Сдав арестованных, Артем сразу же направился к начальнику, чтобы доложить о результатах поездки. Но Иван Терентьевич отсутствовал — был на какой-то операции.

Клевцов отправился в общежитие, помылся, переоделся и пошел разыскивать Постойко. Матроса он нашел в комнате Вали. После операции девушка стала быстро поправляться, и врачи, уступив настойчивым просьбам Вали и Постойко, разрешили беспокойной пациентке долечиваться дома.

Иван встретил друга по-обычному шумно и чуть не задушил его в своих могучих объятиях.

— Жив! Вот хорошо! — тряхнул он Артема за плечо так, что у того в глазах померкло. — Царапнули? — кивнул он на повязку вокруг головы.

Клевцов неопределенно гмыкнул и повернулся к лежавшей на постели Вале.

— Вижу, поправляешься, жертва белогвардейского террора.

Валя улыбнулась, на похудевших щеках ее едва обозначились ямочки.

— Поправляюсь, Артем. Но, видно, и до тебя кто-то добирался.

— Мне только шишку поставили.

Но отшутиться не удалось, пришлось, преодолевая смущение и досаду, рассказать о встрече с Тихоном.

Не выдержав, матрос взорвался:

— Вот растяпа! Да я бы эту гадину голыми руками задушил! Да я...

Валя сжала губы, как от внезапной боли, залилась краской.

— Как же! — В голосе ее зазвенели ехидные нотки. — Ты у нас герой... Нат Пинкертон! Когда ты, Ванечка, якать перестанешь?

Постойко нервно передернул плечами, досадливо покосился на девушку:

— Молчи, слабый пол! Все учишь, наставляешь...

Обрывая неприятный для нее разговор, Валя присела на кровати и потянулась к висевшей на спинке санитарной сумке.

— Подойди поближе, Артем. Повязку тебе надо новую, твоя сильно загрязнилась... Иди, не бойся!

Артем нерешительно подошел к кровати:

— Слушаюсь. Ты ведь у нас медперсонал.

Валя быстрыми и ловкими движениями перебинтовала кудлатую, непричесанную голову Клевцова.

— Ну вот, теперь и к начальнику не стыдно появиться.

— Правильно. Мне как раз и надо доложить начальнику... Как думаешь, Ваня, разнесет он меня в пух?

— А как же. Таких растяп надо из чекистов отчислять, — хмуро буркнул помрачневший матрос.

С предгубчека Клевцову удалось встретиться только к вечеру. Артема поразил его усталый вид. За несколько дней, которые он отсутствовал, Дубец сильно изменился — щеки впали, глаза от бессонницы покраснели и горели нездоровым блеском.

— Вернулся? — Дубец бросил быстрый взгляд на своего помощника, устало провел ладонью по лицу. — Дел у нас, Клевцов, невпроворот. Контра вовсю наседает. Пока тебя не было, мы анархистов прижали, разоружили полк в Первушинских казармах. Там наши хорошие ребята погибли... Тут целый заговор, и нити ведут к послам. В Ярославле мятеж подавили — это ты знаешь. Справимся и мы... Ну, так докладывай, только коротко, я уже кое-что знаю.

Клевцов доложил, не скрывая и свою неудачу с Тихоном.

— Мелитина эта — твоя бывшая хозяйка? — с любопытством спросил Дубец. — Значит, вспоминали с ней прошлые времена. Небось о нынешних она говорить отказалась?

— Молчит. Упрекнула меня в неблагодарности.

Дубец повеселел.

— Скажи на милость! И в самом деле — как посмел ты забыть, что она тебя в люди вывела! Мать родную заменила! Как же, я знаю хорошо эту их песенку. Благодетели!..

Дубец помолчал.

— Ну, а другого благодетеля, значит, упустил. Жаль! Это птица важная.

— И сам не пойму, Иван Терентьевич, как получилось.

— Понять, нетрудно, Артем: проворонил. Враг хитер, на все идет... Бывает. Смотри только — второй раз не давай себя облапошить.

Дубец положил руку на лежавшую перед ним папку, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

— Перейдем к текущим делам. Помнишь ты, Клевцов, как допрашивал Сухова?

Артем помнил. Сухов был рабочий железнодорожных мастерских. Эсеры сумели подобрать к нему «ключи», внушить, что в голоде и безработице, во всех бедах виноваты большевики. Сухов стал вести агитацию против Советской власти, и его арестовали. Это был высокий и худой человек с изрытым оспой лицом, большими тяжелыми руками. Когда Артем его спросил: «Выступали против Советской власти?», Сухов не стал в страхе отпираться и лгать; он неожиданно улыбнулся и, показав глазами на лежавший на столе кусок хлеба, сказал: «Агитировал. А разве не правда, что ребятишки с голоду пухнут?» Что-то в Сухове располагало к себе. Не хотелось думать, что это враг. И в деле Сухова разобрались.

— Так ведь его выпустили, Иван Терентьевич, — недоумевая, сказал Клевцов, — он, помнится, обещал прекратить агитацию.

— Так вот, слушай. Этот Сухов недавно явился к нам и рассказал такую историю. Пришел к нему один человек, эсер. Ну, сыграл в благодетеля, принес кое-какую еду, мол, смотри, как мы о своих заботимся. И тут же стал всякое говорить о Советской власти. Спрашивает: «Понял ты, какая она — Советская власть, какая она — чека?» Тот говорит: «Да, понял». Эсер предложил Сухову спрятать у себя одного человека, который придет к нему. Всё обговорили — день, пароль, даже вид этого человека. Ну, через некоторое время Сухов прибежал сюда. Говорит, после покушения на Ленина он искренне отошел от эсеров, понял, что они ведут себя как предатели. Словом, завтра вечером агент придет к Сухову. Слежку мы установить не можем, надо брать. Ты со своим дружком-матросом и сделаешь. И чтобы не упустить, слышишь? А теперь иди, у меня еще дел много.

Через час Артем, переодетый в крестьянскую одежду, с мешком за плечами, постучался к Сухову. Дверь открыл сам хозяин. В темной прихожей Артем сбросил мешок и сказал, как было условлено:

— Что же не приглашаешь, хозяин?

— Заходите, вас ждут.

Артем быстро договорился с рабочим, как лучше пройти в дом незамеченным, осмотрел прихожую и комнаты, прикинул, где лучше встретить гостя. Выходя, он протянул руку Сухову и смущенно сказал:

— Вот что, вы не серди́тесь на нас за прошлое. Мы ведь рабочие, нам надо быть вместе, заодно. Не се́рдитесь?

— На вас не сержусь, — тихо ответил Сухов. — Сами видите, на них сержусь.

— Вот и хорошо.

Гость пришел ночью. Хотя его и ждали, условный стук в дверь был неожиданным, и Артем, сидевший вместе с матросом в темной прихожей, вздрогнул. Сухов со свечой, прикрытой ладонью, пошел открывать.

Стоя за дверью, прижавшись к стене, Артем услышал:

— Это у вас пять дочерей?

— У меня.

— Я привез вам пять буханок хлеба.

— С удовольствием примем.

Человек поднялся по ступенькам к открытой двери.

Сухов отвел от свечи ладонь, и ветер, ворвавшийся с улицы, мгновенно задул пламя. Артем успел схватить «гостя» за руку, засунутую в карман пальто, и вместе с Иваном они разоружили его.

Когда чекисты ввели задержанного в комнату и хозяин зажег свет, Артем взглянул на ночного гостя и узнал... Рогожина. Да, это был тот самый поручик Рогожин, который приютил его в Питере! Артем был ошеломлен.

Докладывая председателю губчека о задержанном, Клевцов высказал некоторые соображения о том, как, по его мнению, должен идти допрос. Но Дубец только усмехнулся.

— Рогожина я знаю не хуже тебя. То, что ты предлагаешь, это, брат, психология, — сказал он. — А кроме нее существует логика классовой борьбы. Был «либерал», а стал белогвардейцем. Не удивляйся: их сейчас много из Питера наезжает.

Дубец на минуту задумался.

— Этот твой офицерик должен многое знать. Вдруг ты с ним действительно договоришься? Возьмешь его?

Артем помолчал.

— Хорошо. Дело это я возьму на себя.

Артем был убежден, что Рогожин действительно стал врагом. Факты — упрямая вещь. Пистолет в кармане, пачки денег, документы на чужое имя говорили о многом. А тут еще найденные у офицера три длинные капсулы из желатина, в которых лежали свернутые в трубочку листочки, мелко исписанные цифрами и буквами, должно быть шифром.

Артем занялся вещами, отобранными у арестованного при обыске: развинтил зажигалку, стал просматривать папиросы, лежавшие в массивном серебряном портсигаре с замысловатой монограммой на крышке. Он нисколько не удивился, когда под лупой рассмотрел на одной из папирос, там, где обычно стоит марка фабрики, чертеж, набросанный очень тонкими, еле заметными даже при увеличении, линиями. Отложив папиросу в сторону, он обратился к шифровкам, но ничего в них не понял. Приглашенный к Артему специалист сказал, что завтра он доложит.

Когда шифровальщик ушел, к Артему зашел член коллегии Сергеев. Увидев лежавшую на столе папиросу, он обрадовался.

— Товарищ Сергеев! — испуганно крикнул Артем. — Что вы делаете?

— Как что? — удивился чекист. — Собираюсь закурить.

— Положите на место. На папиросе какой-то чертеж...

— М-да... — Вооружившись лупой, Сергеев стал разглядывать мундштук. Лицо его сразу сделалось серьезным.

— Где взял? — спросил он.

Артем рассказал.

— А ведь я, кажется, понял, в чем дело.

— Не может быть.

— Да. Смотри. Видишь — железная дорога от Вологды до Питера. Точно? Точно. Вот река Шексна. Вот мост через нее, и в этом месте малюсенький крестик. Крестик такой маленький, что и в лупу разглядеть трудно, а означать он может только одно — с этим мостом что-то собираются сделать... Вернее всего — взорвать. И вот, видишь, еще буквы «СВ»? Мы эту метку знаем. Означает она офицерскую организацию «Союз возрождения»...

Артем не мог дождаться утра и вызвал Рогожина на первый допрос ночью. Конвойный ввел арестованного в комнату и вышел. Рогожин, не глядя на следователя, устало опустился на стул.

— Объясните, как вы оказались здесь? — сдержанно спросил чекист.

— Вы вызывали меня на допрос? — Рогожин в первый раз после ареста прямо посмотрел на Артема.

— На допрос. К сожалению, на допрос. Не могу поверить, что это вы, что наша встреча должна была состояться при таких обстоятельствах.

— Не надо, — досадливо сказал Рогожин. — К чему разговоры и всякие там воспоминания? Все ведь ясно. Расстреляете? Так и скажите! Я примирился со своей участью. Со своей точки зрения вы, возможно, и правы...

— Ну, зачем же так торопиться, Дмитрий Александрович? Расстрел вовсе не обязателен. Совсем не обязателен. Все зависит от вас, от вашей искренности... Вот курите, это ваши. Но, помнится, вы не курили.

— А теперь курю. Очень хочется курить.

Рогожин потянулся к портсигару, на какое-то мгновение задержался глазами на папиросах, прежде чем выбрать одну. Затем быстро взглянул на Артема и усмехнулся:

— Вы психолог, Артем. Вы приобрели в своем деле некоторый опыт. Научились, значит?

— В чем дело, Дмитрий Александрович?

— Не будем играть в прятки. Я не нашел здесь той папиросы, которую выкурил бы с особым удовольствием. Ну, если я не нашел — значит, вы нашли и устроили мне проверку. Так?

— Пусть так, — сказал Артем. — Хитрости здесь особой нет. И вообще нам не следует хитрить друг с другом, особенно вам.

Рогожин закурил и, казалось, наслаждался папиросой, ни о чем не думая. Он следил за дымком и делал это так, будто для него сейчас это самое лучшее занятие на свете — вот так сидеть и покуривать.

Артем не торопил его. Он понимал, что Рогожин вовсе не так уж увлечен папиросой. И, конечно, думает не о ней, а о чем-то более существенном для него в данный момент.

— Вот что, — вдруг заговорил арестованный. — Я всегда к вам хорошо относился, Артем. Скажите, по совести, сведения нужны вам лично, для карьеры?

Артем помолчал. Он понимал состояние Рогожина. В самом деле, давно ли он находился на положении покровителя Артема. Он жил в мире, где не знали нужды, хорошо одевались, хорошо и вкусно ели. Он жил в богатой квартире, за ним ухаживали слуги. А кем был Артем? Жалким, бесприютным, бесправным солдатиком. И вот этот солдатик допрашивает его, офицера Рогожина. Так нельзя ли Артема обидеть, задеть побольнее, ведь все проиграно!

— Знаете, чего я хотел бы больше всего сейчас? — сказал Артем. — Я хотел бы, чтобы мы сидели сейчас с вами в Петрограде, в вашей квартире, и разговаривали спокойно и свободно. Вы, конечно, образованнее меня, больше книг прочитали, но думаю, что я теперь мог бы кое о чем поспорить. Я многое понял, многое мне объяснили умные и честные люди — те самые, против которых вы идете. Я и сам большевик! В этом вся моя жизнь... Вот вам и ответ на ваш вопрос. Не нужна мне карьера... Мне сейчас совсем другого хочется. Хорошо бы, знаете чего? Чаю крепкого с настоящим сахаром, с пирожком каким-нибудь. И еще, признаюсь вам, очень спать хочется. А сведения... Что ж, это ваше дело — говорить или не говорить. Людей жаль, много людей погибнет. Вы же сами говорили: «Зачем столько крови?» Помните, как вы спорили с Зиминым?

При последних словах следователя Рогожин разволновался:

— Кровь вы начали лить. Вы!..

— Подумайте только, что вы говорите! Напомнить вам слова Зимина?.. Питер на народных костях вырос. А через строй небось не господ офицеров гоняли, не их палками били... И рабочим вы тоже не были, значит, не из вас сосали кровь заводчики день за днем. Триста лет Романовы сидели не на вашей шее. На ваши плечи они золотые погоны положили. А кроме царя и вас, господ, были еще Рябушинские...

Рогожин вздрогнул. Сам того не подозревая, Артем сделал то, чего, может быть, не добился бы путем долгих споров и уговоров. Он вспомнил: Рогожин ненавидел самое это имя — Рябушинский.

— Возможно, в ваших словах и есть правда, только мне необходимо подумать. Дайте мне время подумать. Хотя бы эту ночь. Есть у вас время?

— Есть, — сказал Артем. — Правда, немного. Подумайте, Дмитрий Александрович, подумайте! Мы крови не хотим. И если вы все расскажете, крови прольется меньше, многие люди будут спасены... Кстати, вы не знаете, где сейчас Зимин?

Рогожин спокойно сказал:

— Знаю. Он сейчас командует красным полком.

— Хороший у вас друг...

Утром Артем слово в слово передал предгубчека весь разговор с арестованным. Тот поглядел на Артема с недоверием. Этот взгляд мог означать: «А не зря ли я тебе доверил такое серьезное дело? Ты все еще хочешь жать на «психологию», а мне нужны его показания».

Как выяснилось, шифровальщик всю ночь бился над загадочным шифром, но так и не нашел ключа к нему. Он определил только, что код «книжный».

— Ну что ж, — сказал Дубец. — Будет молчать — пустим в расход. А там что-нибудь предпримем...

Едва Артем вернулся от начальника к себе, как дежурный позвонил ему по телефону и сказал, что один из арестованных хочет с ним говорить.

Через несколько минут привели Рогожина. Он был еще более бледен, очевидно сказывалась бессонная ночь. Офицер сел напротив Артема. Вид у него был уже не вялый, а сосредоточенный, словно он прислушивался к какому-то внутреннему голосу.

— Вот что, — тихо сказал он. — Я знаю, что вы меня расстреляете. Но вы правы — пусть меньше прольется крови. Вы нашли у меня в каблуках эти... — Рогожин кивнул на капсулы. — Шифр «Евгений Онегин» Пушкина, с первой страницы: «Мой дядя самых честных правил...» Вы записывайте, записывайте все.

Артем записывал. Одну капсулу агент должен был передать Игнатьеву — главному представителю ЦК партии эсеров, другую — эсеру Турбе; третью — полковнику Куроченкову, члену «Союза возрождения». Рогожин назвал все явки. Он рассказал, что они в Питере решили значительную часть работы свернуть и перенести сюда, в Вологду, чтобы облегчить наступление белой армии и англо-американцев, подготовить в Вологде новый мятеж, покрупнее Ярославского.

— Вот, кажется, всё. — Офицер жадно закурил. Пальцы у него дрожали.

— Нет, не всё. Вы же самое главное не сказали: как вы оказались с ними, с «возрожденцами», как вы связались с эсерами?

— А это... — Рогожин усмехнулся. — Если хотите, инерция мышления. Страшная штука, между прочим! Мне все равно. Приговор, наверное, уже подписан.

Вошел, как всегда прихрамывая, Дубец. Обычно он не заходил в кабинеты сотрудников, когда те вели допросы, но теперь, видимо, захотел поглядеть на арестованного. Начальник взял протокол допроса и стал внимательно читать.

Когда Рогожина увели, Дубец радостно потер руки:

— Сейчас же бери ребят из отряда и с умом пройдись по всем адресам. Только береги людей, не бросайтесь под пули.

В течение дня и ночи в городе шли аресты. Игнатьева, к сожалению, поймать не удалось, но вся головка офицерского «Союза возрождения» была арестована.

Только на другой день вечером вернулся Артем в чека. На столе он нашел записку:

«Я не ожидал, но меня великодушно освободили. Я люблю жизнь, она нам дана природой, и только однажды. Уезжаю в деревню к матери; предпочитаю сейчас жить тихо, по-обывательски, если хотите. Не подумайте, что я дал сведения потому, что струсил, испугался за свою жизнь. Я не спал ночь и все обдумал. Те люди, с которыми случайно связала меня судьба, — это мертвецы. Они живут прошлым. Я не уверен, что и вы — люди будущего, но факт, что вы люди настоящего. Вы — живые. Прощайте и будьте счастливы, если можете».

Когда его вызвал Дубец, Артем показал ему записку. Начальник прочел ее дважды, потом сказал:

— Скажи на милость, ведь и в самом деле психология!.. Психология, — повторил предгубчека с улыбкой. — Полезная штука, не правда ли? А?