Контрреволюционеры все больше и больше наглели, находя поддержку в иностранных посольствах, получая оттуда деньги, оружие, инструкции.

После провала авантюры Горчакова эсеры и анархисты не оставили своих планов захвата власти в городе. Они попытались толкнуть на мятеж некоторые неустойчивые части местного гарнизона, но эти действия не имели успеха. Уйдя в глубокое подполье, контрреволюционеры перешли к террору — нападали на советских руководителей, убивали чекистов...

Во время одного из совещаний у председателя губчека вдруг раздался телефонный звонок.

Дубец снял трубку и сказал: «Слушаю». По тому, как изменилось его лицо, Артем понял: что-то случилось.

— Клевцов, — как можно спокойнее сказал Дубец, — немедля скачи на Московскую. Стреляли в Грачеву...

Артем стремглав слетел по лестнице. Вскочив на коня, помчался на Московскую. Еще издали он увидел толпу. Резко осадив лошадь, спрыгнул на мостовую. Толпа рассыпалась, остались одиночки. На тротуаре, широко раскинув руки, лежала Валя. Мертва? Нет, залитая кровью грудь еле заметно поднималась.

Возле Вали хлопотал Постойко. Он подкладывал под голову раненой свернутый бушлат. Движения его были неловки, вид — растерянный.

— Вот что сделали, гады... — проговорил матрос, не глядя на Артема. — Шли мы — и вдруг выстрел. Вон оттуда, — он показал куда-то в сторону, на забор.

— Надо сейчас же сообщить в больницу!

— Я послал за пролеткой. Вот она едет...

Когда подъехал извозчик, Постойко и Артем осторожно подняли Валю и понесли.

В больнице девушку сразу отправили в операционную. Пока шла операция, чекисты ждали в коридоре. Но вот вышел к ним врач и сказал:

— Надо надеяться, выживет. Вот...

Врач подбросил на ладони сплющенную пулю.

По дороге в чека матрос рассказал Артему, что произошло. Как обычно, Иван зашел сегодня к Вале, чтобы в свободное от дежурства время погулять по городу. И вот, когда они проходили по Московской, раздался сзади выстрел, и Валя упала.

— Это они в меня стреляли, Артем... Да, да... Меня эта сволочь хорошо знает, глаза им намозолил. А попали в Валю, которая шла рядом... Э-эх! — Иван тряхнул кулаком, сказал куда-то в пространство сквозь сжатые зубы: — Ну, погоди же! Я вам покажу!

Вечером матрос, никому ничего не сказав и никого не предупредив, переоделся в гражданскую одежду и пошел на Московскую улицу. Медленно прогуливаясь по тротуару, он, как будто невзначай, остановился у калитки вблизи того места, где была ранена Валя. Забор здесь был из тонких и редких реек. Кусты, росшие вдоль него, достигали человеческого роста, в них удобно было прятаться и просматривать улицу. «Отсюда, верно, и стреляли», — подумал Иван. Он решил осмотреть стоявший в глубине сада дом. На всякий случай, сняв пистолет с предохранителя, он позвонил. Дверь дома открыл старичок в очках, стриженный бобриком.

— Войдите, пожалуйста, прошу, — сказал он вежливо, будто только того и хотел, чтобы незнакомец пришел к нему в гости.

В прихожей было темно, пахло нафталином. Постойко не стал задерживаться и сразу же прошел в комнату. Здесь стояла мягкая мебель в белых чехлах, висели картины в тяжелых золоченых рамах. На одной из стен разместились в ряд три портрета: какой-то старушки, строгой и скучной, седого генерала и молодого человека в форме прапорщика. «Вот куда меня занесло...»

— Если не ошибаюсь, — сказал Постойко, обращаясь к хозяину дома, — генерал...

Он ждал, что хозяин назовет себя. Но тот безразлично посмотрел на него и ответил со смешком:

— Бывший! Некогда был им, а сейчас отставлен и занимаюсь садоводством. И еще раскладываю пасьянсы. Молодой человек знает, что такое пасьянс? На старости лет единственное развлечение. Однако с чем пожаловали, за каким делом?

Иван, не отвечая, открыл дверь в следующую комнату. Пусто. Ни одного человека.

— Значит, никого?

— Как так никого? — кокетливо поднял брови бывший генерал. — А я?

Постойко спросил:

— И никого у вас не было сегодня?

— Никого, молодой человек. Только что́ это — допрос? На каком основании, позвольте спросить?

Постойко был почти уверен, что старик имеет какое-то отношение к ранению Вали. «Ну что ж, надо его взять с собой, в чека его допросят люди более умелые».

— Придется вам пройти со мной, — сказал он. — Недалеко. Для выяснения некоторых обстоятельств.

— Вот вы, значит, кто, — сказал генерал. — Вот с кем имею честь. Хорошо, хорошо, пройдусь с вами. Только разрешите одеться, пальтецо у меня на кухне, изволите ли видеть. На кухне-с. Разрешите же пройти одеться?

— Прошу, — сказал Иван, пропуская генерала вперед...

И вдруг чья-то сильная рука сдавила ему горло, в рот забили пронафталиненную тряпку. Руки завернули назад и оплели веревкой, на голову накинули мешок, да так быстро и ловко, что он не успел даже крикнуть, даже пошевелиться. «Глупо попался», — мелькнула мысль. Он рванулся, но его прижали еще крепче.

— Тоже мне специалист, — вымолвил кто-то рядом с презрением. И от этого презрительного «специалист» Ивану стало еще горше. Как попался, как нелепо попался! И никто, главное, не знает, куда он пошел!

— Куда его? — спросил кто-то тихо.

— Да чего таиться-то, господа, — ответил другой голос. — Он уж, считайте, безвредный.

— Безвредный, — передразнил насмешливый и в то же время властный голос. — Считайте, квартиру провалили.

— Так ведь...

— Прекратить разговоры! Отвести в сарай. А с квартирой всё — была квартира и нет! Уведите! Потом с ним поговорим!

Чекиста втолкнули в сарай, сняли с головы мешок.

Когда глаза Постойко привыкли к темноте, он осмотрелся. Это был дровяной сарай, одну стенку которого занимала высокая поленница дров. Неподалеку стояли козлы. Как мешала тряпка во рту!.. Чем бы ее вытащить? Это нужно сделать прежде всего... В ножке козел он увидел гвоздь. Перекатываясь со спины на живот, он подобрался к козлам. Оказалось не так-то просто добраться ртом до гвоздя и вытащить тряпку. Несколько попыток ни к чему не привели. Но вот еще одна — и тряпка повисла на гвозде. Можно вздохнуть. Можно говорить. Как противно во рту отдает нафталином, как хочется пить!

Что же делать дальше? Как выбраться из этого курятника, куда его так позорно засадили? Рывок, еще рывок... Но напрасны были его усилия разорвать или ослабить веревки на руках и ногах. Его стало мучить раскаяние... Попался, Иван! Так тебе, дураку, и надо. Понадеялся на себя — и вот... Перехитрили тебя, обошли... Он вытянулся на земле. Кругом была ночь, тишина.

И вспомнились ему прошедшие годы... Отец, работавший с утра до вечера, никак не мог выбиться из нужды. Едва маленькому Ване исполнилось шесть лет, как его определили в подпаски к кулаку. Ну, а потом учение... Всего два года он ходил в церковноприходскую школу. Отец сказал тогда: «Учиться хватит» — и отдал его в ученье к сельскому кузнецу. В кузнице десятилетний Ваня качал тяжелые меха, раздувая горн, время от времени вставал за молотобойца, хотя с трудом поднимал кувалду. Юность прошла нескладно, незаметно. Гулянки?.. Нет, не пришлось ему ходить на гулянки. В холщовых домотканых штанах и рубахе какая уж гулянка!.. Удивительная вещь — память. Она, как зарубки на деревьях в тайге, показывает жизненную тропу, которую человек прошел. Итак, одна зарубка — детство и юность. Но вот и вторая зарубка. Иван Постойко служит на царском флоте...

Вначале он попал на миноносец, куда его определили трюмным матросом. Ох, и тяжелая была эта служба! Горевать он уже начал по поводу своей незадачливой доли, но вот тут-то к нему подкатился «братишка». «Ну что, браток, тяжело? — посочувствовал он и сам ответил за него: — И знаю, что тяжело, шпангоут им в печень. А ты за нас держись. Веселая компания нас здесь подобралась. Веселая и денежная. Алеша, ша, молчи... могила... — приложил палец к губам матрос. — Потом узнаешь... А сейчас иди и проси у боцмана увольнительную. Давать не будет — взятку ему дай. Рупь этот твой оправдается. А то хошь — я тебе его сейчас дам?»

Вот так и попал Постойко в компанию лихих матросов, называвших себя «анархистами»... Пьянки, а потом тяжелое похмелье, и снова пьянки и тяжелое похмелье, когда, кажись, голова разломится на две части... И сам не заметил, как перенял ухватки и жаргон «братишек». Однажды «на малине» Иван напился до потери сознания. И, пока он лежал, не помня себя, «специалисты» накололи на его теле разноцветной тушью такие картинки, которые заставляют его краснеть, когда он в бане моется.

Помнит Иван, что после того как накололи ему эти непотребные рисунки, получилось у него воспаление кожи. Болел долго, потерял много сил. Исхудалый, обессилевший вернулся он в свой кубрик. Встретив на палубе вожака анархиствующей братии, не стерпел и, размахнувшись, ударил так, что тот свалился в воду. За такой поступок начальство списало Ивана в экипаж. Здесь-то, в экипаже у Поцелуева моста, встретил он машиниста с тральщика, который обучил его читать и писать. И потянуло его с этих пор на чтение. А машинист приносил книжки одна другой интересней. Так прочел Иван «Антона Кречета», «Пещеру Лихтвейса», некоторые выпуски «Тайн венценосцев». А когда он освоил чтение хорошо, стали подбрасывать ему небольшие книжки запрещенного содержания. Стали беседовать с ним и разъяснять непонятные вопросы: откуда появились бедные и богатые? Кто такие рабочие? Кто такие социал-демократы большевики и чего они хотят? Многое усвоил он из бесед и всей душой привязался к своему новому другу. С этого и пошло...

За год до начала войны его и нового товарища из экипажа списали в команду крейсера «Аврора». И вот на крейсере подобралась целая группа серьезных матросов, поверивших в большевистское учение. Все бы шло хорошо, но боцман, шкура продажная, выследил Ивана, когда он читал матросам нелегальную газету. Вся крамольная группа была отдана под суд. Их приговорили на разные сроки к тюремному заключению... Вот и еще одна зарубка, ой и крепкая же зарубка...

Тюрьма для Ивана была настоящим университетом. Но вот в Петрограде грянула революция, и балтийский матрос Постойко оказался в самой гуще событий. Он стал инструктором Красной гвардии на одном из больших заводов, участвовал в штурме Зимнего. А потом, находясь в резерве Военно-революционного комитета, подавлял восстание юнкеров, воевал под Пулковом против войск Керенского — Краснова, стал одним из первых чекистов...

Да, немалая прожита жизнь. Немало оставлено на жизненной тропе памятных зарубок... Что же дальше?..

Он понимал: надо было торопиться выбраться отсюда — с минуты на минуту могли прийти за ним, а от врага пощады не будет, да ему и не нужна от него пощада... Освободить руки, во что бы то ни стало освободить! Тогда он найдет выход — разберет крышу сарая, устроит подкоп. Он стал шарить вокруг глазами: нет ли здесь какого-нибудь острого предмета, нет ли в стенках сарая отверстия, щели?.. Шло время, а положение его оставалось безвыходным... Обессиленный Постойко недвижно лежал на земле и прислушивался к звукам, доносившимся с воли. И вдруг он услышал шаги... Да, это шли к сараю люди. Идут за ним. Иван присел, сжался, готовясь к отпору. Звякнул замок, распахнулась дверь, острый луч фонарика нащупал лицо Ивана.

— Ну, герой, выходи! Заждался нас? — услышал он хорошо знакомый голос председателя губчека.

У Постойко бешено забилось сердце.

— Это вы?!

— Да, это мы. А ты, верно, думал, за тобой эти бандиты пришли, чтобы душу выпустить? Нет, мы чекистов в беде не оставляем, хотя тебя повесить мало.

Когда матроса освободили от веревок, он от радости стал обнимать всех подряд.

— Не радуйся, матрос, не радуйся, — проговорил Дубец зловещим тоном, — тебе еще придется отвечать за свои действия. Ты же явочную квартиру этой контры провалил. За ней у нас слежка была установлена!

Постойко тяжело молчал, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

* * *

На следующий день в кабинете начальника собрались чекисты, чтобы обсудить происшествие с Постойко.

Когда вошел матрос, Дубец бросил на него косой взгляд, постучал карандашом по чернильнице. Воцарилась тишина.

— Начнем! — привстав за столом, сказал предгубчека. — Все знают вчерашний случай. Вот о нем-то сегодня и пойдет речь. Вчера Иван Постойко, — кивнул он в сторону сидевшего в углу матроса, — попался в лапы бандитов и едва не погиб. Можно сказать, попал во щи, как общипанный куренок. Но главное не это. Главное в том, что благодаря своей недисциплинированности и самонадеянности он сорвал нам важное дело — сунулся туда, куда его не просили. Часть врагов успела уйти, замести следы. Мы должны дать оценку поведению Постойко... Чекист Иван Постойко, встаньте! Объясните ваш поступок.

Матрос встал, он был бледен. Взгляд его был прямо, даже с некоторым вызовом, устремлен на предгубчека.

— Я виноват. Но я хотел отомстить за Валю Грачеву. Думал сделать как лучше.

— «Думал», «хотел». Эх, дурная твоя голова! — сказал один из членов коллегии, сидевший рядом с Дубцом. — Прежде чем действовать, надо было со старшими посоветоваться. Ты что — службы не знаешь? Придется тебя наказать.

Снова заговорил Дубец. Лицо его было усталым и злым.

— Вот нам троим, — показал он на членов коллегии, — больше полутораста лет, а тебе тридцать. Не уважаешь ты нас. Учили мы тебя... Да, видно, плохо. Ишь ты, нашелся тоже Александр Македонский! «Сам знаю, сам могу...» Зазнайка! Положи кольт с ремнем на стол!

Иван резким движением расстегнул ремень, вынул кольт и положил на стол.

Сделав паузу и оглядев присутствующих, Дубец добавил:

— На первый раз, по решению коллегии, даем тебе десять суток строгого ареста. И на месяц отстраняем от адъютантской должности. Клевцов, отведи Ивана Постойко под арест в наше помещение!

Пока Артем вел Постойко под арест, тот, видимо, воспрянул духом и даже рассказал пару анекдотов.

Матрос явно хотел развеселить приунывшего друга.