Порядки в полку стали более свободными, и Артем получил возможность чаще бывать у Щербатова. Сегодня дядя Ваня обрадовал неожиданным известием о том, что отец освобожден и едет в Питер. Значит, скоро он будет здесь!..

В городе становилось все тревожнее. Попасть обратно на Выборгскую сторону было нелегким делом. Въезд на мост охранялся казаками, и солдату с винтовкой пройти здесь было рискованно. Он свернул сначала на одну, затем на другую улицу и наконец оказался у Троицкого моста. Артем вспомнил, что неподалеку живет Рогожин, и уже через пятнадцать минут он дергал знакомую ручку звонка.

Открыла Надежда Андреевна; старая женщина ахнула и, схватив его за рукав, втянула в прихожую, торопливо помогла стащить шинель, подтолкнула к кухне:

— Иди, иди. Голодный небось! Солдатские-то харчи впрок не пошли — ой, аж зеленый стал! А мы уж вспоминали тебя, вспоминали.

Артем показал глазами на дверь, ведущую в комнаты.

— Дома?

— Дома. Сидит у него какой-то. В гимназии вместе учились. Мой руки, обедать дам.

Артем вымыл руки и, поглаживая стриженую голову, сел за большой кухонный стол. Надежда Андреевна хлопотала возле плиты и продолжала рассказывать:

— Барин тебя искал, куда-то звонил. Потом вышел сюда да грустно так и говорит: «Сгинул куда-то парень». Я тогда еще озлилась — вот, думаю, неблагодарный какой. А ты, значит, в солдаты? — Женщина тяжело вздохнула. — Такая уж, значит, судьба...

— Не судьба, — улыбнулся Артем, — надо так.

— Чего тебе надо-то? Кровушку хочешь пролить? Или лишку завелось?

Артем рассмеялся. Он пошутил, не зная еще, как отнесутся к его шутке:

— Да вы, тетя Надя, за большевиков! Они тоже против войны.

Надежда Андреевна, задержав над кастрюлей уполовник, повернулась и строго поглядела на Артема:

— А если хочешь, то и за большевиков, вот как. Бывает, подумаю, что Митеньку опять на войну возьмут, так и побежала бы к самому главному. Кто у них главный-то?

— У кого?

— Ну, у большевиков?

— Ленин.

— Вот к нему... Да в ноги бы бросилась — просить, чтоб скорей война кончилась. Чего ты оскалился-то? На́ вот, супу поешь. — И, подумав, вынула из кастрюли и положила в тарелку кусок мяса. — Сегодня с трудом мяса достала.

После обеда разморенный Артем робко спросил:

— Тетя Надя, а нельзя ли... табачку бы мне...

— Курит! — всплеснула она руками. — Научился уже!

Артем курил редко и неумело, скорее подражая взрослым, чем из желания. Но сейчас ему и впрямь захотелось покурить. И он сказал как можно солиднее:

— Так ведь не маленький...

Ахая и качая головой, старушка отправилась в комнаты.

Вернулась она в кухню с Рогожиным. Дмитрий Александрович мало изменился. Лицо его было все таким же гладким, спокойным, только в глазах появилась какая-то новая искорка, придававшая им более живой, чем обычно, блеск. Сдержанно улыбаясь, он снял свое пенсне и, протерев, снова надел его, потом протянул гостю руку:

— A-а, вот ты где, пропащий!.. Всё в солдатском... Куда же ты исчез? Говорил я тебе, Надежда, что отпускать его нельзя было.

— Ну, разве такого удержишь, — махнув рукой, сказала старая няня.

— Все некогда было, Дмитрий Александрович.

— Скажи, пожалуйста, какой занятой стал. Ты отца своего нашел?

— Нет, Дмитрий Александрович.

— Ничего, теперь найдешь. Скоро, надо думать, вернется... Все вернутся. Пойдем ко мне.

Он увел Артема из кухни и у двери в кабинет слегка подтолкнул:

— Входи, входи.

Артем нерешительно вошел. У стола стоял и курил папиросу молодой офицер. Он обернулся на стук двери.

Рогожин сказал Артему:

— Прошу любить и жаловать, друг мой — Володя Зимин. Недавно прибыл с фронта... Вот об этом юноше я тебе, Володя, и рассказывал.

Рогожин, взяв подростка за плечо, подвел его к офицеру. Прапорщик Зимин улыбнулся и протянул солдату руку:

— Здравствуй. Ты что, в запасном полку?

— Да.

— Что у вас там делается?

Артем, поглядев на Рогожина, замялся, но, доверившись открытому взгляду Зимина, сказал:

— У нас, как всюду... Офицеров которых убили, а которых прогнали.

— Кого убили? — нахмурился Зимин.

— Самых зверей.

— А на Знаменской был? Там, говорят, с полицией дрались?

— Да. Они стреляли. Ну и мы тоже.

Рогожин, нервно передернув плечами, отошел к окну.

— Начинается! Опять кровь... Я больше всего боялся этого. Опять сироты, вдовы... Свои своих убивают. Чудовищно. И это — светлая революция! Очищение!

— Нет, возмездие, — перебил его Зимин.

— Ну да, возмездие! Поверь, мне не жалко царя и его семейку, но боюсь всероссийского безумия. В конце концов у меня тоже золотые погоны, и дворянский титул, и даже поместье. Не пойми меня неверно: мне не жаль ни титула, ни поместья. Мне тяжело, что есть пропасть между нами и ими, через которую нам не перешагнуть. Ты скажешь, что ты перешагнул? Не обижайся, друг Володя, но ведь...

— Ты хочешь сказать, что я не дворянин, а отец у меня — инженер, и только. И никаких традиций. И что я большевик...

Они, должно быть, продолжали спор, который прервали с приходом Артема. Сейчас они словно забыли, что здесь есть третий.

— Вот ты весь в этом, Митенька, — запальчиво продолжал Зимин. — И все твои шатания-болтания здесь. Ах, кровь проливают! А сколько лет — да что лет — веков! — цари проливали народную кровь? И город-то наш на крови построен! Забыл? Тогда вспомни девятое января. Дворцовую площадь царь чьей кровью полил?

— Помню. Как не помнить...

Не в силах забыть. Понял?

Зимин вскочил со стула, прошелся по кабинету:

— Блока и я люблю, Митя. Замечательные стихи пишет! Вот кто чувствует Россию — Блок. А все же — мистик.

— Блок — поэт божьей милостью.

— И все же...

Рогожин криво усмехнулся:

— Вот видишь — и здесь мы с тобой расходимся...

Зимин промолчал. Потом повернулся к Артему:

— Ты в полк? Пошли вместе. Я провожу тебя через мост.

Надевая в прихожей шинель, Зимин негромко сказал Рогожину:

— Так ты все-таки подумай! Революция только начинается... Подумай обо всем, Митенька.

Рогожин молчал.

Надежда Андреевна помогла Артему застегнуть шинель, оправила сзади складки; перекрестив сироту, встала в уголок, скорбным взглядом проводила к двери...

В полку было безлюдно. Внизу, пригревшись возле печки, дремал Сенька. Артем толкнул товарища, и тот сразу раскрыл глаза, потянулся, точь-в-точь как кошка, и сказал, зевая:

— А-и-и-и жрать охота! У тебя ничего нет?

— Как это нет!

Выворачивая карман, Артемка вытащил кусок хлеба, разломал его и бо́льшую половину протянул другу. Семен жадно откусил и стал жевать.

— Вот спасибо! Молодец! — Он подозрительно взглянул на Артема. — А ты откуда его взял? Вроде, хлеб не солдатский.

— Ешь, ешь, — успокоил его Артем. — Я в доме одном богатом был. Ну, у Рогожина.

— Это офицерик-то твой? А я думал — его прикончили!

Медленно, с наслаждением жуя хлеб, Сеня бросал на друга многозначительные взгляды, а когда кончил есть, взял его под руку и отвел в угол комнаты. Оглянувшись по сторонам, тихо сказал:

— Хочешь знать важную новость? Писарь мне проболтался: наш полк хотят на фронт угнать. Я подумал сначала — врет, но вроде бы нет. Чтобы проверить его, я сказал: не может, мол, того быть. А он мне: «Сам приказ читал». Видишь... А ты говоришь: революция, революция! Если революция, то почему войну не кончают?

Артем не знал, что ответить товарищу. И в самом деле: зачем понадобилось посылать запасной полк на фронт? Все хотят мира, а новые правители продолжают вести войну.

Артем нагнулся к товарищу:

— Знаешь что? Надо сообщить об этом в комитет. Там разберутся. Как думаешь?

— Ага. Комитет разберется.

* * *

В один из мартовских дней Артема вызвали в дежурку к телефону. Взволнованный прибежал он туда. До сих пор ему не приходилось самому разговаривать по телефону. А тут вдруг вызов!

— Ты чего мешкаешь? — набросился на него дежурный. — Тебя из комитета требуют. Поторапливайся!

— Какого комитета? — удивился Артем.

— Почем я знаю! — озлился дежурный. — Объясняй тут! Сказано, позвать Клевцова — и всё!

Клевцов подошел к телефону, робко взял трубку, услышал короткое:

— Клевцов?

— Так точно!

— Артем Клевцов?

— Так точно!

— Тебе надо явиться немедленно в Петроградский комитет. Не знаешь где? На Петроградской стороне...

Артем отправился. С ним пошел и Сенька. Они вместе вышли за ворота и свернули на набережную, занесенную снегом. К заводу шла смена, и Артем пристально вглядывался в серые, угрюмые лица рабочих.

— А чего им радоваться-то, — сказал Сенька, как бы отвечая другу на невысказанный вопрос. — Царя сбросили, а хозяева всё те же. И у них, и у нас. Все как было!

— Не все осталось по-старому. Есть Советы. Есть Петроградский комитет. Вот придем, расскажем насчет полка. Только верное ли это дело? — усомнился Артем. — Скажешь — и попадешь впросак. Нехорошо будет...

— Дело верное, говорю тебе, — твердо сказал Сенька.

Перейдя Гренадерский мост, они спросили у прохожего, как пройти в Петроградский комитет. Тот передернул плечами:

— В большевики записываться идете? Ищите сами.

— Вот гад, — Сеня сплюнул. — Из буржуйчиков, видать.

В вестибюле дворца балерины Кшесинской швейцар в ливрее с пышной бородой равнодушно оглядел их бесцветными глазами и отвернулся.

— Тоже гнида, — сказал Сенька. — Не любит! Смотри, не любит! Холуй! Заменить, наверное, забыли.

Друзья поднялись на второй этаж. Там они увидели Щербатова, который разговаривал с худощавым человеком в пенсне. Человек этот что-то горячо и требовательно говорил собеседнику, тот кивал головой.

— Откуда? — спросил человек в пенсне, окинув юных солдат внимательным взглядом.

Артем объяснил.

— Какое дело у вас?

Сеня откашлялся и бодро сказал:

— Важное дело, товарищ. Что это творится на свете, не понимаем! Революцию сделали, а порядка все нет! Так нельзя!

Человек в пенсне — позднее Артем узнал, что это был Антонов-Овсеенко, — с удивлением посмотрел на молоденького рыжего солдата и, слегка пожав плечами, переглянулся со Щербатовым. Тот улыбался в усы.

— А что вы имеете в виду, товарищ?

Сеня продолжал в прежнем бодром тоне:

— А то, что пора с этим кончать. Кому нужна война? Буржуям и банкирам. Наша кровь — их денежки! Наш полк отправляют на фронт, а мы не хотим быть пушечным мясом. Долой мировую буржуазию!

Антонов-Овсеенко как-то странно гмыкнул.

— Ах, вот вы о чем. Вы из запасного полка?

Сеня отчеканил по-солдатски:

— Так точно!

— Ладно, тогда пойдем. С таким человеком и поговорить интересно. — Антонов-Овсеенко подмигнул Щербатову, кивнул Артему и отошел с Сенькой куда-то в сторону.

Артем остался со Щербатовым.

— Ну, Артем, есть у меня для тебя хорошая новость, — сказал дядя Ваня и широко улыбнулся. — Большущая новость!.. Идем!

Они пошли по небольшому коридору, стены и потолок которого были отделаны резным дубом.

— Смотри, какие искусные мастера все это сработали, — сказал Щербатов, оглядывая резьбу. — Ведь красиво, замечательно!.. Всякий раз, проходя мимо, любуюсь!

Артем не ответил, он думал о том, какую же это новость мог приготовить для него Иван Васильевич.

Вошли в большую, шумную, наполненную людьми комнату. Повсюду здесь стояли и беседовали вооруженные солдаты, матросы, рабочие. Какие-то люди вносили тючки с литературой, пачки с листовками, газетами и укладывали их вдоль стен. Другие раздавали литературу рабочим и солдатам, которые сразу же уходили.

Подойдя к одному из столиков, возле которого шла раздача литературы, Иван Васильевич показал Артему на рослого человека в сером толстом свитере и валенках.

— Ну что, узнаешь?

Что-то дрогнуло в Артеме. «Кто это?.. Не может быть. Неужели отец?»

Но вот этот рослый человек в грубом свитере повернул к ним голову: увидев Щербатова, он сразу же перевел взгляд на Артема и спросил:

— Он?

— Он, — ответил Щербатов, потеребив усы. — Принимай.

— Толково! — воскликнул Клевцов-старший. — А ну, товарищи, дайте с сыном поздороваться, — сказал он столпившимся вокруг стола. — Проживал я в местах не столь уж близких.

Кое-кто рассмеялся. Посыпались вопросы. Щербатов, нахмурившись, сделал резкое движение рукой, означавшее: «Расходись... дело такое».

Люди, поняв, быстро отошли в сторону.

Клевцов-отец кинулся к Артему, притянул его к себе, расцеловал, похлопал по спине.

— Ну что, сынок, встретились... Я знал, что так и будет. Натерпелся, верно, без меня... — Взяв Артема за плечи, Клевцов всматривался в его лицо. В глазах отца появились слезы. — Сиротой вырос... но ничего, все к лучшему...

Артем молча улыбался. Он смотрел на этого пожилого, грубоватого, рано начавшего седеть человека и все никак не мог свыкнуться с тем, что случилось. Сколько лет мечтал он об этой встрече!

Разговор их прервал подбежавший рабочий.

— Это ты распределяешь литературу? — обратился он к Клевцову. — Опять нам недодали! Я же объяснял в прошлый раз — не три, а пять пачек...

Отец принялся успокаивать обиженного, но тут к ним подошел Щербатов.

— Вот что, милок, — обратился он к рабочему. — Чего тебе от него надо? Не видишь разве — человек с сыном встретился. Подождет твоя литература. Понимать надо — с сыном!

— С сыном? — рабочий растерялся, потом, оправившись, протянул Клевцову руку. — Поздравляю! Извини меня, дурака... А литературку я все же у вас получу! — добавил он, обратившись к Щербатову.

— Пойдем, пойдем, я тебе выдам, — примирительно проговорил Щербатов. — Ну, а ты, Клевцов, уходи отсюда, а то тебе покоя не будет. Заменим тебя... Артемка, уводи отца!

Клевцов обнял сына за плечи и пошел с ним к выходу.

* * *

Они вышли на Выборгскую сторону, на Лесной проспект, где в хорошем доме, в большой барской квартире отцу дали комнату. Был ясный мартовский день, солнышко уже заметно пригревало. Пахло весной... Вокруг шла обычная городская жизнь — быстро шагали по панели озабоченные делами питерцы, дребезжали по булыжнику пролетки, на крутом повороте к Сампсониевскому мосту визжал трамвай. Отец, одетый в новую теплую куртку и пышную меховую шапку, то и дело поворачивал лицо к солнцу и блаженно щурился, молчаливо наслаждаясь хорошим мартовским днем.

— Ну, рассказывай, сынок, как ты без меня жил. — Клевцов взял Артема под руку.

Артемка начал рассказывать. Жизнь его казалась ему неинтересной, вспоминать постылые, унизительные дни в приюте, потом в монастыре и у Багровых было скучно и противно, но он понимал, как хотелось отцу обо всем узнать, и поэтому старался говорить подробнее. Отец иногда прерывал его короткими замечаниями и вопросами. Так прошли они Дворянскую, Сампсониевский мост и вышли на Нижегородскую.

— Вот что, милок, — отец остановился, — зайдем-ка мы с тобой в трактир. Дома у меня еще полный беспорядок и ничего не приготовлено. Чайку попьем и закусим. Согласен?

— Конечно, отец!

Они зашли в ближайший второразрядный трактир на Лесном проспекте. Их приход был замечен. Стоявший недалеко от входа плотный человек с рыжей бородкой, одетый в белую, не первой свежести поварскую куртку, воскликнул:

— Кого я вижу! Вернулся, значит...

— Здравствуй, хозяин.

— Не сладко было?..

— Что уж хорошего!.. А ты, я вижу, все такой же. Думал, за это время ты на Невском ресторан успел выстроить. А тут — все то же. Смотри, и граммофон нетронутый стоит...

Хозяин рассмеялся мелким смешком.

— Какое там! Не те времена. Не до жиру — быть бы живу.

— Времена неплохие, напрасно хаешь... И еще лучше будут!

Они сели за столик. Сидевший неподалеку человек в кепке, увидев их, приветственно вскинул руку:

— Василию Николаевичу! С приездом!

— Здравствуй, Фаддеич! Как живешь?

— С божьей помощью и хозяйскими милостями.

— Неважно, значит... Ну, а дочку выдал замуж?

— А как же! Скоро внучек будет... А это с тобой не сын ли?

— Сын.

— Хорошо. Поздравляю!

— Спасибо, дорогой... Ну, Артем, — обратился Клевцов к сыну, — что есть будем? Вижу, застеснялся чего-то. Дорого? Думаешь, как бы отца в расход не ввести? Выбирай, чего хочешь. На первое время деньги найдутся. Что их, керенки, в кармане прятать.

Они взяли селянки, заказали по стакану хорошего вина.

Вокруг шумел народ. Посетителей было много («Верно, сегодня — получка», — подумал Артемка) — большей частью рабочие с ближайших заводов.

— Эй, хозяин! — крикнул кто-то из глубины зала. — Давай музыку!

Буфетчик подбежал к граммофону, стоявшему недалеко от стойки на покрытом бархатной скатертью столике. Захрипела пластинка, по залу разнесся глухой голос:

Артема кто-то тронул за плечо. Он обернулся — за его стулом стоял Лапшин и улыбался во весь рот.

— Ну, солдат, нашел отца?

Лапшин обнял вскочившего со стула Артема, крепко тряхнул руку отца. Он уже раньше виделся с Клевцовым.

— Откуда ты взялся, старик? — спросил Василий Николаевич.

— Сидел я с приятелем. Вижу, вы меня не хотите замечать, вот и решил навестить... — Лапшин рассмеялся.

Клевцов придвинул для него стул.

— Садись с нами, друг! — Он подозвал официанта: — Еще одну селянку и порцию вина, да скорей...

Когда все было принесено, выпили и принялись за еду. Аккуратно брали скупо нарезанный тонкими ломтиками хлеб.

— Слушай, Василий, — заговорил первым Лапшин, — не успел я тебе сразу сказать об этом... Надо нам Артемку из полка забрать. Хватит ему в солдатах околачиваться.

Клевцов одобрительно кивнул головой и посмотрел на сына.

— Верно. Надо тебе, Артем, о специальности подумать. Да и незачем тебе было надевать шинель...

Артемка вспыхнул:

— А разве я хотел уходить с завода! Вот и дядя Саша подтвердит.

Он рассказал отцу историю с управляющим. Клевцов с большим вниманием выслушал рассказ, сочувственно усмехнулся:

— Я и не знал про твои геройства... А где теперь этот управляющий?

Лапшин поднес ко рту развернутую ладонь и, сложив губы трубочкой, сильно дунул на нее.

— Вот где.

— Понял. Вместе с Николашкой отправился, как говорят, на свалку истории. Ну, а как его заместитель?

— Тот совсем по-другому держится. Шпиков не приглашает, а все же себе на уме.

— Значит, я на завод вернуться могу! — обрадованно воскликнул Артем.

— Конечно. И даже должен. Зря, что ли, я тебя обучал своему ремеслу... Ты знаешь, что такое фрезеровщик?

Клевцов-старший улыбнулся:

— Знаем, Саша, знаем...

Он предвидел, что Лапшин, попав на своего любимого конька, по обыкновению начнет сейчас безудержно расхваливать свою профессию.

Так оно и случилось.

— Человек должен иметь профессию, — заговорил дядя Саша, обращаясь больше к Артемке, чем к отцу. — А что такое солдат? Пиф-паф — только это и знает. А вот фрезеровщик — это мастер, это не всякий сумеет, это тебе не «левой-правой». Тут учиться надо, руки нужны!.. Артистом нужно быть.

— Профессия у тебя хорошая, Лапшин, да и все профессии хорошие... — сказал Василий Николаевич. — А все же солдат ты недооцениваешь. Солдаты разные бывают, и стреляют они по-разному...

— Может, ты и прав, — хмуро сказал рабочий, недовольный тем, что его перебили, — а все же лучше бы солдат совсем не было.

Отец поднялся со стула:

— Нам пора... Пойдем, Артемка, нам с тобой поговорить есть о чем... Спасибо, Саша, за совет, скоро увидимся.

— Сделаем из Артемки человека! — уверенно сказал Лапшин, хлопнув своего ученика по плечу. — Приходи ко мне, всегда приму!..

Клевцов и Артем пошли к выходу, стали одеваться.

Их догонял гнусавый голос разбитого трактирного граммофона: