Неподалеку от губернского города Вологды, около села Широкова, стоит старинный монастырь. За высокой, окрашенной в голубой цвет монастырской стеной, среди буйной листвы кленов, далеко видны две большие, о пяти луковках-маковках, церкви. Здесь же высятся каменный дом с узкими оконцами и различные постройки-службы, а за ними огромный яблоневый сад — весьма доходная статья для обитающей в монастыре братии.

На рассвете сад пахнет особенно свежо. Порывистый ветер трясет верхушки деревьев, и с них тяжело падают яблоки. Спелые плоды ударяются о землю, и на их желтых боках начинают расплываться большие темные круги. Тронешь зубами побитое место — и брызнет белый, сладкий, вкусно пахнущий сок.

Под солнцем сад курится теплым туманным маревом, и кажется, что яблони запутались своими верхушками в густой серой паутине.

Садовником в монастыре был монах Ферапонт. Во хмелю он любил петь, становился многоречивым и жалостливым, выкрикивал: «Эх, где ж ты, молодость моя?»

Единственным слушателем монаха был взятый из сиротского приюта парнишка по имени Артемка, долговязый, с большой головой на тонкой шее, с не по-детски печальными, внимательными глазами. Артемка всегда держался настороже, как слабый, неокрепший, но готовый к драке зверек. Ферапонту он нравился своей понятливостью и молчаливым послушанием.

Вот и сегодня монах, бродя по саду, издали наблюдал, как Артемка собирал в подол упавшие за ночь яблоки, выпутывая их из цепкой травы. Незаметно подойдя ближе к мальчику, Ферапонт вдруг громко запел:

Артемка, вздрогнув от неожиданности, разогнулся и выронил яблоки. Ферапонт, довольный, что ему удалось напугать мальчика, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Корзину с яблоками к Мелитине отнесешь. Да чтоб в сумерки Мелитина через лаз в гости пришла. Понял?

Артемка кивнул и спросил:

— А если игумен дознается?

Ферапонт, не ожидавший такого вопроса, удивленно поглядел на Артемку, потом расхохотался, доставая огромный красный платок.

— Игумен? Да он у меня вот где, — монах сжал пальцы в кулак и протянул его Артемке. — Весь здесь... Он, ракалия, в тыщу раз хуже меня. Понял? Да только умеет концы в воду прятать. А меня, брат, не объедешь. Игумен меня пуще черта боится.

За долгие годы, проведенные в монастыре, Ферапонт вдосталь насмотрелся на жизнь всей монашеской братии. Сам он уже давно не верил в бога, хотя и притворялся верующим, как и многие другие. Ферапонт не верил и людям, не любил их.

— Правильно в Библии написано, — сказал он как-то Артемке, — что господь создал людей из грязи. Грязь они и сейчас. Понял?

— Зря вы это... Не все люди грязь... — шмыгнув носом, тихо ответил Артемка, вспомнив при этом своего отца и дядьку Ерофея из Широкова. — Есть такие, что и вправду грязь, а есть и другие.

Монах рассердился:

— Ты брось возражать! Кому возражаешь?! Какое у тебя может быть понятие о людях? Что ты видел, что знаешь?.. Одним словом — приютский!.. Ну, чего на меня уставился?..

— Смотрю, — не без ехидства заметил Артемка, — про себя бог весть чего говорите, будто вы грязь...

— Ишь ты, щенок, как вывел-то!.. Нет, Артемка, я не грязь. Я есть человек страждущий и униженный. А мог бы быть другим! Да не судьба. А потому я три вещи только и признаю: сад этот, водку да... — Он не договорил, подмигнул и громко засмеялся, оскалив свои крепкие, на редкость белые зубы. — Ничего-то ты не понимаешь, — оборвал смех Ферапонт. — Тебе еще без порток бегать положено. Ну, чего глазищи-то уставил?

— Зубы у вас хорошие...

— Зубы, говоришь? Зубы у того плохие бывают, кто сладко ест и пьет. А я, брат, в деревне жил... — Он уселся поудобней на охапку сена и, щуря глаза, начал рассказывать о деревенской жизни, не интересуясь, слушает ли его Артемка.

— Батя у меня был, царство ему небесное. Он-то меня в монастырь и упрятал, чтоб, значит, я его грехи отмаливал. Силы он был непомерной, и вся сила у него в брюхе была. Перепояшет, бывало, вожжами живот, натужится — и лопнут вожжи, ровно нитки. За это самое и водили его купцы по трактирам, поили водкой, а он им на потеху вожжи рвал. Однажды ему так стиснули живот вожжами, что из горла юшка пошла: от натуги, значит, жила лопнула. Всего пять дён после этого протянул, но успел меня в монахи определить. Жениться я тогда собрался, он, не спросясь, на боге меня и оженил. Вот какой у меня был отец... Да и у тебя не лучше!

Ферапонт, прищурясь, посмотрел на приютского и продолжал:

— Я ведь про твоего родителя все вызнал. Против царя он пошел, нехорошо это. Считай, погиб человек. И сиротину оставил. Кому хуже? Себе самому да еще тебе вот. Игумен-то наш, слуга божий, работничков ловит на дармовщинку; вот тебя и взял из приюта, приставил к делу за хлеб да за квас. Только повезло тебе, что ко мне в сад попал... Ну, а сейчас иди, скажи Мелитине: ждет, мол, и очень страдает...

Когда Артемка кончил укладывать в корзину яблоки, монах уже шумно храпел. Спал Ферапонт так, что хоть из пушки стреляй — не добудишься. Храпел громко, заливисто.

Артемка отошел к высокой стене, вложил два пальца в рот и свистнул. Сразу же послышался ответный свист, и вскоре на гребне стены показались приютские ребята.

— Залег надолго, боров, — сказал Артемка приятелям, не испытывая никакого почтения к монаху, — но все же осторожнее. Веток не ломайте. Ну, начали, а я его постерегу.

Приютские рассыпались по саду, стараясь не очень-то удаляться от стены, чтоб в случае тревоги сразу же спастись бегством. Для них, голодных и озорных, возможность поживиться яблоками, да еще монастырскими, да еще под страхом попасться, была особенно заманчива. Они верили Артемке: уж он не прозевает, если что́ — вовремя подаст сигнал...

Ребята забирались на деревья, нагибали ветки, выбирая яблоки получше, покрасивее. Ели, совали в карманы, за пазуху, не чурались и паданцев, — паданцы даже послаще. Когда наелись вдосталь да еще и запаслись порядком, стали уходить — кто перебирался через стену, кто через лаз. А монах все спал, сладко похрапывая.

Когда все ушли, Артемка взял заготовленную для Мелитины корзину и пошел к лазу в стене. Поставив корзину на землю, подошел к небольшой, еще не плодоносящей яблоньке, любовно осмотрел ее и снял со ствола и листьев гусениц. Острым концом подобранной в саду палки разрыхлил вокруг ствола землю.

Мальчик с нетерпением ожидал, когда его яблонька даст первые плоды.

Он снова поднял тяжелую корзину, через лаз в стене выбрался в поле и быстро пошел к селу.

* * *

Дом Мелитины стоял на косогоре. Строил дом ее покойный муж — владелец шорной мастерской, лавки на два раствора и кузницы. Скупой и прижимистый старик, здесь он расщедрился и выстроил дом всем на удивление. Особенно изумляла всех пышная резьба на наличниках и колонны, поддерживавшие крыльцо.

Старик был крепкий, никогда не болел, и вдруг в день именин Мелитины помер.

Следователь и врач, приехавшие из губернии, проводили дознание. Они прожили в новом доме неделю и уехали. Мелитина после рассказывала бабам, что доктор установил смерть от винного удушья. Однако людская молва утверждала иное. Странную кончину шорника связывали с важным событием: брат Мелитины открыл в Вологде магазин — торговлю гробами.

Артемка всегда уходил от богатой вдовы сытый: она угощала его остатками мясных щей, а иногда и жареной картошкой. Бывая в Широкове, прислушиваясь к разговорам широковских баб, Артемка искренне удивлялся: почему никто не любит Мелитину? Ферапонт, которому он высказал свое недоумение, задумчиво почесал большой нос и неуверенно ответил:

— Так ведь завистлив народ. Богатству ее завидует. А что она крутенька — так это у них вся семья такая. От бога характер человеку дан. Понял?

Ничего не понял тогда Артемка, но думать об этом перестал: от бога так от бога.

Он шел в село через монастырское поле по давно знакомой тропке, проложенной среди ржи. У самого села неожиданно наскочил на Мелитину. Завидев его, она прошептала сдавленным голосом: «Тише!» — и Артемка замер...

Впереди в овине о чем-то спорили мужики. Он не сразу разобрал слова: «...это еще поглядим... Отродясь она наша. До того игумен разъелся, что в ворота не пролазит, а все мало ему...»

— О чем это они? — шепнул Артемка.

— Молчи, не твое дело. О Приречье спорят. (Так в Широкове называли заливной луг, дававший богатые укосы.) Ладно. Яблоки принес? Идем...

Они обошли овин стороной, поднялись на косогор, подошли к дому.

— Заходи, что ли. Чего тебе обратно-то бежать. Праздник завтра — погуляешь...

Открыв в доме вторые двери, Мелитина тихонько ойкнула. До мальчика донеслись короткий, дребезжащий смешок и слова:

— Что, не ждала? Так-так-с...

Артемка несмело подошел к двери и заглянул в комнату. За столом сидел похожий лицом на Мелитину мужчина лет пятидесяти. В отличие от хозяйки, он был невысокого роста и тощ; на щеках висела дряблая кожа, и когда он смеялся, повторяя свое «так-так-с», кожа судорожно дрожала.

— Или, часом, не рада братцу? — допытывался гость. — Я уж тут, не взыщи, все твое хозяйство осмотрел. Справная ты, Мелита, баба. Тебе бы еще мужика хорошего найти. Кого там за спиной-то хоронишь?

Мелитина позвала приютского мальчика, и он робко вошел в комнату. Гость дробно рассмеялся, кожа на щеках задрожала еще сильнее.

— Вот так мужик!.. Ну, что, поцелуемся, может, сестра?

— Поцелуемся, — нехотя согласилась Мелитина. Она трижды поцеловалась с братом, хмуро взглянула на стоявшую возле двери батрачку Дашку, и та пулей вылетела из комнаты.

— Сейчас на стол соберет.

— Что ж, это хорошо, — одобрительно кивнул гость. — Брата уважать надо, почитать.

— Ты за почетом и приехал?

— Не дерзи, Мелитина!

— Или, может, сильно соскучился? — не унималась Мелитина. — Считай, аккурат с прошлого спасова дня не виделись.

Она стояла перед братом, подперев руками жирные бока, чувствуя власть над ним.

— С тобой говорить, что против ветра плевать, — проворчал гость. — Все равно обратно в морду попадет. Эх!..

Мелитина, усмехнувшись, села за стол. Артемка мялся на пороге, не зная, уйти ему или остаться, — не приведи господи обидеть хозяйку, тогда влетит от Ферапонта по первое число. Он стоял, робко переминаясь с ноги на ногу.

— Или, может, должок привез? — тем же ехидным тоном продолжала спрашивать Мелитина. — Неужто разбогател, Модест Донатович?

Гость хмуро молчал. Потом махнул рукой и глухо ответил:

— Какое там! Ты уж потерпи еще с годик, Мелита, вот те крест, отдам. А я сюда в приют за мальчишкой приехал, мальчонка в мастерской нужен. Городские-то не шибко идут, сама знаешь. А здесь... — он быстро взглянул на Артемку. — Ну, а ты чего уши развесил? Подь отсюда! Ты чей будешь-то?

— Оставь, — лениво остановила его Мелитина. — Ничей он, приютский. В монастыре прислуживает.

Артемка уже было переступил через порог, собираясь уйти, когда сзади проскрипел Модест Донатович:

— Постой, я тебе говорю! Тебе сколько платят?

— Да ничего ему не платят, — все так же лениво объяснила Мелитина. — Я же тебе сказала — приютский. За харчи взят.

— Так-так-с, — оживился Багров. — А три рубля в месяц хочешь? Харч мой, да не какой-нибудь там монастырский, а с наваром. А? И работа нетрудная. И к делу пристанешь, а?

Мелитина быстро подняла руку, но тут же опустила ее. Артемка не понял, что она хотела сказать этим движением, — видимо, не желала ссориться с братом. Три рубля! Он почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Никогда он не держал в руках столько денег. А что, если... И мысль словно обожгла его: он накопит побольше денег, узнает, где отец, и поедет к нему или пошлет ему свои накопленные рубли по почте.

Когда Модест Донатович нетерпеливо спросил: «Ну, как?» — мальчик ответил, глядя в сторону:

— Так я что, Ферапонт отпустит ли...

— Это уже моя забота, отпустит или нет. В город поедешь. В городе-то бывал?

— Я питерский, — тихо ответил Артемка.

— Скажи на милость! В общем, сейчас кати отсюда, а завтра приходи, — строго приказал гость.

Артемка взглянул на Мелитину. Та сидела не шевельнувшись. Пожалев о том, что щей сегодня не дадут, он вышел.

* * *

Поначалу Ферапонт не хотел отпускать приютского парнишку. Но Мелитина с вологодским братцем о чем-то поговорили с ним, крепко угостили, и монах сказал Артемке:

— С богом! Считай, что я тебя пропил, мне все одно. Возьми яблок на дорогу и иди! Зима придет — что тебе зимой в саду делать? А люди помирают и зимой, даже поболее! Вот и будешь для них гробы делать, а что?

Покидая монастырский сад, Артемка пожалел, что приходится расставаться с Ферапонтом, к которому он все же успел привыкнуть. Ему было жаль и свою тоненькую яблоньку, жаль, что он не дождался ее первых плодов.