и поближе придвинулся к огню.

— Артамон Назарович, а ночевать где будем?

Помешивая засыпанную в котелок крупу, проводник сказал:

— Без нужды в деревню заходить не будем. Где-нибудь в лесу заночуем.

Артем зябко повел плечами — уж больно неприютным был лес, по которому они только что шли.

— А на Обозерской к кому явимся?

— Есть там у нас свой человек. Станционный телеграфист. Он должен документы заготовить. Он же и на следующую явку телеграмму передаст. В Исакогорку поездом поедешь. А оттуда до Архангельска рукой подать... Через Двину, на пароходе...

Наконец вскипел чайник и поспела овсяная каша. Артамон Назарович вынул из мешка сало, ржаные налевушки с подливой из картофеля, стопку шанег и сдобные овсяные колобки. Бросив в чайник заварку, он подал Артему деревянную ложку:

— Отведай-ка кашицы. Она вкусная, с салом. Ну, со господом!

Поглубже зачерпнув в котелке, Артем поднес ко рту ложку с кашей — и замотал головой.

— Экой ты нескладный! Разве не видел, что кашицу-то я только что с огня снял!

— Видел, — еле ворочая обожженным языком, сказал Артем.

Закончив есть, Артем отложил ложку в сторону.

— Наелся?

— Не так наелся, сколько обжегся.

— Ничего! Шевели языком, скорее пройдет. — Лесник слегка толкнул Артема: — Ну, вставай. Костер затопчи, а я котелок помою...

Вскоре они уже шагали по лесу. Чащоба изменилась. Пожухлая трава и желтые, высохшие папоротники исчезли, зеленые мхи сменились темно-бурыми. Артамон Назарович подождал отставшего спутника:

— Ты за мной иди, в стороны не сворачивай. Места пошли гиблые, торфяник. Под ногами, чуешь, зыбко, но ты не бойся, это ничего. До настоящего-то болота еще с десяток верст будет.

Теперь Артем стремился не отставать от проводника. Однако тот и сам пошел медленнее, и следы его были заметны на кочках, обсыпанных ягодами клюквы. Артем старался ступать по этим следам, настороженно высматривая их. Он уже давно перестал ориентироваться в этой глухомани, но Артамон Назарович шагал уверенно, заражая этой уверенностью Артема.

Изредка проводник показывал рукой на зеленые «окна» — они, словно огромные проплешины, выделялись среди бурого мха. Это была трясина, глубокая, страшная. Стоило оступиться — и всё.

В лесу быстро темнело, и Артем все больше и больше горбился, высматривая следы лесника. А тот вроде бы и не замечал сумерек. Но вот он остановился, почесал подбородок и усталым голосом сказал:

— Леса наши дремучие, болота топкие — нипочем не пройдешь. И народ тоже темный в этой чащобе живет. Света, жизни настоящей еще не видел. Недаром про нас говорят: «Вологодские в трех соснах заблудились». А ведь и всяк заблудится, коли сосна от сосны верст за сто, а меж этими соснами болота да топи. Сосна — она сухое место любит.

Артем внимательно слушал проводника.

— В наших местах немало скитов раскольничьих есть. Ты слышал ли про скиты-то?

— Слышал от одного монаха в монастыре.

— А, верно, не знаешь, что попасть туда трудно. Только свой человек по тайным зарубкам на деревьях — чужому они невдомек — через болота к ним добраться может.

Лесник часто поглядывал на деревья. Он остановился у разлапистой ели: на стволе ее виднелись зарубки, на которых блестели капли янтарной смолы.

— Придется нам, паря, в скит завернуть. Заночевать там. Думал я эту болотину сегодня проскочить, да не вышло. А ночью через нее не пройдем, утопнем. Так что хошь не хошь, а надо свернуть, тут недалече.

— Не велено, Артамон Назарович, на люди показываться.

— Верно! Однако скитские нам не страшны. Ведь никто из них дальше скита не ходит, даже дороги не знает. Только наставник староверческий, поп ихний, иначе говоря, — Гогин его фамилия, — два-три раза в году на селе показывается. Ходит он с батраком Чоминым, закупает припасы. Как дойдут до этого места, делают волокуши, кладут на них поклажу и тащат до скита. А волокуши они так делают: нарубят мелких деревьев, свяжут за комли, а на верхушки, которые нипочем не затонут, груз кладут. Вот это и есть волок... А знаешь ли ты, что так у нас лес зовут и что от этого слова название города Вологды произошло?.. Вот оно как.

Артем с интересом слушал разговорчивого проводника.

В лесу стало совсем темно, и Артамон Назарович каким-то особым, только ему присущим чутьем, находил дорогу. Артем шел как слепой, почти наступая на ноги спутнику. А тот продолжал:

— Гогин этот, поп-то, чисто паук в скиту. Он посильней любого нашего мироеда-кулака будет. Одно его слово здесь закон.

Среди редких деревьев на фоне темно-серого неба начал вырисовываться холм, густо поросший соснами. Ветер донес горьковатый запах дыма. Это и был скит.

— Ты, паря, осторожным будь. Порядки у них строгие. Народ они дикий. Никто из них далее своего скита не бывал. Не терпят табаку, любят чистоту в избе и в одежде, посуда у каждого своя, и боже упаси, чтобы кто посторонний к ней притронулся. Она сразу считается поганой, обмирщенной, и ее тогда выбрасывают. Вечерами, когда в молитвенном доме никого нет, бабы ихние собираются по избам, прядут куделю и поют духовные стихи. Во всем законы у них жестокие. Этот Гогин постороннего человека из скита живым ни за что не выпустит. Да скит нигде в поселенных списках и не числится. Будто совсем нет его на свете. Налогов они не платят, повинностей не несут. Гогин-то, как смерти мирской, власти боится...

— А как же вы, Артамон Назарович, не боитесь в скит заходить?

— Я-то? Я не боюсь. Гогин кажинный раз в моей лесной сторожке на постой встает, когда на село приходит. Он меня хорошо знает и уважает.

Путники поднимались по склону холма. Над головами тревожно гудели сосны. Землю устилала хвоя, пахло смолой, и не верилось, что кругом этого островка твердой земли простирается страшное болото. Деревья расступились, и Артем разглядел соломенные крыши изб, венцы, срубленные из толстенных, почти в обхват, бревен.

— Мы сейчас зайдем к самому Гогину. Я тебя за своего батрака выдам, ладно? Ты уж извиняй меня, а придется тебе ночку с его батраками провести. Сколько их — не знаю, но парни они смирные, забитые, религией по рукам и ногам опутанные.

Артем насчитал девять домов. Один из них выделялся размерами, петухом-вертуном на коньке крыши и белыми, видными в сумерках наличниками окон. Лесник направился прямиком к этому дому.

Хозяин встретил пришельцев на крыльце. Он приветливо поздоровался с лесником и подозрительно скосил глаза на Артема. Артамон Назарович поспешил сказать:

— Батрак мой, нынче нанял. Парень смирный и не табашник.

— Эй, Дунька, — крикнул Гогин девке, шедшей с деревянными ведрами к колодцу. — Проводи парня в людскую, накорми чем бог послал. Спит пусть с Мотькой Чоминым.

Девка Дунька поставила возле пришельца ведра и положила на них коромысла. Вышедшая из-за облака луна осветила ее. Откинув за спину тяжелые косы и шурша холстинной юбкой, она проплыла мимо Артема.

— Иди за ней, паря, — сказал с крыльца Артамон Назарович.

Артем поспешил за девушкой. Остановившись перед каким-то черным провалом, она оглянулась на гостя, приглашая следовать за ней. Вслед за Дунькой Артем нырнул в провал, и чуть не скатился по земляным ступеням.

Землянка была хоть и мрачной, но просторной и чистой. В одном углу в светце горела лучина, освещая изможденное лицо Христа, другие углы тонули в темноте. Артем, сняв с посошка сапоги и мешок, положил их на лавку и сел, с интересом оглядывая жилье.

Дунька захлопотала около печи. Отодвинув заслонку, она достала большой чугун, налила в глиняную чашку пустых щей, поставила ее на стол. Потом положила перед Артемом ковригу хлеба. Все это она делала степенно, не торопясь и не поднимая глаз. Но, вынимая из котомки деревянную ложку, Артем заметил на себе любопытный и в то же время застенчивый взгляд и, сам не понимая почему, смутился. А девка, неторопливо закинув за спину косы, горделиво подняв голову, вышла.

Вскоре в землянку пришли батраки Гогина — два высоких мускулистых парня в длинных холщовых рубахах и штанах. Один из них быстро собрал на стол, и оба уселись за ужин. Ели они много и молча, словно священнодействовали.

Еще проходя по скиту, Артем в сумерках заметил, что все мужчины и женщины были одеты в белые домотканые рубахи, носили онучи и лапти. У мужчин волосы подстрижены спереди челкой, а на затылке до кожи выстрижены проплешины. Бороды косматые, ножницы их редко касались.

Артем, дождавшись, когда батраки покончат с ужином, спросил, как живется в скиту. Тот, что постарше, — это и был Чомин, — не отвечая на вопрос, сам поинтересовался: не жить ли сюда, часом, пришли Артем и его хозяин? И только когда гость объяснил, что зашли они переночевать, так как побоялись ночью идти через болото, Чомин вздохнул и сказал, что в скиту живется неплохо.

Он был словоохотлив, этот Чомин. Второй батрак больше молчал. Видимо, проникшись доверием к неожиданному гостю и, наверное, стосковавшись по собеседнику, Чомин признался, что, посещая село, выучился по складам читать. Желание высказаться оказалось сильнее религиозных предубеждений, недоверчивости и скрытности. Постепенно он обрисовал Артему всю жизнь скита.

— Наверно, видел ты поле перед скитом? Так вот, каждый здесь имеет свою землицу, руками ее, кормилицу, всю обрабатывает. А уродила что — отдаем Гогину, он подсчитает и возвернет обратно сколько нужно на прокорм. Ну, само собой, и на его поле работаем.

— Так, выходит, Гогин — вроде помещика?

— Не-е, что ты, он наставник наш, — возразил Чомин. — Мы ему за духовное слово платим. И еще: он из села кой-чего приносит — чай там аль сахару чуток. Заботится! Он и суд вершит: провинился кто, так грешнику и вознестись пособит... Ну, словом, отец он нам родной.

— А не знаешь ты, откуда пришел ваш хозяин? — спросил Артем у батрака.

— Как же, знаю. Из монахов он, говорят под Вологдой жил. Когда власть новая пришла, бежал он оттуда.

Артем вспомнил слова Ерофея о монахе Ферапонте, бежавшем куда-то в скиты. Неужели Ферапонт?.. Но почему именно он? Артем жалел, что вечерние сумерки помешали ему разглядеть лицо Гогина.

Долго еще степенным голосом рассказывал Чомин про жизнь в скиту. И Артему показалось, что батрак насмехается и над собой, и над другими жителями скита. Рассказчику вряд ли могли понравиться порядки, которые существуют в их лесном, далеком от всего мира жилье.

У полатей лежала медвежья шкура, на стене были приколочены лосиные рога. Перехватив взгляд Артема, Чомин объяснил:

— Наши скитские — все охотники. Правда, ружей у нас нет, на медведя с рогатиной или с ножом ходим.

Не удалось Артему выспаться в эту ночь. Долго разговаривал с Чоминым, потом час-другой, не более, он забылся в короткой дремоте. Проснувшись утром, заспешил. Такой уговор был с проводником — выйти пораньше. Чомин тоже встал, поставил на стол холодных щей.

— Провожать я тебя не пойду, — сказал батрак. — Ты уйдешь, а мне оставаться... Если случаем будешь проходить мимо, заходи на постой. Я, может, еще буду здесь.

Он протянул Артему жесткую, как доска, ладонь и, сняв лампаду, посветил ею, чтобы гость не споткнулся на ступеньках.

Артамон Назарович уже ждал Клевцова возле хозяйского дома, и они пошли дальше.

Вскоре сосны и сухие места кончились, снова началось болото. На одном из маленьких островков проводник остановился, поджидая прыгавшего по кочкам Артема.

Откуда-то из-под валежника он извлек два трехсаженных шеста и передал их Артему, а для себя достал два других. Затем Артамон Назарович бросил один шест на кочки впереди себя, а второй положил рядом с ним на расстоянии аршина.

— Теперь, Артюша, делай все, что я буду делать. Через гиблые места пробираться будем.

Он встал на четвереньки — ногами на один шест, руками на другой — и пополз боком вперед, передвигая ноги по одному шесту, а руки по другому. Ноги по колено, а руки по локоть были в болотной бурой воде. Добравшись до конца шестов, проводник остался на одном шесте, другой передвинул вперед. И так делал он все время. Артем, обливаясь по́том, в точности повторял его движения.

Наконец трясина кончилась, хотя под ногами все еще хлюпала вода. Лесник с хитроватой ухмылкой спросил Артема:

— Что, паря, приустал? Не понравилось наше болото? Ничего, теперь до бурелома недалече. Дойдем и отдохнем. А от бурелома всего верст тридцать останется. Пошли дальше.

Артем увидел на кочках клюкву. Кислые ягоды приятно освежали рот и, казалось, прибавляли сил. Наконец показалась стена бурелома. Могучие ели и сосны все полегли в одну сторону. Потянуло едкой гарью.

— Недалече лес горит, — проворчал лесник. — А вот это и есть бурелом, — показал он в сторону лесного хаоса. — Видишь, лесище какой, а буря и его повалила, да ни мало ни много, а на десяток верст. Ну вот, мы здесь и пополуднуем. Ищи-ка место посуше.

Они разошлись в разные стороны. Артем, оглядываясь по сторонам, шел по самой опушке поваленного ветром леса. Ему стало не по себе от мысли, что придется продираться через это нагромождение лесных великанов. Впереди он заметил большой, поросший зеленым мхом камень-валун, из-под него журча пробивался родник с чистой, как слеза, водой.

Артем крикнул проводника.

— Иду, иду, поспешаю! — ответил тот.

Вскоре затрещал маленький костер, и проводник, прилаживая на рогатинках котелок, сказал:

— Ты садись, отдохни. Осталось немного, скоро на место придем.

...К вечеру они пришли в Обозерскую. Здесь Артем тепло попрощался с проводником и пожелал ему благополучного возвращения. Без особых затруднений он доехал до Исакогорки, откуда было рукой подать до Архангельска. В Исакогорке, на явке, чекист получил документы и изменил свой внешний облик.

И вот, стоя на юте парохода «Москва», Клевцов, чуть прищурившись, наблюдал, как приближается Архангельск. Он был спокоен: если уж документы, переданные ему в Исакогорке, не подвели сейчас, при посадке на пароход, то и в дальнейшем можно быть спокойным. Ведь проверяли два белогвардейских офицера и англичанин с американцем — оба капралы. Смотрели чуть не в лупу. Значит, все в порядке.

Артем искоса взглянул на свое отражение в застекленной двери надстройки. Что ж, вполне приличный молодой человек, купеческий сынок или приказчик, пользующийся доверием хозяина. Ездил по делам, сейчас пароходик «Москва» везет его обратно домой.

Сойдя по сходням с маленьким аккуратным чемоданчиком в руках, Артем зашагал по улице. Он не знал, в какую сторону надо идти, и спросил у какой-то старушки, где Приморский бульвар. Она объяснила, и Артем заторопился.